Make me a part of all your tears and laughter. Take my heart with you forever after.

– Синьора. Шёпот на самое ухо, колышется прядь белых волос. Тон тихий, бархатный и мурлычущий – о право, Делец прекрасно умел говорить обольстительно, одно его придыхание сказывало сотни комплиментов... – Моя прекрасная леди. В голосе – кошачья фамильярность, текучая и вальяжная, но столь сладок тон, столь лестно слушать, что на это хочется закрыть глаза. Девятому дозволено многое, лишь по праву сладости его манеры... Синьора находила это забавным. Ей это нравилось. Она это любила. Делец опускается. Обхватывает руку Восьмой с нежностью, оставляет мягкий, совсем воздушный поцелуй – касается бледными губами костяшек, ненадолго задерживается, ровно настолько сколько нужно чтобы раскрыть момент. В этот момент они одни – закрывают глаза на зал, беспардонно отправляют к чёрту весь здешний народ, совершенно забывают о том что на двух предвестников на балу наверняка устремятся взгляды зевак... Панталоне отстраняется и посылает Синьоре улыбку – она принимает её манерным, аккуратным кивком и тоже улыбается. У Синьоры была красивая улыбка, до безумия... Право, Девятому было неподдельной мукой отвести от неё взгляд. Музыка журчит, блестит, феерия заключена в строгих рядах нот. Сладостно стенали инструменты, завывали скрипки, журчало под пальцами мастеров фортепьяно, рокот вальса прокатывался по залу и дышал на танцующих распологающим теплом. Всё громче становится игра, уже и вовсе не слышно людской речи – потому предвестники читают друг друга по губам. Впрочем, вскоре им не нужно и этого. Всё говорят одни лишь переплетающиеся взгляды. Глаза Восьмой откровенны, они говорят нечто нежное и оттого не менее страстное, пламенное. Она улыбается и Регратор кивает – он прекрасно всё понял. Заключает ладонь Восьмой в свою, скользит рукой по её талии, по роскошному шёлку красного платья, и начинает движение. Нежно и филигранно, они – само изящество фигур в кукольном театре, только лишь управляют собою сами – придерживаться темпа танца это истинное удовольствие. Раз, два, три – их чувства сливаются и вплетаются в правильную, изящную нить ля минора. Шаг за шагом, уверенно, без лишней спешки. Шумно, но им не слышно шума. Людно, но они не видят людей. Душно, но какое же до этого дело? Это была чарующая, идеальная опера для них двоих. Это было немое кино, чьи субтитры шептали о любви непозволительной, но потому и столь прекрасной силы. Общей душевной приязни. Пылкой но кроткой, чистой... Минуты, секунды, часы, они перестают отличаться друг от друга – даже время и пространство затягиваются в этот чудный ля минор и растворяются в течении. Хочется закрыть глаза и тоже раствориться, запечатлеть себя навеки в ряды звучного консонанса, в чарующе-печальное русло мелодии – но нет, нельзя. Панталоне редко приходилось держать на лице улыбку столь искреннюю – ох, наверняка было непозволительно показывать её на публике, но сегодня игра стоит свеч... Молчать Делец не может, а лёгкая улыбка молвит Синьоре сотни, тысячи слов. Мелодия испускает протяжный стон диминуэндо, перед тем как начать плавно меркнуть. Воистину изящна была её медленная смерть. Пары продолжают движение, не хотят просыпаться от танца – Панталоне же быстрее прочих улавливает признаки конца. Он хочет завершить вальс одним рискованным манёвром. Последний виток, последние шаги. Банкир поднимает руку с талии предвестницы. Синьора смотрит непонимающе, пальцы Регратора заправляют за ухо выбившуюся прядь её волос. Быстрее, ближе.. Ох, ладонь – плохое прикрытие, она лишь прозрачная вуаль для поцелуя но сейчас им хватает и этого. При всей своей быстроте, момент вне сомнений был бесконечен. Он затмил не только лишь пары вокруг, он затмил саму мелодию, под ним завял минор, потускнел блеск аккордов... Конец немого фильма, но искры в глазах не затухают. Слишком много слов было передано в быстром прикосновении губ. Теперь они пусты. Сладостно и блаженно пусты. Пока окончательно не погиб вальс, предвестники вновь вливаются в танец – но теперь это лишь красочный блеф на публику. Ни за что сейчас нельзя отрывать друг от друга взгляда. Синьора смотрит без смущения – это скорее, с искренним, но не дерзким, удивлённым довольством. Острые черты лица банкира, облитые светом хрустальных люстр отливают тёплым, притягательным сиянием. Ля минор и слова мимолётного поцелуя стёрли всё, что могло отвлекать Восьмую от партнёра. Он давно стал частью всех её радостей и печалей, стал частью всего смеха и всех слёз... Синьора сжимает его ладонь чуть крепче. Пока время продолжает течь в сладостном миноре, у них в руках больше чем бесконечность.