Нож в грудь

Где-то на фоне играла приглушённая музыка. Рома включил её, как только завалился к Антону домой — так ещё и без приглашения, как будто идея пожрать вместе бутеры в 12 ночи никак не должна смутить его родителей. Но Антон не злился на него — просто не мог. Ромка привычно развалился на стуле возле стола, покачиваясь из стороны в сторону, скрипя то ли стулом, то ли половицами. Антон лишь изредка кидал на него взгляды через плечо, сжимая в руках чашку. Сначала ему показалось, что Рома молчит, чтобы родителей Антона не разбудить, но стоило услышать знакомое: — Тох, ты прикинь, мы сегодня с Полькой... и Антон бы вообще пожелал, чтобы у Ромы язык отсох. Но он лишь тяжело вздыхал, потому что для Ромы он всего лишь друг. Настолько друг, что Рому целоваться научил по его же просьбе. Друг да. Антон помнил этот день будто он был вчера. Они прятались с Ромой среди зелёной листвы, пили пиво, играли в карты. Но это всё вскоре наскучило. Летняя жара спала уступая место приятной прохладе. Антон осмелел, аккуратно, безшумно потянулся своей рукой к Роминой что лежала рядом. Но резкий голос Ромы его остановил. — А ты целоваться умеешь? Резко подул ветер шевеля листву над ними. Антон поджал губы, слегка краснея. — Умею,– ответил он, прирывая возникшую тишину. Рома повернулся к нему лицом, выражение у него было противоречивое, будто он взвешивает все за и против. — А меня научишь?, – с привычным ехидством, Рома, даже скорее не спросил, а намекнул. Антон шумно сглотнул. — Научу,– поборов стеснение, Антон начал наклоняться к Роминому лицу, касаясь кончиками пальцев его руки. Но Рома её выхватил, сев напротив Антона, сжимая его за талию. - Если, что это чтобы перед Полинкой в грязь еблом не упасть Тогда Антон решил пропустить эти слова мимо ушей,касаясь Роминых губ своими. И такой же просто друг, что Рома пьяный ему в телефонную трубку душу свою латентную изливал, о том, что никакая Полина ему не нужна, и в своих руках он только ручки Тошеньки видеть хочет — а на утро не помнил ни-че-го. А говорить-то стрёмно! Хотя этому засранцу попробуй че скажи— Вдруг это у Антона просто галлюцинации или гормоны шалят. — Полька такая классная вообще! — Антон был благодарен, что без зазрения совести мог закатить глаза. И что он в ней нашёл? Ладно, чтоб формы были, но она же практически плоская. Про характер я вообще молчу, они же... такие разные, как леди и бродяга, ей-богу. Они, кстати, в мультике стали парой.. - заткнись. — Знаешь, Тох, мне даже интересно, за что она меня такого полюбила, — говорил он шёпотом, иногда срываясь на более громкие звуки, — Мы же с ней такие разные... Вот именно! Сам, что ли, себя не... Рука с ножом так и застыла в воздухе над почти порезанным сыром. Что? Полюбила...? — В смысле полюбила? Ты о чём..? — Сказал Антон не поворачиваясь. Руки дрожали, так и норовя проехаться ножом по светлой коже. Сначала Антон уловил лишь "удивлённый" скрип половиц, после того, как Рома, всё же, перестал мучить бедный стул. — Тох, ну едрить-мадрить, ты чем слушал вообще? — от этих слов по телу пробежала дрожь. Ну нет... — Я же сказал, что мы с Полькой теперь встречаемся. Встречаемся? Встречаемся... ВСТРЕЧАЕТЕСЬ?! Антон сжал рукоятку ножа. И это говорит тот, кто всего пару дней назад ревновал Антона к старшекласснику. И теперь этот гандон будет говорить о том, что встречается с девушкой?! Да даже тот старшеклассник подумал, что мы педики, блять! Тот, кто неделю назад чуть ли не в любви Антону клялся, целуя и набрасываясь на него прямо в школьной кладовке, будет говорить о том, что встречается с девушкой?! Да у него следы укусов до сих пор не сошли. – Теперь в тех местах хотелось содрать себе кожу. Тот, кто говорил, что Антон — лучший человек в его жизни, — прямо на Новый год, на подоконнике, под фейерверки и бой курантов, называя Тошей, нежно гладя по щекам и целуя в губы. Будет говорить, что это дружба..? Правда, Ром? Правда, дружба? Мудак ты, Рома. Вот кто. — Скажи... а то, что у тебя с Полиной, ты тоже дружбой называть будешь? — Антон старался выровнять голос, казаться увереннее, чем есть на самом деле. — Что? — по его голосу было понятно, что он всё-всё понял. Дурачком просто прикидывается. Терпение испытываешь, а, Ром? — Говорю, сексом тоже по-дружески заниматься будете? — в его тоне только эмоционально слепой человек не заметил бы явную злость, смешанную с обидой. Плечи напряглись, как и всё тело в целом. — Тох... ну побаловались и хватит, это ж несерьёзно совсем, — ещё чуть-чуть, и Антона бы вывернуло наизнанку от таких слов, — Я-то на самом деле не такой, а вот насчёт тебя я уже сомневаюсь... — в глухой тишине его голос отдавал особенной контрастностью. Особенно такой насмешливый и ироничный. До этого момента Антону даже это в нём нравилось. Только до этого момента. Теперь от одного только взгляда на него было тошно. Лицемерная мразь, педик ты латентный, да ты ни на одну девушку не дрочил даже, да что там не дрочил — ты в своей Полиночке ничего, кроме "идеального" образа, не видел. Встречаться с ней хотел, только потому-что она идеальная. Она девушка. Потому-что это нормально. Хотелось выплеснуть это всё ядом прямо ему в лицо, чтобы не строил из себя не такого. Настолько не такой, что Антошу в раздевалке зажимал прямо посреди урока. — Для тебя это всё было баловством? — сквозь зубы, значительно понизив тон прошипел Антон. Он всё же решил повернуться, но почему-то нож из руки убирать не спешил. — А для тебя нет? Фу, так и знал, что ты педик самый настоящий, — Рома подорвался со стула, явно показушно морщась и ухмыляясь. Что-то ты носом не вертел, когда я к тебе на колени садился. Наоборот, кое что другое двигалось. От этих сравнений обида стала только ярче. Антон даже не удивился, когда услышал эти издёвки. Просто... обидно. Он чувствовал себя использованным. Рома ему так и говорил: я нашёл игрушку получше тебя, нормальнее. И плевать, что тебе эта новая игрушка, Ромочка, совсем не нравится. Ты же её добился! Молодец! Герой! А остальное и неважно так-то. — Когда ты моё имя стонал, на педика больше ты похож был. — Смотреть за тем, как лицемерная гримаса сменяется на удивление, а потом и на шок, было приятно. А ещё приятнее — сжимать рукоятку холодного оружия. — Ты... ты... — Антон был готов к чему угодно. Рукоять ножа в его руке сжалась сильнее, и почему то, как по рефлексу, поднялась чуть выше. — Да лучше бы мы вообще никогда друзьями не были! Пидорас ты заднеприводный! Последнее слово гулким эхом отлетает в голове Антона, и он видит, как у парня напротив сжимаются кулаки, как хмурятся брови и скалятся зубы. Часы бьют ровно час ночи. Ровно в тот момент, как Антон срывается с места и, даже не раздумывая, вонзает нож Роме в грудь. От запаха крови начинает кружиться голова, но Антон даже не обращает на это внимания, вонзая нож снова и снова в уже окровавленную плоть. По кухне разносится неприятное чавканье, руки становятся мерзко липкими от крови, а особенно тошно, когда её капли попадают на лицо, пачкая стёкла очков. Антон уже не распознаёт Роминого лица. Видит лишь безликую, лживую, лицемерную тварь, чьё лицо заляпано кровью и застывшими слезами. В ушах звенит, а к горлу поднимается ком тошноты — от всей этой картины, запаха, человека, от себя в конце концов. Весь пол вокруг заляпан кровью. Даже на белоснежные волосы попала эта мерзкая красная дрянь. Эта минутная обида, копившаяся годами, стоила ему того, что он отправится в детскую колонию, и, возможно, останется с травмой и психологическими отклонениями на всю жизнь. Ему плевать. Но то, что он слышит в следующий миг заставляет сделать его последний удар: — Тош, ты..? — из-за двери доносится встревоженный голос сестры. Дверь резко открылась, но Антон уже этого не видит. Даже не задумываясь. Ножом в грудь. Прямо в свою грудь. — ТОША! — последнее, что слышит он перед смертью и перед тем, как рухнуть на уже бездыханное тело под ним.