Неразлучники

      Гент встречает Сонхуна затянутым густыми серыми тучами небом и проливным дождем, словно бы демонстрируя свое отношение к тому, кто много лет назад бессердечно покинул его, а теперь вдруг вознамерился нанести праздный визит. У самого «беглеца» внезапное возвращение тоже не вызывало бурного воодушевления: уж слишком отчаянно он когда-то отсюда удирал, слишком яростно рвал все связи. Однако, как заверяют некоторые мудрецы, время лечит, и настал его черед примириться с прошлым, распрощаться с былыми обидами и, облегчив душу, начать новую главу своей жизни.       С трудом лавируя по затопленным водой узким каменным улочкам, он кое-как добрался до нужного дома, примостившегося в переулке у канала Лис. Он выскакивает из машины, и пока возится с багажником, пытаясь достать громоздкий кожаный чемодан, успевает вымокнуть чуть ли не насквозь. Затем он волочит свои пожитки вверх по винтовой лестнице аж на третий этаж, чтобы уж точно предстать перед хозяевами в своем лучшем, запыхавшемся и встрепанном, виде. Тяжелую деревянную дверь отворяет женщина с младенцем на руках, в которой Сонхун тут же узнает свою младшую сестру Николь.       – Сонхун! – на ее губах возникает мимолетная удивленная улыбка, будто бы его появление здесь – настоящая неожиданность, и это не она увещевала его всеми правдами и неправдами приехать погостить. – Oh mon Dieux, ты же весь мокрый! Проходи скорее.       Она пропустила брата внутрь и, выцепив из кипы, должно быть, чистого белья полотенце, бросила им в него. Что ж, спустя столько лет хотя бы ее привычка швыряться в него вещами не изменилась.       – Ты, наверное, проголодался с дороги? Сейчас будем ужинать, – сказав это, Николь тут же ускользнула на небольшую, захламленную кухню, где на плите бурлило и клокотало то, что по насыщенному пивному запаху Сонхун сразу определил, как фламандское рагу.       – Может, тебе нужна помощь? – поинтересовался он, рассматривая царящий вокруг беспорядок – рассыпанные по тумбочке специи, гора немытой посуды в раковине, овощные очистки на разделочный доске. Впрочем, он и сам, как человек творческий, привечал способствующий полету фантазии хаос, а в быту был, скорее, безалаберным неумехой, чем дотошным аккуратистом.        – С каких это пор ты научился готовить, братец? – Николь задорно усмехается, ловко помешивая томящееся в кастрюле варево. – Разве у вас во Франции едят что-то кроме круассанов да багетов с камамбером? – она рассмеялась собственной шутке, и младенец на ее руках недовольно захныкал – Ну-ну, Луиза, не плачь. Похоже, она на стороне своего «французского» дяди.       Сонхун наблюдал за тем, с какой нежностью Николь баюкала этот крошечный, заливающийся пронзительными рыданиями комочек, поражаясь ее безграничному терпению. Он же едва подавлял желание заткнуть уши и сбежать куда подальше от этого в высшей степени раздражающего звука. Как хорошо, что гомосексуальность оградила его даже от потенциального шанса обзавестись таким маленьким орущим монстром.       – Фридрих! – закричала вдруг сестра, заставив Сонхуна вздрогнуть. – Кончай перебирать свои бумажки и помоги мне с Луизой!       Из комнаты в противоположном конце коридора вышел мужчина, рослый и худощавый, с блондинистой шевелюрой и пышными усами. Подойдя ближе, он смерил гостя оценивающим взглядом, а затем, словно бы нехотя, протянул ему руку, которую Сонхун пожал в знак приветствия.       – Рад, наконец, познакомиться с блудным братцем моей жены, – пробурчал он вроде бы по-французски, но говоря при этом со странным, то ли немецким, то ли голландским акцентом. – Прошу прощения за бардак.       – Ничего, у меня дома не лучше, – примирительно отвечает Сонхун. – Это даже добавляет шарма.       Фридрих угрюмо хмыкает, видимо, не разделяя его мнения, и, забрав плачущего младенца у Николь, удаляется прочь. Временно избавившись от ребенка, сестра довольно потягивается, разминая затекшие мышцы.       – Ты не обращай на него внимания. У него проблемы на работе, вот он и ворчит. А так Фридрих очень добрый и веселый.       Сонхун кивает, хотя верится ему в это с трудом: было в муже его сестры нечто чопорно-германское, что напрочь лишало того способности к искреннему, французскому сумасбродству. Но кто он такой, чтобы осуждать чужой выбор, сам будучи полным неудачником в делах амурных? Пусть каждый набивает собственные шишки.       Они с Николь вместе хлопочут на кухне почти как в далеком детстве, накрывают на стол, расставляя тарелки с дымящимся ароматным рагу, овощной салат, корзину, полную свежайшего хлеба. Неловкость слегка отступает перед рутиной повседневной суеты.       – Быстро мы управились... – сестра утерла выступивший на лбу пот. – Сейчас растолкаем близнецов и будем ужинать.       Она деловито направилась к окну и, распахнув тяжелые жаккардовые занавески, представляет неподготовленному взору Сонхуна нечто поистине прекрасное. На широком подоконнике, средь бархатных подушек лежали двое хрупких подростков. Нет, даже не так – двое зеркальных, абсолютно идентичных существ. Они прижимались друг к другу, сплетались телами так тесно, что было непонятно, где заканчивается один и начинается другой.       – Ники, Рики! – Николь бесцеремонно вторгается в их блаженное уединение. – Поздоровайтесь с дядей Сонхуном.       Близнецы медленно, лениво приходят в движение и синхронно, словно по какому-то внутреннему сигналу, поднимают головы. Пшеничные волосы их слегка взъерошены, на щеках тлеет едва заметный румянец, темные глаза смотрят на гостя с сонным безразличием. Сонхун не может отвести от них изумленного взгляда. Конечно, он видел братьев и раньше – на редких фотографиях, что доходили до него в письмах, но те отчего-то не передавали ни их поразительной красоты, ни их совершенной, даже какой-то мистической одинаковости.       – Здравствуйте, – произносят они в унисон; их голоса сливаются в один, приятный и звучный.       Затем мальчишки снова опускаются на подушки, обнимают друг друга за талию, намереваясь вновь погрузиться в совместную дремоту (или чем они занимались до того, как раздвинутые шторы явили их миру?). Однако Николь твердо вознамерилась воспрепятствовать их планам.       – Ну уж нет, встаем и садимся ужинать. Никаких отговорок.       Сонхуну хочется остановить ее от столь наглого вмешательства в нежную близнецовую идиллию и побежать за спрятанной в чемодане ручной камерой, дабы заснять эту в высшей степени искусную и завораживающую картину. И почему он сразу не взял ее в руки? Будучи режиссером и по профессии, и по призванию, он всегда таскал с собой камеру как раз на случай мимолетных, но живописных кадров. А здесь такой момент... По крайней мере, он сбережет его в памяти.       Признаться, еда, несмотря на старания Николь, занимает Сонхуна ничтожно мало: все его внимание сосредоточенно на Рики и Ники. Они уселись рядом, вплотную пододвинув стулья и, зачерпнув ложками рагу, принялись кормить друг друга.       – У нас же гости, – сетует Фридрих, разливая по стаканам красное вино. – Вы можете хоть раз поесть как нормальные люди, а не как... – его фраза обрывается раздраженным, бессильным вздохом.       Братья игнорируют его замечание, продолжая свой застольный ритуал. Очевидно, подобное случается не впервые: и настойчивая двойственная автономия близнецов, и тщетные попытки взрослых оборвать ее давно стали привычными.       – Расскажи нам о своем последнем фильме. Он же вышел весной, так? – неуклюже меняет тему Николь. – Как он называется?       Сонхун рассеянно кивает.       – Да, в апреле... Называется «La chanson de sang».       – Звучит очень занятно. Он про войну? – сестра изображает подобие заинтересованности, хотя кино ее увлекает не больше феноменологии какого-нибудь Гуссерля или устройства дизельного двигателя.       В этом еще одно их фундаментальное, непреодолимое различие. Сонхуна всегда очаровывал кинематограф. Запечатленная на пленку эссенция жизни, реальной или вымышленной, бесконечный калейдоскоп самых разнообразных историй и судеб, рассказанный с помощью кадров. Сон наяву, где режиссер правит балом – подбирает актеров, играет с сюжетом, меняет декорации, воплощая в реальность свои самые смелые и потаенные фантазии. Разумеется, речь шла о кино авторском, не претендующем на широкий прокат и коммерческий успех, а призванном будоражить умы (а иногда и плоть) тонких ценителей в маленьких камерных залах. Только такие фильмы Сонхун смотрел и только такие фильмы он снимал.       – Нет, про любовь. Про то, как вампир влюбляется в прекрасного юношу... и тоже обращает его в вампира, чтобы быть с ним вечно.       Фридрих, не будучи любителем высокого искусства, прыснул со смеху, разбрызгивая капли рагу по столу. От уничижительного комментария его удерживает лишь суровый, жандармский взгляд Николь.       – Н-да... Я слышал, что ты человек... специфичных вкусов, – он громко прочищает горло. – И фильмы, значит, тоже про «своих» клепаешь.       – Да, я снимаю о том, что мне близко, – холодно ответил Сонхун. – А иначе зачем вообще снимать, если не вкладываешь в творение душу?       Ему казалось, что он перерос ту наивную пору, когда любое негативное высказывание относительно «неправильной» ориентации серьезно задевало его хрупкую тогда самооценку, однако нахождение в родном городе, в квартире, где он вытерпел столько издевок, вновь сделало его уязвимым ко всякого рода насмешкам. Сколько бы ни прошло лет, детские травмы неистребимы и остаются нашими вечными спутниками до самого смертного одра.       Стремясь отвлечься от удручающих мыслей, Сонхун вновь переводит взор на близнецов: те словно бы пребывают в собственном мире, безразличные к напряжению и неловкостям этого нескладного семейного ужина. Они потчуют друг друга сыром, так, что влажные губы касаются пальцев, смыкаются вокруг подушечек мимолетными поцелуями. Есть в этом невинном обмене нечто невыносимо интимное, откровенное, требующее немедля отвернуться дабы не нарушить личных границ, но Сонхун неспособный удержаться, следит за каждым их жестом и взглядом, до тех пор, пока они молча не встают из-за стола и синхронно удаляются, исчезая за одной из дверей. Отец семейства, за обе щеки умяв свою порцию и пробурчав под нос что-то про работу, вскоре тоже уходит восвояси.       – Прости. Наверное, не так ты себе представлял наше воссоединение, – Николь выглядела столь виноватой, что у Сонхуна не хватило бы дерзости сыпать на нее пустыми упреками.       – Все замечательно. Твоему мужу я бы не понравился в любом случае. А дети у тебя чудесные. И крошка Луиза, и близнецы... Ники и Рики… – он чувствует, как голос его чуть подрагивает от нескрываемого восторга, – ... просто поразительные. Я никогда не видел таких одинаковых мальчишек. Они... они будто одно существо, разделенное на два тела.       Абсолютным, искренним своим восхищением он, видимо, ненароком задел сестру за живое, потому что она заметно нахмурилась и скрестила руки на груди.       – Я и сама зачастую их не различаю, – признается она беспомощно. – И они совсем не хотят мне помогать. Требуют, чтобы все было одинаковое – одежда, стрижки, школьные принадлежности. Стоит позвать одного, они приходят вдвоем. Это же ужас какой-то! Мы уже даже их общих именем зовем, «Рики-Ники».       – Это же так... красиво, – возражает Сонхун. – Представляешь, иметь рядом свою точную копию, которая разделяет все радости и невзгоды.       Николь нервно вздыхает, отхлебывая щедрый глоток вина.       – Тебе это только кажется. Они не идут ни на какие уступки. Все время вдвоем, держаться за руки, даже спят вместе. Мы пробовали как-то их уложить по разным кроватям – истерика была на всю ночь. А они ведь уже не малыши, это ненормально... – она осуждающе цокает языком. – Настоящие les inséparables.       «Ненормально» – как часто Сонхун слышал это слово в свой адрес. Он моментально вспыхивает к близнецам горячей поддержкой, желанием защитить, оправдать их близость.       – Думаю, ты к ним несправедлива. В крепкой родственной любви нет ничего дурного.       Николь качает головой.       – Ты слишком романтичен. Это все твои фильмы и Париж. В настоящей же жизни подобная привязанность может стать губительной, – она устало массирует пальцами виски, и только сейчас Сонхун подмечает пересекающие ее лоб тонкие морщинки. – Кстати, о Париже. Ты обещал погостить у нас хотя бы неделю. Надеюсь, не собираешься сбежать пораньше, братец?       Сбежать? Еще днем, пока он петлял по узким, омываемым проливным дождем улочкам Гента, более всего он мечтал скорее уехать обратно в теплый, солнечный Париж, подальше от мрачных родных краев. Однако знакомство с Рики-Ники в корне изменило его планы. Сонхун ни за что не вернется, не познакомившись с мальчиками поближе, не запечатлев на камеру их удивительную «парную» магию. Пусть придется терпеть детский плач, докучливое ворчание Фридриха, спать на старом неудобном диване в гостиной – он готов на все, лишь бы получше узнать их чарующую близнецовую любовь.

***

      Со следующего дня Сонхун, вооружившись камерой, приступает к охоте, и целью своей он выбирает самых редких и экзотических пташек – очаровательных племянников-близнецов. Те не слишком удостаивают его вниманием, как, впрочем, и всех прочих жителей дома, предпочитая компанию исключительно друг друга. Охваченные каникулярной праздностью, Ники и Рики проводят время в отдыхе и играх – строят крепости из конструктора, гоняют по полу машинки, выводят карандашами причудливых, красочных зверей в альбоме, причем рисунок одного обязательно повторяет рисунок другого, словно бы даже здесь, в вымышленном мире бумажных джунглей, они не потерпят «непарности».       Утомленные активными развлечениями, после Ники и Рики устраиваются на кресле в гостиной, переплетаясь голыми ногами, соприкасаясь всеми возможными частями тела, будто бы даже сантиметр расстояния убьет их. Сонхун непрерывно снимает, жадно ловит каждое их движение, будь то легкое поглаживание, тесное объятие, едва слышный, неразборчивый шепот, произнесенный прижатыми к уху губами. Но даже говори они в полный голос, слов было бы не разобрать, потому что эти прелестные, неземные создания меж собой говорили на языке отличным от тех, плоских, тщательно структурированных и потому до отвращения скучных языков, коими довольствовались обычные люди.       Они предпочитали изъясняться невесомыми намеками, чуть заметными улыбками, взглядами, пристальными или мимолетными, украдкой брошенными из-под пушистых ресниц. Их способ общения – это музыка ветра, шелестящего ветвями вековых деревьев, его нельзя перевести, нельзя пересказать, можно лишь благоговейно внимать, силясь угадать смысл. Сонхун пытался расшифровать заклинаниях их жестов, проникнуть в тайны междометий, различить нюансы интонаций, но всякий раз понимал, что это не поддается никакому «непарному» разуму. Речь близнецов уникальна и трансцендентна, так как проистекает из глубинной, сформировавшейся еще во чреве матери связи, и те, кто не разделил с ними сей уединенной обители, могли не надеяться познать ее секретов.       Однако было и то, что близнецам до конца утаить не удавалось – не от цепкого, внимательного взора Сонхуна. Темные, что ночь, глаза, горящие невыразимым желанием, тягучую томность прикосновений, спрятанную меж ребяческих забав и невинных игр. Он и сам заметил это, лишь просматривая пленку. Ники и Рики лежат на цветастом ковре гостиной, их бедра плотно прижаты и кажется, будто они едва-едва трутся друг о друга, столь медленно и деликатно, что даже самый закоренелый пуританин навряд ли бы заподозрил их в непристойном. Сонхун прокручивает запись еще раз и еще, дабы убедиться, что случившееся – не плод его не в меру богатого, эротизированного воображения.       И все же... Что, если он видит, только то, что хочет видеть? Что, если их парность – обыкновенная братская близость, а не то неистовое, плотское притяжение, что чудится ему в каждом их «случайном» взаимодействии?       Так или иначе, близнецы не устают подпитывать его уверенность: быстрый, словно падающая звезда, поцелуй в уголок рта, бледный след от укуса на колком плече, ладони, забирающиеся под ткань футболок – во всем этом столько страсти, столько древней, дословесной нежности, что сомнения испаряются сами собой.       Догадки его подтверждаются одной из прохладных июньских ночей, когда Сонхун, мучимый бессонницей и ломотой в спине (будь трижды проклято то пыточное устройство, что его сестра опрометчиво величает диваном), собирается утолить так некстати пробудившийся голод. Как же хорошо, что он не оставил приобретенной еще в студенческих общежитиях привычки красться на цыпочках и заглядывать в комнаты, словно трусливый воришка, прежде чем войти, потому что теперь она открывает ему невероятное: Рики и Ники освещенные (а может быть и «освященные», ведь происходящее меж ними иначе, чем божественной благодатью назвать было нельзя) серебристым светом луны. Они жмутся друг к другу, а губы их сходятся в жарких поцелуях с тихим влажным причмокиванием.       Сонхун не смеет пошевелиться. Он поражен этой красотой, бесстыдной чистотой их «парного» желания, одержимостью, что почти сливает их тонкие тела воедино.       – Mon doux... mon amour... – шепот братьев прерывается томными стонами, руки нетерпеливо скользят по промежности, словно они готовы предаться любви прямо здесь, на кухонном полу, однако осторожность все же берет верх, и близнецы, шлепая босыми ногами, устремляются в свою спальню, не размыкая объятий.       Сонхун еле успевает шмыгнуть в гостиную. Сердце его бешено колотится, он чувствует острое возбуждение и невыразимую благодарность за то, что удостоился чести быть свидетелем этого совершенного, «парного» вожделения, что, несомненно, перейдет в исступленное соитие теперь, когда они в безопасности своей комнаты. Как же ему хочется проникнуть туда, увидеть, заснять все до последнего вздоха!..       Но подобраться к ним, не спугнув, – задача не из простых. На удивление извечная его спутница – камера, – сильно ему в этом помогла.       – Почему ты постоянно нас снимаешь? – интересуется один из братьев, пока другой буравит дядю пристальным взглядом.       Сонхун, пойманный с поличным, теряется, не зная, как лучше облечь всю одолевающую его бурю эмоций в слова.       – Потому что вы... особенные, – говорит он, стараясь не расплескать переполняющее его восхищение через край. – То, насколько вы одинаковые... насколько «парные», кажется мне волшебным.       Мальчишки переглядываются, словно бы не ожидая услышать такое из уст взрослого, которые обычно только и пытались, что разбить близнецовую ячейку, а затем лица их загораются радостью и какой-то затаенной гордостью.       – Мы и правда одинаковые, – один из братьев (Рики? ему Сонхун приписывал чуть более активное, дерзкое поведение) довольно приосанивается, а другой ласково проводит ладонью по его щеке и вниз, пока не цепляет пальцами пояс шорт.       – Да... везде-везде одинаковые, – они оба заливаются смущенным румянцем, глаза их вновь блестят чувственной, неукротимой жаждой друг друга. – И нам это нравится.       Сонхуна обдает жаркой волной похоти. «Покажите», так и рвется наружу, но вовремя удерживает себя от сего поспешного порыва, хотя легко представляет, как близнецы неспешно стягивают футболки, исследуют идентичные тела, сравнивают вставшие члены... Он встряхивает головой, неохотно возвращаясь в реальность.       – Это прекрасно. Не позволяйте никому убедить вас в другом. Вы – настоящее чудо, – он искренен в своей поддержке, и братья, словно бы нутром почуяв это, счастливо улыбаются.       Этот маленький доверительный разговор открывает для Сонхуна врата в Рай. Быстро поняв, что дядя избрал их «парную» сторону, мальчишки чуть расслабляются, позволяют себе больше при нем и при всевидящем объективе его камеры. Теперь его восхищенному взору все чаще предстают их сокровенные нежности, их исполненные страсти прикосновения, недоступные иным взрослым. Иногда они даже ненадолго впускают его в свой мир: он рассказывает им о кино, о музыке, о мастерах прошлого, что не преминули бы запечатлеть их двойственную красоту в вечности.       В редкие погожие дни Сонхун ведет близнецов гулять по Генту. В одинаковых бежевых шортах и желтых поло они скачут по брусчатым тропинкам, словно два беззаботных солнечных зайчика. Он бы хотел сказать, что в детстве делал это с таким же искрометным весельем, но даже тогда узкие, умощенные камнем улочки виделись ему запутанным лабиринтом. Зайдешь слишком далеко – заплутаешь и сгинешь, повернешь не туда – и наткнешься на свирепого рогатого минотавра. Как и в любом маленьком городке, повсюду здесь были знакомые лица, сплетни и пересуды, отторжение любой инаковости в угоду добрососедскому конформизму. Сонхун здесь тосковал, задыхался и мечтал уехать туда, где нет давящих серых стен, вечно пасмурного небосклона, осуждающих взглядов и шепота за спиной. Однако, смотря на Рики и Ники, ему думалось, что если бы у него был тот, с кем он ощущал душевное единение, неизменная вторая половинка, то ему не пришлось бы столько лет скитаться по чужим краям в поисках дома.       Мальчишки резвятся, с любопытством заглядывают в крошечные сувенирные лавочки ютящиеся вдоль Graslei, рассматривают разномастные магнитики и открытки, пока Сонхун, словно верный страж, неотступно следует за ними с мечом-камерой наперевес. Цены тут чрезмерно завышены (кто упустит шанс нажиться на туристах?), но он все равно покупает своим прелестникам миниатюрные модельки кораблей и плюшевых собачек с шарфиками цвета бельгийского флага, лишь бы увидеть расцветающие на их лицах счастливые улыбки.       Дальше они, прельщенные сладкими ароматами, заходят в джелатерею, где братья берут по шарику ванильного мороженого. Они с аппетитом лакомятся им, угощают друг друга, хохоча, когда кремовая подтаявшая жидкость пачкает их розовые губы. Рики наклоняется к Ники (или наоборот?), украдкой слизывая дессерт с его подбородка, и тот отвечает ему быстрым поцелуем в заалевшую щеку. Они уже знают, что перед дядей можно позволить себе больше, что он, в отличие от прочих, не воспротивится проявлениям их трепетной парной любви, а лишь продолжит молчаливо наблюдать и снимать.       Доев мороженое, братья несутся на мост Святого Михаила и, наклонившись через перила, рассматривают свои мерцающие на солнце, искаженные рябью волн отражения, столь же идентичные, что и их обладатели. В Генте все кажется двойным: высящиеся над приземистыми домами башни соборов, лениво плывущие по каналам лодки, аляповатые магазинчики и кафе, обретающие точные копии в мутной воде. Архитектурный ансамбль этого города сам вдохновляет парность, так стоит ли удивляться, что именно здесь появились на свет Рики и Ники – одинаковые, неразлучные, созданные друг для друга?       И все же, хоть Гент и породил их, он мог принести им и погибель. Близнецам до безумия тесно в крошечной квартирке, где они вынуждены существовать под непрерывным надзором родителей. Они ищут любую возможность уединиться, но взрослые слишком бдительны, а стены слишком тонки – им не утаить томных бархатных стонов и исполненных страстью вздохов, что Сонхун подслушал однажды ночью и которые будоражили его воображение до сих пор.       Он все больше думал о том, что их любовь нуждалась в просторе, где нет запретов, где они смогут окончательно раствориться друг в друге, а он получит право беспрепятственно снимать, жадно вдыхать их счастье без страха быть застигнутым. Но чтобы претворить это в жизнь, необходимо увезти близнецов отсюда. Как чахнущее растение перемещают в более плодородную почву, дабы оно воспряло и расцвело, так и Рики-Ники нужно было вытащить из унылой, закрепощающей Бельгии и увлечь в распутную, свободолюбивую Францию. Франция-революционерка, Франция-бунтарка, покровительница отверженных и инакомыслящих – где, как не на ее просторах предаваться нестандартной «порочной» любви? Париж, большой и шумный, с широкими набережными Сены, готическими пиками церквей, снующими туда-сюда зеваками-туристами виделся местом едва ли подходящим – круговерть событий не способствует созерцанию. А вот Прованс... Там, среди бескрайних лавандовых полей, душистых фруктовых садов и ласкового южного солнца, братья смогли бы быть вместе, как того вожделеет их плоть и кровь.       – Николь, – говорит Сонхун однажды вечером, стараясь звучать слегка небрежно, но с толикой искреннего участия. – Что скажешь, если я заберу мальчишек к себе на остаток лета? У меня в Провансе чудесный домик, красивый сад, до моря совсем недалеко... Им полезно будет отдохнуть на свежем воздухе, а ты сможешь уделить все время малышке и, конечно, отдохнуть сама.       Николь, как раз баюкающая только что утихомирившуюся после затяжной истерики Луизу, устало улыбается, словно бы списав его предложение на обычную вежливость.       – Разве тебе не нужно работать?       – Следующий режиссерский проект у меня только зимой, а лекции начинаются в середине сентября.       – Ты серьезно, что ли? Правда хочешь их забрать? – сестра, поняв, что он не шутит, перевела на него недоуменный взгляд. – С ними ведь сложно...       – Мне будет только в радость, – заверяет ее Сонхун, чувствуя себя распоследним обманщиком, потому как истинные его мотивы – это неукротимое желание во всей красе узреть и запечатлеть сокровенную близнецовую связь.       Несколько мгновений Николь сомневается, бросает взгляд на малышку, на незаконченные переводы на столе, коими она помогала своему благоверному содержать семью, и потребность хоть немного отдохнуть от мирских хлопот берет верх над всякими опасениями.       – Хорошо. Думаю, морской воздух действительно пойдет им на пользу. Может, наконец отлипнут друг от друга, друзей заведут.       Сонхун натянуто улыбнулся. И с каких пор его сестрица стала такой непримиримой разлучницей? Не от того ли, что ее брак с Фридрихом едва ли напоминает гармоничный союз? Черная едкая зависть – вот, что заставляет людей разбивать близнецовую чету, обрекать их на тоскливое, неполноценное существование «непарных».       В ту ночь он долго не может уснуть, представляя Рики и Ники, бегающими по высокой траве, валяющимися под тенью развесистых платанов, целующимися на уютной террасе, отринув стеснение и робость. Тело Сонхуна наполняется сладкой, почти болезненной истомой, ведь он уже принадлежит этим мальчишкам, их страсти, их тайне без остатка.

***

      Следующим утром, стоит только рассвету забрезжить над изломанными, покатыми крышами Гента, они отправляются в путь. Николь долго прощается с близнецами, наказывая не озорничать и не чинить дяде лишних проблем.       – Надеюсь на скорую встречу, мой дорогой брат, – она расцеловывает Сонхуна в обе щеки, слезы собираются в уголках ее глаз. – Приглядывай за этими сорванцами.       Ах, добрая, милая Николь! Она даже не подозревает, что в этой невинной летней поездке ему видится нечто мифическое, почти сакральное. Он словно Моисей, уводящий своих маленьких избранников из удушающей тесноты родного дома, полного запретов и осуждения на юг, где на солнечном приволье, средь ароматных абрикосовых плантаций, их ждет обетованная земля свободы. А может, в его (по сути, эгоистичных) устремлениях нет никакого героизма? Может, на самом деле он – алчный Зевс, похищающий прекрасную Европу дабы усладить себя ее телом и духом? Так или иначе, Сонхун совершал древний, как мир ритуал умыкания, отрывал их от материнской груди, намереваясь подарить им новую жизнь, где их «парность» сможет напитаться еще большей силой.       Рики и Ники удобно устраиваются на заднем сидении и, свернувшись клубочком, будто котятки, засыпают, убаюканные тихим урчанием двигателя и гулом шоссе. Сонхун же гонит своего «жеребца» прочь из Бельгии, и вот через пару часов Франция распахивает перед ними гостеприимные двери. Машина плывет по широкой автостраде мимо заправок, редких деревень, придорожных кафе, густых, грабовых рощ, что вскоре сменяются золотистыми пшеничными и пылающим, алыми, как кровь маковыми полями.       Мальчишки пробуждаются аккурат в момент, когда они мчат по окраинам Парижа, с любопытством высовывают свои носики из открытых окон, подставляют светлые волосы теплому ветру. Проголодавшись, они обедают в крошечном ресторанчике под Буржем, где Сонхун балует их свежеиспеченными круассанами и кофе с молоком. Близнецы смеются, перемазавшись кремом и испачкав им за одно и брюки любимого дяди.       – Рardonne-nous, notre meilleur oncle, – тянут они в унисон, и, конечно, Сонхун прощает им все.       Любая шалость, любой каприз – лишь бы видеть, как его ангелочки слизывают с пальцев pattisiere, как воздух меж ними искрит предчувствием скорого соединения.       Вечером, утомленные путешествием, они останавливаются в отеле близ Лиона, где близнецы, после обильного ужина, сразу же оккупируют одну кровать. Рики прячет лицо меж ног брата, и Ники, отзеркалив его, делает то же самое. В приглушенном свете лампы Сонхун замечает, как они ласкают друг друга, как их напряженные члены проступают сквозь пижамные штаны, бедра чуть подрагивают, ища все большего удовольствия. На один головокружительный миг ему кажется, что мальчишки, позабыв о стеснении, займутся любовью прямо при нем, однако в последний момент, когда тела их уже изнемогают от вожделения, они смущенно поглядывают на него, не решаясь заходить дальше. Сонхун, уловив немую просьбу, берет пачку сигарет и удаляется на балкон. Облокотившись на перила, он еле как закуривает трясущимися от возбуждения руками, обуреваемый жаждой, наконец, узреть, заснять на камеру интимный ритуал близнецов целиком и легким сожалением, что пока ему остается лишь фантазировать. Ничего, он уверен, что терпение его совсем скоро будет вознаграждено сполна.       Выждав около получаса, Сонхун возвращается в номер. Рики и Ники, избавившиеся от мешающей одежды, сладко сопят, по-прежнему прижимаясь головами к бедрам друг друга, щеки их пылают румянцем, смуглая кожа изукрашена следами спермы. Чистое искушение, которому мужчина противостоит со стойкостью воцерковленного праведника (хотя такие были ему высшей степени противны). Прежде, чем лечь спать, он позволяет себе только поцеловать своих теплых, разнеженных котят в изгиб тонкой шеи, не нарушая их блаженного покоя.       В Прованс они приезжают жарким полуднем, когда солнце печет особенно беспощадно. Близнецы выскакивают из машины и мчатся к увитому виноградной лозой каменному дому, увлеченно исследуют комнаты, шлепают босыми ногами по нагретому деревянному полу.       – Ты правда читал все эти книги, дядя? – спрашивают они хором, осматривая обширную коллекцию литературы, кое-как утрамбованную в узкие шкафы. – Ты такой умный! А это что, проектор? Покажешь нам свои фильмы?       – Ну, разумеется, mes petits, – запыхавшийся Сонхун едва поспевает за их прытью. – Для вас – все что угодно.       Ураганом прошмыгнув по всем комнатам, Рики и Ники устремляются в сад и по восторженным визгам сразу становится понятно, что место это будет их излюбленным. И действительно, именно здесь, меж серебристых оливковых деревьев, пышных розовых кустов и широколистных инжиров, мальчишки чувствовали себя особенно привольно.       Просторный равнинный Прованс, в отличие от «двойственного» Гента, еще ярче, еще отчетливее подчеркивает их удивительную «парность». Словно озорные разноцветные неразлучники, они сновали меж шершавых платанов, срывали сочные розовые персики прямо с ветвей и целовались, сперва скромно, боясь, что в любой момент их одернут, отругают, однако не получая наказаний, позже они расслабляются и принимаются упоенно терзать губы друг друга с такой истовой жадностью, будто заблудшие в пустыне странники, наконец, нашедшие спасительный оазис. Сонхун же рад исполнять роль чуткого видеографа, наблюдавшего со стороны и запечатлевавшего их брачные игры.       Он следует за своими пташками по пятам, когда те плескаются в огромной дубовой бочке, брызгаясь водой и заливисто хохоча, когда, мокрые и взъерошенные, выбираются оттуда, чтобы разлечься на махровом пледе под сенью развесистой яблони со старым томиком французских сказок. Они не стесняются наготы, демонстрируя ее с той невинной раскованностью, что возникает лишь при абсолютном доверии. Они читают, шепчутся на своем неведомом языке, но вскоре отбрасывают книжку, погружаясь в негу чувственных утех: оглаживают гибкие спины друг друга, упругие бедра, медленно, неспешно трутся друг о друга твердыми членами. Сонхун смотрит на них через объектив камеры, и нет в тот благословенный для него миг ничего естественней, чем два утопающих в бесконечном наслаждении идентичных мальчика.       Он невольно задается вопросом: что, если в любви мы ищем не разнообразие, не новизну, не «другого», предельно далекого и равнодушного к нашим глубинным чаяниям и переживаниям, а самого себя, зеркального и абсолютного? И желаем мы вовсе не чужое тело, непонятное, непознанное, работающее в разладе с нашим собственным, а свое, удвоенное, известное и изученное от и до? Может быть, самые сладкие поцелуи – это поцелуи двух отражений, двух совершенно одинаковых губ?       Проверить ему этого не дано – ведь он подобно большинству несчастных лишен близнеца, обречен блуждать по миру в полном одиночестве. Его радость остается во вдохновенном наблюдении, в созерцании их уникального парного счастья.       Вечером, когда небо окропляет бархатный терракотовый закат, они ужинают на небольшой террасе. Еда аппетитная, но без изысков: запеченная курица с розмарином, греческие оливки, вяленые томаты, нарезанный треугольниками бри и розовое прованское вино, которое Сонхун уж со слишком ярым усердием подливает своим очаровательным племянникам. Непривыкшие к алкоголю, они быстро хмелеют, становятся разомлевшими и податливыми.       – Расскажите своему любимому дяде все свои секреты, – заговорщически начинает он, видя, что без особого труда сможет добиться их откровенности.       Они хитро переглядываются, прекрасно чувствуя, куда ведет старший.       – Какие секреты, дядя? – с напускной наивностью тянет Рики, укладывая голову на плечо брата.       – Те, которыми вы делитесь только ночью... самые сладкие, самые настоящие, – с лукавой ухмылкой продолжает допытываться Сонхун, и Ники сдается первым.       – У нас есть ритуал... – шепчет он, алея до кончиков ушей. – Когда хотим быть еще ближе... мы даем друг другу пить себя.       Сонхун слушает, словно заколдованный, зная, что дальше – только лучше.       – Что именно?       – Сперму, – гордо заявляет Рики. – Мы называем это своим причастием. Как в церкви, только для нас двоих.       – Если хочешь... Мы можем тебе показать, дядя, – тихо предлагает Ники и, смущенный внезапным порывом, опускает взор, но слова уже прозвучали, и обратно их не возьмешь.       – Если хочешь... ты можешь посмотреть, – вторит Рики брату, смотря на Сонхуна почти что с вызовом, проверяя хватит ли у него смелости (или наглости) перейти грань будто бы случайного свидетеля и стать добровольным наблюдателем.       – Да... я хочу, – говорит он хрипло, беря камеру от предвкушения дрожащими руками.       Близнецы переглядываются еще раз, будто решая, стоит ли приподнимать занавес, посвящать постороннего в нюансы их тайной ритуалики, но после, отринув сомнения, опьяненные терпким вином и пряным южным воздухом (и, быть может, совсем немного – подсознательным желанием стать объектом восхищения их покорного зрителя), они синхронно сбрасывают с себя широкие футболки, короткие шорты и нижнее белье.       Они ложатся на плетеный ротанговый диван, раскрасневшиеся лица напротив бедер, меж коими уже вздымается аккуратная возбужденная плоть. Рики первый берет член брата в рот, облизывает розовую, будто сахарную головку, плавно ведет языком вниз по стволу. Ники отвечает ему тем же: пухлые губы обхватывают его пульсирующее естество, посасывают, умело вбирают глубже, впуская до самого горла.       Сонхун алчно внимает их священной близости, впитывает каждую деталь – напряжение мышцы, выступающий на висках пот, стекающую по подбородкам слюну. Ему кажется, что он сам ощущает жар их разгоряченных тел, чувствует солоноватый вкус предэякулята, замечает, как близнецы все сильнее и сильнее жмутся друг к другу, уже теряя контроль.       Он мечтает примкнуть к их страстной литургии, испить до дна их медовую юность, захлебнуться сладостной парной любовью. Его собственный член, тяжелый, пульсирующий, выпирает сквозь тонкие хлопковые брюки, но он не прикасается к себе, находя извращенное удовольствие в этой томительной, воспламеняющей боли.       Братьям же безразличны его мучения: они надрывно стонут, движения их становятся быстрыми, хаотичными и спустя еще пару мгновений, они одновременно кончают, жадно проглатывая сперму друг друга, словно действительно совершают причастие – не то лицемерное, которым праведники тешат самолюбие в церкви, а истинное, настоящее, то, что древнее времени, что живет недрах человеческой плоти.       Никакая другая близость не сравнится с этим слиянием – здесь не просто влечение, не просто телесность, а не возможное в других парах растворение в партнере, полное, безусловное единение, не требующее объяснений и оправданий. И Сонхун, сраженный наповал, преклоняет пред ними колени, возводит их на божественный пьедестал парности, страсти и нежности.       Близнецы продолжают ленно вылизывать друг друга меж бедер. Очевидно, что оральные ласки удовлетворили их ненадолго и являются лишь прелюдией к насыщенной усладами ночи.       – Теперь ты видел наш секретный ритуал, дядя... Тебе понравилось? – интересуется Ники с толикой невинного кокетства, прекрасно видя, какой эффект произвело их откровение.       – Да... разумеется, – Сонхун бережно выключает камеру, уже зная, что не раз обратится к просмотру запечатленного им таинства.       Он бы с радостью понаблюдал за близнецами еще, но им, очевидно, не терпится исчезнуть во мраке спальни, дабы продолжить развлекаться, уже ни на что не отвлекаясь. Поэтому он великодушно отпускает юных ангелочков в их уютные покои, а сам возвращается в свою комнату очарованный и распаленный, наконец позволяя себе избавиться от стесняющей плоть одежды.       Околдованный наваждением, Сонхун подходит к высокому, висящему на стене зеркалу – гладкая, прозрачная поверхность, которого услужливо отображает его самого, встрепанного, взбудораженного с твердым, истекающим смазкой членом и блестящим от возбуждения полубезумным взглядом. А с ума он, несомненно, сошел, да и как тут не сойти, когда пред тобой творится настоящее чудо? Оно манит, соблазняет поддаться парной магии, и устоять нет никакой возможности.       Сонхун ведет пальцами по лицу, плечам, затем ниже, по обнаженной груди и подтянутому животу, воображая, что это близнец осыпает его вожделенными ласками. Как же ему хочется ощутить его прикосновения, сойтись жадным поцелуем с губами, что точь-в-точь повторяют его собственные, услышать идентичные голоса, сливающиеся в единый непрерывный стон!.. Он медленно оглаживает член от влажной головки к основанию, чуть сжимает, растягивая удовольствие, вместо своей представляя теплую, мягкую руку брата-близнеца.       И на миг, на один восхитительный, безрассудный миг, Сонхун будто действительно чувствует присутствие фантомного двойника, его горячее дыхание на шее, его крепкое тело и его возбужденное естество, скользящее меж ягодиц. И в этой парной неге он – и обожествленный, и обожествляющий, любимый и любящий, отдающий всего себя и вместе с тем себя заново обретающий. Оргазм пронзает его волной оглушительного наслаждения, словно бы отраженного и умноженного эфемерным сиблингом, доведенного им до совершенства. Сонхун пачкает зеркало своим семенем и в последней отчаянной попытке удержать заветный мираж, прижимается губами к отражению, даря вымышленному, но бесконечно обожаемому парнобрату еще один поцелуй.       Однако за любым упоительным экстазом извечно следует неизбежное падение в бездну отчаяния, и чем слаще было счастье, тем болезненнее будет воздаваемая за него кара. Ноги Сонхуна подкашиваются, и он безвольно оседает на пол, обнимая колени руками. В груди зреет ноющая, жгучая тоска, и ему кажется, что одиночество, после иллюзии парности, жалит еще острее и губительнее, ведь теперь он точно осознает, чего ему не хватает, чего ему никогда не достичь.       А впрочем, что есть жизнь непарных, если не путь неистребимого одиночества, вынужденной связи, вечного компромисса? Близнецам же подобное неведомо – они воплощают саму суть любви, лишенную поисков, метаний и сомнений. Предназначенные друг другу с рождения, они представляют собой идеальную пару, замкнутый круг, самодостаточный и от того, не нуждающийся ни в ком извне, отрицающий все связи блеклого, тоскливого внешнего мира. Они – первичная полнота, утраченная целостность, Адам и Ева (хотя он бы предпочел Адама с Адамом: гетеросексуальность всегда уступает в одухотворенности и возвышенности гомосексуальности), кои, несомненно, тоже должны быть двойниками, ибо вторая была создана из ребра первого.       Сонхун завидует им страшной и горькой завистью человека, не способного на совершенное слияние. Он презирает «обычные» отношения, потому что они пронизаны страхом отвержения, безнадежными попытками обрести свое отражение в чужом лице. Он жалеет непарных – и себя в их числе, потому что они всегда ищут и всегда не находят. И трагедию эту не преодолеть, а значит, остается только смириться со своим плачевным положением. По крайней мере, в отличии от многих, он, Сонхун, узрел истинную близнецовую любовь. Рики и Ники – его маленькое путешествие в сказочный Эдем, его рай на бренной земле, пусть даже он навечно застыл на границе. Пусть даже его печальный удел – лишь созерцание их благословенной парности.