Krieg und Gnade

Поломанные стены молчали, хотя слышали слишком много. Старый кирпич тёмно-красного фасада обуглился и осыпался в узком переулке, где не осталось ни домов, ни людей. Над городом давно не светило солнце, только снаряды рассекали небо, будто кометы. Пыль стояла в воздухе настолько плотно, что казалось дышишь землёй. На окраине этой мёртвой тишины всё ещё стояла больница. Трещины на в стенах, в некоторых окнах выбито стекло, наскоро заколоченные доски — она выглядела не как место помощи, а как упрямая женщина, которую били, но она не упала. Туда свозили раненых прямо с передовой. Те, кого ещё можно было спасти, и те, чьи стоны уже звучали как отголоски смерти, если они доезжали. Внутри пахло кровью, карболкой и потом. Грязные бинты, тёмные лужи под каталками, истеричные крики. Врачей всего лишь трое. Медсестёр ещё меньше, но они старались, пока могли. Она — старалась особенно. Эльза, фамилия кторой была неизвесна даже ей. Бледнокожая, с руками, в которых, казалось, застыли шрамы детства. Рыжие волосы собраны в небрежный пучок, а темно-карие глаза почти цвета угля часто заменяли слова поддержки. И несмотря на хаос и разруху вокруг, она старалась соблюдать медицинские нормы гигиены и рабочей формы, которая иногда могла не меняться понесколько суток, а пятна крови и вовсе больше не сходили. Длинная по задумке, белая юбка с красным крестом и такого же цвета рубаха не по размеру скрывали ее худощавую, но в то же время пышноватую в нужных местах фигуру. Она почти не говорила, но колеги все равно любили ее за преданость делу и огромную стойкость. На самом деле сил у нее было не так уж и много, она просто работала на износ, зато быстро и уверенно, опираясь на свои знания полученые раньше в прибольничной школе и от своей бабушки. Бинтовала, зашивала и вынимала осколки. Не отворачивалась даже тогда, когда умирали. Она была не только их спасительницей, но и когда надо проводником в лучший мир. Именно тогда в момент между болью и безнадежностью — пришли они. Солдаты с чёрными крестами на рукавах. Пыльные, тяжёлые, молчаливые. Форма безупречная. Шаг выверенный. Они вошли, как хозяева. Без страха, без суеты. Пальцы у спусков. Глаза холодные, как у мертвецов. Врачи лишь покорно склонили головы в розачерованти, а вторая медсестра дрожала от страха и тихо плакала, зная что её ожидает от голодных мужчин. Фронт сдвинулся. Линия пересекла город. И теперь эта больница — их. Они не убивали. Пока. Старший офицер, седой и казалось немного нервный, приказал: — Всех раненых — вон. Это теперь наша санитарная точка. Вы будете обслуживать наших. И чем быстрее тем лучше. Кто-то пытался зашевелиться отходя от шока, а кто-то уже послушно начал тянуть носилки. Но она — нет. Эльза стояла, склонившись над солдатом в окровавленной шинели. Его глаза были затянуты болью, а дыхание срывалось. Она прижимала к его ране бинт, наматывая его на руку. Медленно. Осознанно. — Отойди, — рявкнул один из солдат, — он не наш. Убирай руки. Она не посмотрела в сторону черного ворона. Так их называли за спиной. — Он истекает кровью. У него пробит желудок. Если я отойду, то он умрёт. — И что? — переспросили холодно. — Я не палач. Раздался щелчок. Кто-то снял с предохранителя винтовку. Она вздрогнула, но не подала виду страха. — Убрать её, — прозвучало раздражённо. — Пуля в лоб, если не слушается. — Офицер направил на неё дуло, но начал думать о том, что её можно использовать в других целях живой, даже не послушной. Часто им так интереснее. Но в коридоре зазвучали шаги. Тяжёлые, властные. Как будто не шёл — а входил в пространство, которое изначально принадлежало ему. Фридрих Адлер. Высокий, выбритый, с ледяными серемы глазами, в которых не отражался ни дым, ни кровь, ни люди. Он появился в проёме, как удар по нерву — резкий и без предупреждения. Было видно что он занимает особенное место среди всех. Он как жуткий орёл, контролирующий стаю воронов. — Что тут у нас? Солдаты отступили. Он окинул Эльзу взглядом — медленно, хищно, с интересом, который не прячут. Было видно что девушка его чем-то зацепила внешне. Она стояла, держа окровавленный бинт, словно оружие. — Такая мелкая, а уже отказывается слушаться. Не боишься умереть, Fräulein? Она подняла на него взгляд — прямой, дерзкий, без вызова, но и без мольбы. — Я каждый день стою перед смертью. Сегодня — не исключение. Он усмехнулся, но не добродушно. — Смело. И глупо. Пауза. Он сделал шаг ближе. Потом ещё один. Его рука медленно коснулась её волос — небрежно, но уверенно, как будто он трогал не женщину, а свою собственность. Его длинные и хваткие пальцы быстро распустили волосы Эльзы. Ему стал интересен её необычный для тех земель цвет волос. — Интересно. Очень. И прежде чем кто-то успел вмешаться, он схватил её за волосы и повёл вперёд резко, но не спеша. Словно прогулка. Только она не шла, а её вели. Солдаты расступались. Врачи молчали. Только где-то в коридоре снова завыла сирена короткая, как крик. А девушка пыталась вывернуться из рук мужчины, но тот был явно сильнее. Он толкнул дверь в одну из старых операционных. Закрыл за собой и повернул ключ. И тишина снаружи стала особенно громкой. Внутри пахло йодом, гниющим мясом и застарелой виной. Прожектор над хирургическим столом мигал, словно не решался загореться окончательно. Он не отпускал её волосы, а тянул, пока она не оказалась у самого стола. Потом резко разжал пальцы. Девушка оступилась, но не упала. — Ты умеешь слушать приказы, Fräulein, или у тебя с этим врождённые трудности? — его голос звучал спокойно, почти лениво. Но в этой лени чувствовался хищник, растягивающий удовольствие. Эльза выпрямилась, а руки сжала за спиной, чтобы не дрожали. — Я слушаю только то, что имеет смысл. И то не всегда. — Ты считаешь, что спасать их имеет смысл? — он сделал шаг ближе, и теперь она чувствовала запах его кожи: мыло, кожа, пыль и смерть. А ранее аккуратно уложенные тёмные волосы немного растрепались. — Они умирают за сторону, которая проигрывает. Их боль не стоит бинта, а их раны не стоят твоего дыхания. — А ваши? — тихо спросила она. — Стоят? Это же из-за вас они имеют те же боль и раны. Он рассмеялся, но коротко. Без веселья. — Мои живут, потому что подчиняются. А ты живёшь, пока я позволяю. Он резко схватил её за подбородок, сжав так, что скулы хрустнули. Заставил посмотреть в глаза. Её нежная кожа казалось бы порветься от этих твёрдых пальцев, а глаза дрогнули, но не от удивления или страха… От уже знакомого ощущения боли. — Я могу убить тебя прямо сейчас. Здесь. Без следов. Без последствий. Твоя семья больше никогда не увидит тебя, только если я не узнаю где они живут и не пришлю им твои нежные ручонки с гранатой в руках. Он ожидал страха в глазах, на губах, в дрожи тела. Он умел так делать — это было его ремесло. Но вместо страха… …Эльза улыбнулась. Тонко. Неизвиняюще. Как будто он только что подарил ей что-то ценное. Фридрих удивился. Это было редкое чувство. Он прищурился: — Что это было? Улыбка? Я сказал, что могу тебя убить, а ты… смеёшься? — Мне всё равно, — прошептала девушка. — Уже давно. — Правда? — он отпустил её лицо, отступил на шаг, словно хотел разглядеть, где подвох. — Смерть не пугает? — Смерть нет, — спокойно ответила она. — Самоубийство — да. Она опустила взгляд, говорила почти шёпотом, но каждое слово звенело как пуля. — Я клялась перед Богом. Я не могу уйти сама. Не могу бросить тех, кто кричит от боли и просит воды. Но если кто-то другой… если ты… Она снова подняла глаза. — Тогда это не мой грех, правда? Это будет на твоей совести. А я просто наконец отдохну. В операционной воцарилась тишина. Впервые не тревожная, а давящая. Как будто само здание задержало дыхание. Он смотрел на неё долго в упор. Будто пытался понять, с кем говорит — с женщиной, ребёнком или с призраком. Потом медленно прошёлся по комнате. Повернулся к ней спиной. Заговорил без выражения: — Интересно. Молодая, красивая медсестра мечтает о смерти, но слишком верующая для этого. Значит, ты сломана. Ещё до нас. Пауза. Он кивнул, как будто принял решение. — Отлично. Мне не придётся начинать с нуля. Он повернулся к ней снова, но теперь в голосе был другой металл. Не угроза, а интерес. Казалось он нашёл новую интересную игрушку, которой так не хватало среди всех этих одинаковых ужасов войны. Ему наскучило просто убивать, хочется чего нибудь нового. — Ты останешься здесь, как моя медсестра. И если ты так жаждешь смерти — боюсь, тебе придётся подождать. Он подошёл ближе, настолько, что её спина почти касалась холодного хирургического стола. Он не трогал её сразу, а просто стоял, впитывая её дыхание, словно выжидал. — Интересно, — тихо сказал военный. — У тебя запах… не страха. И не покорности. Что же это? Отчаяние? Или возбуждение от того, что тебя больше никто не спрашивает? Может тебе и вовсе эта ситуация нравится? Мне вот очень. — Он лишь кинул на неё голодный взгляд и облизнул быстро губы. Она не ответила и не отвернулась, лишь моргнула чуть чаще, чем обычно, а это уже было слишком откровенно. Его пальцы коснулись её шеи медленно, будто проверяя, пульсирует ли там жизнь. Он провёл ими по ключице, потом ниже, но не как любовник, а как врач, оценивающий состояние: живая, тёплая, целая. — Ты из тех женщин, которые не ищут нежности, — продолжил он, тихо, будто говорил сам с собой. — Ты хочешь быть удержанной. За горло. За бёдра. За то, что в тебе всё ещё горит хоть что-то. Он резко прижал её к столу. Не больно, но так, что между ними уже не было воздуха. Его рука легла на её бок, тёплая через тонкую ткань рабочей одежды. Он наклонился к уху: — Ты хотела, чтобы кто-то взял на себя решение. И я сделал это. Теперь ты никуда не пойдёшь. И не будешь спасать никого, кроме меня. Будешь смотреть на их страдания и слышать их стоны, моля своего Бога о помощи им, но он не придёт. А после этого по ночам, ты сама станешь жертвой, издавая стоны то-ли от боли, то-ли от удовольствия. Её губы дрогнули. От жалости? От желания? От осознания, что он прав? Он продолжил: — Ты будешь спать в моей комнате. Есть, когда я скажу. Говорить только если я разрешу. И если ты мне понадобишься… — он провёл пальцами по её бедру, вызывающе, небрежно. А затем его руки медленно раздвинули ноги Эльзы, продвигаясь то выше, то ниже, зацепляя чувствительные точки, от чего девушка была в растеряности от такого количества разных ощущений. — …ты не скажешь «нет», потому что тебе нечего терять. Она глубоко вдохнула. Первый настоящий вдох за все время. Словно в этом контакте, в этой дерзости была та самая граница, которую она давно хотела пересечь, но не могла сама. И тогда девушка прошептала: — Делай, что хочешь. Он отступил. Смотрел на неё с новым интересом, не как на сломанную, а как на вещь, которую только что открыл и ещё не понял, насколько она ценна. — Я и собирался. Жди здесь и никуда не выходи. Он отвернулся, отпер дверь и вышел. А она осталась. Оперлась о край стола, закрыла глаза, лишь думая о том, что только что произошло и как ей стоит поступить? Убежать пока есть возможность и жить ту же жизнь, но возможно даже хуже или попробовать остаться и посмотреть что будет дальше? Выбор лёгкий, так как её жизнь для самой себя не представляет почти никакой ценности. Ей тоже интересно, что будет дальше.