***
27 июня 2025 г., 23:33
В теле человека двести шесть костей. В руке — тридцать. В ладони — пять.
Человек с большим количеством титана, чем костей в теле, который даже ещё не был полноценно способен стоять прямо, упрямо демонстрировал ИнХо здоровый средний палец, остервенело стискивая зубы, превозмогая боль, но добираясь до чертового пеленального столика самостоятельно.
То, что Сон КиХун обладал поистине широкой душой и неадекватной удачей, явно было свидетельством того, что за ним наблюдают боги. Какие — не ясно. Ради потехи или защиты — тоже. Но очевидное отрицать было сложно: Фортуна обожала этого человека и всё же предпочитала вытирать об него ноги.
Когда ИнХо заметил, что чужой глаз дернулся единожды, он списал это на посмертные конвульсии. Когда чужие губы приоткрылись, а упрямый язык выталкивал наружу кровь, чтобы взять чуть воздуха, едва двигаясь, силясь произнести лишь одно слово, даже в таком состоянии Сон предпочитал оставаться этим невероятным индивидуумом человеческого рода, давясь собственной кровью, но выдавливая из горла слово: «Ребёнок».
И как оставить такого на взрывающемся острове?
Наверное, самое прекрасное, что видел ИнХо за последние годы своей жизни, — это отражающиеся языки пламени взрыва пожирающего остров на упрямо не смыкающихся глазах.
Честно. Он думал, что КиХун умрёт по дороге и лениво размышлял о том, где можно его похоронить, чтобы… Чтобы что, ИнХо сам не знал, просто был реалистом, целиком осознавая то, что человек с такими травмами не выживает.
Но обычный человек и на игры на выживание, выиграв, не возвращается. Не в качестве участника. Фактически, выигрывает их снова, честным путём, стоит отметить. И жертвует собой ради чужого новорожденного ребёнка.
Сидя вечером, покачивая люльку с этим самым ребёнком, смотря на невозможного человека в лице игрока 456, подключенного к аппаратам жизнеобеспечения, Хван ощущал внутреннее умиротворение, которое никогда не думал, что ощутит вновь.
***
ИнХо тихо выдыхает по мере того, как его подпускают, пытаясь страховать, чтобы драгоценного ребёнка не уронил его охранный поломанный пёс. Спокойным и ровным голосом, всего лишь между делом напоминая, что кое-кому доктора запрещали даже чихать во избежание всё-таки летального исхода. И снова приходиться созерцать целый средний палец, в этот раз утыкающийся прямо в лицо. Если бы КиХун не удерживал второй рукой девочку, ИнХо бы обязательно поцеловал палец… или лизнул, скорее второе, будучи уверенным в том, что реакция будет определённо стоящей. Но он был слишком не уверен в том, что сможет поймать обоих. Вот и остаётся стоять и смотреть, как КиХун опускается в своё кресло с ощутимым облегчением и с трепетом прижимая к себе ребёнка в чистой одежде. Разговоры в целом, как выясняется, были бесполезными: что через неделю, что через месяц, что через полгода. Хотя ИнХо считал уже победой то, что КиХун берёт то, что ему дают. Хоть с этим не было проблем. Он смиренно принимал то терапевтическое лечение, что регулярно приходя бубнили врачи. Молча, сдержанно, лишь изредка пугая докторов своим угрюмым взглядом из-под бровей, когда они напоминали ему, что самое основное это питание и бережливое отношение к себе. Вполне вероятно, питайся игрок 456 лучше до вторых своих игр, то возможно целых костей было бы куда больше, а не только чертов средний палец, участвующий основным двигателем… если так можно сказать, их диалогов. А ИнХо пытался. Каждый день по несколько раз выйти на дружеский диалог с этим невероятным человеком. Хотя бы чтобы тот в своей гиперфиксации на девочке, не двинулся рассудком. В прочем… разве они уже оба нет? Иначе бы не были там, где были. И, в конце концов, не ему судить о фиксации на ком-то. КиХун как раз радовался новому успеху малышки, что могла уже удерживать погремушку несколько секунд, вполне осознанно утягивая её к лицу, чтобы попробовать на вкус. Вот ИнХо и не устоял перед чужой улыбкой, подавая голос, — Ты знал, что у новорожденного ребенка двести семьдесят костей, они потом срастаются до общего взрослого стандарта в двести шесть, а ещё, что часто дети рождаются со сломанной ключицей, им даже иногда их намеренно ломают, если проблемы во время… Хван даже улыбается, негромко протягивая, «ау» словив щекой пустую детскую бутылочку. — Крайне метко для человека со сломанными руками, КиХун. Отдельное удовольствие ИнХо. Звать 456 по имени. Стирать каждый день эту грань в виде игры, что была между ними. Это не игра, о нет, теперь больше нет. Это лучше, это мир ИнХо целиком и полностью созданный для КиХуна, из которого тот физически никуда не сможет выбраться. Он бы сказал, что с головой ещё требуется поработать, но если бы этот человек не был таким, каким он был, он бы здесь не был. Сломанный. Внутри и снаружи. Но такой упрямый и порядочный, что не улыбаться, смотря, как тот демонстрирует свою вредность, самостоятельно передвигая колеса инвалидного кресла на кухню, чтобы помыть бутылочку и включить чайник, доставая две чашки для горячих напитков. — Ты как всегда вреден и опасен, мой вещий сон. А ещё ИнХо обожает смущать КиХуна. Это слишком легко. Тот испуганным котом реагирует фактически на любую ласку и любое доброе слово в свой адрес, слишком отвыкнув от чего-то обычного и хорошего. Всегда теряется, забывая как моргать, но задерживая глаза на чужой улыбке, тут же снова упрямо хмурится и вторично наезжает колесом на ногу Хвана, уже специально. Хоть и больно, но ИнХо сложно сдерживать улыбку от приятно расплывающейся теплоты внутри.***
— Я хочу курить. Громко и плаксиво тянет КиХун, тем самым вызывая огромнейшее удивление у ИнХо. Чтобы мистер опасное колесо, сам, первый вышел на диалог, так ещё никак не касающийся малышки, за это время было впервые. Хван отдавал должное чужой самоотверженности, которая помогала перескакивать через чужую гордость, когда понимал, что сам с ребенком не совладает в некоторых ситуациях. Как, к примеру, купанье. Ясное дело, что КиХун и со своими банными процедурами не был в состоянии совладать, но для этого у него были терапевты, что продолжали его исправно навещать, следя за реабилитацией. Возможно, не взваливая на себя, фактически все заботы о ребенке (по версии самого КиХуна, что с реальностью немножечко расходилось), лечение проходило бы, чуть быстрее, но от нянь Сон отчего-то упрямо отказывался, а ответ на разумный вопрос, почему, был всю тот же прекрасный и изящный средний палец. — Тебе нельзя. ИнХо придерживает дверь, чтобы КиХун мог без лишних нервов выкатиться на веранду, разумеется, первым делом ставя на столик около плетеных кресел видео-няню. — Я уже могу ходить. И хочу курить. Это были крайне громкие слова. Но всё ещё чужое упрямство, жертвенность и стоит признать, в некоторых моментах скудоумие, впечатляло. КиХун правда мог уже подняться и передвигаться с опорой. В масштабах одной комнаты, он весьма уверенно возвращал себе полноценную самостоятельность. Сильно соблаговолило то, что дом был одноэтажный. Длинным, но одноэтажным, вдалеке от всего и окруженный природой. Вероятно, КиХун и это считал частью своего фатума но, увы, это был всего лишь холодный и рациональный расчет Хвана, когда шокированные врачи, заикаясь, говорили ему, что господин Сон выживет и каким-то чудом, даже допустимо какое-то вполне пригодное к относительно полноценной жизни восстановление. — Твои легкие, чудом уцелели, а ты хочешь их уничтожить никотином? — Это мне говорит человек с одной почкой, который за вечер выпивает как минимум бутылку виски? Не будь мудаком ещё больше, дай мне сигарету. ИнХо настолько впечатлен их развивающимся полноценным диалогом, что даже не знает, как реагировать на этот внезапный канючащий и требовательный тон. Пожалуй, были бы они сейчас в кино, у него бы перед глазами пролетела картинка, где мужчина перед ним моложе, в кудрях и вечной глупой жалкой улыбкой, еще в своем невинном неведенье того, что уготовила ему жизнь. Интересно, сможет ли когда-нибудь вернуться та очаровательность? Не смотря на увлечение собственными мыслями, ИнХо все-таки протягивает, поймав себя уже на другой мысли, которая мучила его весь сезон первых игр КиХуна. — Я дам тебе сигарету, если ты дашь мне побрить себя. — Что, прости? — Побрить, — Хван даже по лицу рукой проводит, отмечая свой гладкий подбородок, делая навскидку, вспоминая чужую медицинскую карточку, — И заранее предвидя твоё беспокойство, не волнуйся, я уже это делал, так что можешь за себя не переживать. — Это вообще последнее, о чем я переживаю в этой жизни, — КиХун отвечает совершенно машинально, пока до мозга доходит смысл чужих слов, — Ты меня уже брил? — Не смог сдержаться после твоего перформанса, разговора с хрюшкой. ИнХо говорил настолько спокойно и уверенно, что КиХун кроме подавленного выдоха по началу ничего не может из себя выдавить, поднимая ладони к лицу с усталостью массируя прикрытые глаза, так же страдающе протягивая затем. — Я уже сегодня говорил, что ты больной ублюдок? — Да. Трижды. — Ты больной ублюдок. — Буду считать за пятый, — ИнХо улыбается, но протягивает сначала сигарету, затем зажигалку, самостоятельно чиркая колесиком, позволяя сидящему мужчине прикурить. И они просто сидят. Курят, каждый пребывая в своих собственных мыслях и размышлениях. Пока КиХун смотрит в сторону, явно оказываясь, где-то далеко, возможно даже не в этой реальности, эпохи от этого места, ИнХо просто смотрит на него, мыча про себя мелодию колыбельной, что тихим шуршанием доносилась из динамика видео-няни.***
— Ты не хотел брать трубку. Хотели они этого или нет. Хотя вполне очевидно, кто хотел, а кто нет, но игры никуда не делись и вопрос их возобновления на новой локации был лишь вопросом времени и средств. И как бы ИнХо не хотелось оставлять искалеченного, как выяснилось, недовзрослого и малышку, а КиХуну пускать в их дом посторонних людей с оружием, это все равно произошло. Поэтому Сон всегда крайне долго подходил к телефону, так по-ребячески демонстрируя свой протест на все это. Приятно когда жизнь суживается на небольшую комфортную локацию в виде дома, но работу ИнХо никто не отменял. И ему самому не хотелось её отменять. Особенно когда опасность миновала, ДжунХо остался в Корее. Деньги КиХуна он великодушно пожаловал его дочери, сообщив той, что её отец мертв. И боже, в этом тоже было удовольствие. Его не нужно было больше с кем-то делить. Для всего мира он был потерян и мертв. А уж о лучшей жизни человека, которого не заслуживает этот прогнивший мир и ребенка который родился вопреки всему, кто как не он позаботиться в лучшем виде. — Что? — кажется ИнХо, слишком сильно ударился не в те мысли, от чего слыша голос КиХуна в трубке, совершенно не разбирал о чем тот говорит, что приходится прикрыть рукой лицо и улыбнуться самому себе, немо бормоча, что как мальчишка голову потерял. — Имя. — Чьё имя? — Однопочечник хренов, вы там каждую игру органы вырезаете, взял бы себе лишнюю с мозгом в придачу…черт, ты чего ржешь? — Ты так мило ругаешься. — Иди нахер, черт, черт, милая, нет, не запоминай эти плохие слова. — Почему ты сам имя ей не дашь? — Ты лучше меня разбираешься в значениях. — Ого. Помечу этот день в календаре, впервые слышу от тебя, что-то хорошее, КиХун. — Просто, скажи имя, я больше ни о чем не прошу, ей нужно имя, без имени как будто и человека нет. Звучит так жалобно, что ИнХо готов поклясться, что у него сжимается сердце. — Отвага или добро? — Отвага. — ЙеДжи. — Ким ЙеДжи? — Если не нравится, можешь подставить вперед Хван или Сон. — Нет, не хочу, — он хочет бросить трубку, но почему-то этого не делает и не хочет думать, почему, — И как это читается? — Освещенная отвагой.***
— Мы договаривались лишь на один раз. КиХун прекрасно осознает, настолько жалко он выглядит и в каком абсурдном положении он оказался, и что по хорошему, никто кроме ИнХо ему помочь не в состоянии. Хотя бы потому, что дома кроме него, больше никого нет. Спящий маленький ребенок не в счет. — Нет. Уточнения количества раз не было. Значит, ты в целом согласился на то, что я тебя брею, когда я этого пожелаю. Хван невозмутимо смотрел сверху вниз на распластавшегося в ванне без воды КиХуном, который пытался решить, что важнее продолжить свои неудачные попытки подняться или же пытаться прикрыться полотенчиком для лица, что пока загнанно удерживал на своем животе, прикрывая то, что ниже злобно процеживая. — Ублюдок. — Разве так говорят с тем, кто будет тебя брить везде? — Ты совсем с ума сбрендил? Как же ИнХо нравилось происходящее, настолько, что мужчина даже ничего не пытался скрыть. Что потешается, разглядывая его, даже не пытавшись подавить улыбку. — Я думал, что жизнь тебя все-таки научила уточнять все, — даже делает паузу, чтобы полюбоваться, как Сона уже потряхивает от негодования, — Все возможные последствия. — Ты не посмеешь… — КиХун я собираюсь тебя брить, а не кастрировать. Как бы это ни было забавно, но время у них ограничено сном ребёнка, от чего и приходится идти в наступление и отнимать полотенце, чтобы не намочить его, включая воду, провоцируя КиХуна на крайне бурную реакцию. — …э-э-э-Э! Но-но, не смей, отойди от меня, не смей меня трогать. — КиХун. Тихо. Выдыхай. Не нервничай, вот так, — ИнХо рад, что успел поймать бывшего игрока до получения оного нового перелома и усадив того на бортик ванны, успокаивающе и в похвале поглаживая того по отросшим волосам, — Успокоился? Умница. Я не посмею тебя трогать в интимных местах, пока ты меня не попросишь об этом, — ему почти не стыдно. — Да, кто ж о таком в здравом уме попросит? Да, ИнХо совсем не стыдно, пока ловит эти живые неподдельные эмоции. — Мне достаточно намека. А может быть взгляда. КиХун правда уверен, что вот-вот и расплачется от всего абсурда ситуации. — Господи помилуй. — КиХун. — Да, что? — то ли плачет, то ли с возмущением взвизгивает. — Расслабься и получай удовольствие. — Ненавижу тебя. — Неправда. — … Черт. Брей уже.***
Очередные игры подошли к концу. Очередной победитель забирает свой приз, а ИнХо тихо улыбается, подпирая кулаком в перчатке щеку, что его знакомый 456-й все-таки никто и никогда не переплюнет. Особенно он убеждается в этом, когда возвращается домой, а КиХун опираясь о костыль выдыхает с веранды гору мыльных пузырей, чем вызывает у малышки ЙеДжи невероятный восторг. Это настолько уютная и атмосферная картина, что ИнХо избавляется от перчаток и серого плаща ещё в машине, чтобы не портить это невероятно яркое и определенно прекрасное зрелище темными красками. Ребенок тут же оборачивается слыша машину, и с широкой улыбкой, пытается уползти с пледа на которой сидела в сторону ИнХо, довольно и активно лопоча, о чем-то уверенно рассказывая, на понятном только ей и КиХуну языке, пытаясь дополнить свой лепет и взмахами рук. Сон на удивление не ворчит, только роняет, чтобы когда заходил в дом, был внимателен, чтобы кот ненароком не выбежал. Кот, которого ИнХо подарил КиХуну на его день рождения, правда пытался выбежать, но не смог. Зато весь вечер всем пришлось выслушивать причитание Сона, чем вызывал у Хвана только смех, потому что малышка активно пыталась ему подражать, забавно дергая головой. А во время укладывания девочки на сон, происходит то, что ИнХо точно не мог ожидать. Его называют папой. То, что ребенок так обращается к КиХуну было обоснованно, они оба общаясь с ней акцентировали на этом, а вот на нем нет… И пожалуй, он стареет, только так сам Хван может обьяснить то, что его глаза намокли, пока он бережно поправляет волосы маленького человечка, включая на ночь прожектор с колыбельной, оставляя комнату в полумраке волшебной сказки. — Ого, так ты и правда, тоже человек. — Такой же, как и ты КиХун, из плоти и крови. — Да ну? Не верю. — КиХун. Не сегодня. Пожалуйста. Ему хочется продолжить просить подыгрывать этой мнимой и такой хрупкой идиллии, пока не видит, что КиХун улыбается, без единого желания спорить, только устало опирается о свой костыль, успел сменить с трости, подпирая плечом стену. — Закрой глаза. — Ещё чего, я тебе не доверяю, у тебя слишком много личностей. — Просто, закрой глаза и скажи моё имя. — У тебя их слишком много. — Моё. Недовольный вздох КиХуна слышится на весь дом, пока он недовольно кусает щеку изнутри, всячески демонстрируя своё недовольство, но покачал головой, все-таки закрывает глаза, с вызовом кивая, мол, доволен? И снова недовольно выдыхая, слыша в ответ слишком терпеливую тишину. — ИнХо. Ему бы, правда хотелось, чтобы КиХун произносил его имя чаще и не по просьбе. И ИнХо правда верит, что его терпение куда больше, вредности КиХуна, которая при должном подходе трещит по швам. Как сейчас, он легко и осторожно касается чужого лица, улыбаясь, тут же появившейся морщине между бровей, которая на миг соприкосновения их губ, становится глубже, затем разглаживается и снова появляется.
