Полное отчуждение

Щёлк. Стук приклада о бетон. Он впервые чувствует это. Воспоминаний нет. Они обрываются и закручиваются в смертельную спираль. Он словно теряет контроль над эмоциями. Мозг не успевает за потоком мыслей. Тело двигается на автомате. Голову сжимают невидимые тески, но эта боль приятно растекается по телу, и Донецк наслаждается ею, как самый законченный мазохист. Этот момент длится вечность, изумительную вечность. Удар в голову и подсечка. Тело противника врезается в стену. У уставшего во всех отношениях Днепропетровска отражается крайнее изумление на лице. Как же забавно. Богдан заламывает чужую руку в мелком пикселе и тянет наверх. Своя чужая форма вызывает отвращение, и он усиливает нажим, стискивая до побеления пальцы. Хруст кости перебивается истошным криком. Днепр напрягает мышцы из последних сил и ногой бьёт назад, попадая в колено. Что эта мелочь себе, блять, позволяет?! - Ты ебанулся что ли, мы и так отходим, - он поворачивается, хватая за запястья, и внезапно замирает, поймав взгляд помутненных глаз. Пустота. Ни отголоска разума. Лишь нескончаемая жажда бойни. Стены кроваво-красного оттенка. Темнота веет холодом из системы подвалов. Пахнет пожарами и порохом. У него нет прошлого. Новый виток жизни каждый раз стирает предыдущий, оставляя горы бетонной крошки и золы. Родной аэропорт отдаёт вибрацией от взрыва, когда они падают на ледяной пол. Тело чувствуется цельным впервые за год, его последняя воссоединенная частичка отзывается мягким покалыванием в костяшках, когда кулак встречается с ненавистным лицом. Городская застройка полностью под его контролем, от чего кровь бежит быстрее по венам, разнося адреналин. Кальмиусский бьёт со всей силы, не прерываясь, крепко придавливая собственным весом к полуразрушенной плите перекрытия, не давая даже шанса ответить.  Он не чувствует мороза, не чувствует боли. Кожа сдирается в мясо. Богдан никак не может добраться до Киева, но Днепр не отпустит, нет, пока не превратит в тушу со сломанными конечностями и ещё одной горбинкой на носу. Ему пойдёт. За авиаобстрелы. За бомбёжки. За свои опустевшие улицы. За страх. За семью. За всё, до чего эта правосекторная мразь успела дотянуть руки. Забывается жизнь в Екатеринославской губернии под его управлением. Организация манифестов и выступлений с лозунгами на красном фоне. Борьба за свободу во времена ДКР.  Партизанская война с немцами. Радость освобождения. Объятия и слезы радости всей республикой (западные не в счёт, Львов со своими мелкими по лесам ещё успел набегаться). Затем перестрелки и совместные хождения по сомнительным забегаловкам. Мафиозная вражда. Но разве они не один народ? Когда сопротивление стихает, он хватает за меховой ворот зимней формы и притягивает кровавое нечто максимально близко к себе. Не одна семья? Мыслительные процессы словно останавливаются. Человеческая сторона его личности истончается и тает на глазах. Богдан больше не человек, нечто совсем другое. Переключение. Щелчок выключателя где-то с внутренней стороны черепной коробки. - Передавай Дмитрию Олеговичу мои наилучшие пожелания, - горячий шёпот обжигает кожу под мочкой уха, - раз уж ему не жаль своих подчинённых, пусть знает, что любого, кто из вас приблизится ко мне хоть на километр, я живьём здесь и зарою на Староигнатьевском. Усëк, Веня? - хрипло усмехается. - Или ты уже поменял имя на более арийское? - У тебя совсем крыша потекла, да? - медленно, вязко, звон в ушах вторит словам. Со сломанной челюстью говорить неудобно, но промолчать Вениамин не мог. Поведение этого мелкого гада с сепаратистскими наклонностям выводит его из себя на протяжении года, а теперь достигает апогея. - Я ж тебя по стенке размажу, урод. Когда ты на Майдане Незалежности будешь Конституцию целовать и в ноги боссу кланяться прощение просить, я тебе это припомню. Донецк смеётся. Нет ничего легче, чем ненавидеть. Словно нет рамок и границ дозволенного. Ничего нет. Только его желания. Крики людей с нижнего этажа становятся всё громче, он быстро встаёт и бьёт его носком ботинка в правый бок, заворачиваясь и спрыгивая на первый этаж к своим. Днепр сгибается пополам и кроет его вслед трёхэтажным матом, сжимая место, где должна находиться печень. Стены сыпятся, повсюду торчат провода. Ветер завывает на улице, небо затянуто зимними тучами. Люди кричат, люди радуются. Аэропорт под его контролем. Пелена спадает. "Посыльный" Киева залечит своё тело максимум к концу недели или раньше. Но раны, нанесенные его людьми столице Донбасса, по итогу не затянутся и через 8 лет. _______ Щёлк. Начальную попытку штурма, которая впоследствии была полным провалом, он даже не видит. Сознание отключается после первой упавшей ракеты, в абсолютной темноте вспышки боли расплываются яркими пёстрыми пятнами на сетчатке глаз. Разум пустеет одновременно с широкими улицами, миллион голосов в голове разом стихают, оставив лишь нервный шёпот. Люди бросили его, спасаясь от войны. Очнувшись, Богдан остаётся в абсолютном одиночестве и такой же абсолютной тишине. Ужас происходящего, липкий страх накатывает на него. Горловку накрывают артиллерией. По Снежному наносят удары с воздуха. Бои у Саур-Могилы. Его собственный город дымит. Приступы паники накрывают его, Кальмиусский задыхается, когда новейший терминал аэропорта, его гордость окутывается пламенем от взрыва. Донбасс арена, всего два года назад гудящая от радостных криков толпы болельщиков, превращена в пункт выдачи гуманитарной помощи. Киев отключает воду, свет. Перекрывает поставки продуктов. Донецку до смерти страшно. За семью, за подчинённых. А также за себя и свою целостность. Даже вообразить подобную ситуацию себе было нельзя. Он не согласен на такое. Это уже чересчур. Славянск там что, с ума сошла, какая к чёрту война? Да и с кем? Когда в его северо-западной окраине сидят, охраняя аэропорт, Кировоград с Днепропетровском вместе с регулярной армией, свой же русскоговорящий юго-восток, они издеваются что ли, зачем с ними воевать? Он пытается с ними договориться. Пытается спасти ситуацию и себя в первую очередь. Просится в столицу на аудиенцию. Но до него доходит первая истина - определённым людям нужна здесь война. Значит, она здесь будет. Его отдали на растерзание. Маленькое жертвоприношение в угоду стабильности мирового порядка. Предумышленное убийство. Донецк и Луганск никому не нужны, как и не нужны их регионы. Кальмиусский начинает чувствовать, как внутри что-то с тихим треском ломается, когда осознание доходит. Доходят оскорбления. Смех. Счастье от того, что его люди кусками валяются на асфальте. От того, что в Одессе сжигают заживо "сепаратистов". А в Мариуполе их переезжают танками. «Мы одна семья. Один народ. Одна страна. Мы едины» Он перестаёт вслушиваться в призывы своего населения. Не пытается больше подогнать своё поведение под рамки системы, которая хочет его сожрать. Донецк помнит, что был рождён абсолютным ничтожеством для рабского труда. Маленький заводской посёлок, не более. Его первые люди жили хуже, чем каторжники в Сибири. В маленькой покосившейся хибаре из саманта, почерневшей изнутри от дыма, не было даже свеч. Он питался краюхами серого хлеба и безвкусной похлёбкой, спал в окружении клопов и вшей на подстилке из сена, что стелил на единственную грубо сбитую из досок лавку. Старший брат все пальцы отбил, пока делал её, но не мог оставить младшего и дальше лежать на холодном земляном полу. На заводе Юзовка часто падал от бессилия в обмороке, болел то холерой, то тифом, то оспой. Детское миловидное лицо с впалыми щеками приобретало земляной оттенок и было изрыто отметинами тяжёлой болезни, которые за слоем пыли и грязи были практически не видны. Маленький мальчишка в ободранной и криво зашитой заплатками Луганском робе, которого даже не пускали ходить по своей единственной мощенной булыжником линии, чтобы не портить настроение инженерам и английской элите, рыдающий навзрыд каждый раз, когда в шахтах заживо засыпало людей обвалами породы, за что получал тростью по спине, вот кем он был. Никому не нужный, кроме собственного основателя и Новороссийского общества каменноугольного производства. О нём заботился лишь Луганск. Кирилл был единственным, кому было не плевать. Он зашивал всю одежду и привозил новую. Покупал на ярмарках сладости. Обрабатывал ушибы и приобретал дорогие лекарства, оплачивал посещения врача в его ужасную лачугу. Упрашивал Макеевку приглядывать за посёлком. Бывало, выходил в две смены, подменяя его на ДМЗ, когда совсем уж худо было. - Ты не ничтожество, Богдаш, даже не смей так о себе думать. Знаешь, если ты будешь любить мир, то мир будет любить тебя в ответ. Работай, трудись, развивайся. Защищай своих людей, в этом же наше предназначение, - говорил он, крепко обнимая и перебирая пальцами жёсткие кудри. Раз в месяц он старался на единственный выходной привозить Юзовку к себе в уездный город, кормил за нормальным столом из подаренной новым императором за труд работников Патронного завода во время недавней войны фаянсовой посуды, на которую посёлок боялся лишний раз дышать. Они лежали вместе на кровати, на настоящей кровати и это приводило маленького мальчика в восторг. - Ты вырастишь и у тебя будет дом ещё больше, поверь, - улыбается ему светловолосый город. От старой бабки, что сидела на скамье в уголку свежепостроенного Преображенского собора на первой линии, Даня узнал, что у каждого человека есть внеземная сущность, что оберегает его, защищает от всех бед, наставляет на путь истинный. Она называла их ангелами-хранителями. - Как можно защищать тех, кто сам не хочет защищать себя? Как можно защищать тех, кто постоянно бьёт тебя и заставляет работать с восхода до захода солнца? Я не понимаю. Мне не нравятся люди, только ты, - Юзовка смотрит на небесно-голубую радужку, в глубине которой отражается пламя керосиновой лампы, на широкие светлые брови и россыпь родинок на правой щеке и думает о том, что Луганск и есть его ангел-хранитель. Единственный ценный человек в его жизни, что бескорыстно помогал и любил его. В ответ на вопрос Кирилл тушуется и лишь крепче прижимает к себе худого нескладного мальчишку, пытаясь собой закрыть и спасти от ужасов той жизни. - Отделяй свою личность от желаний своих людей, не сливай всё в одно. Подумай о том, что хочешь конкретно ты, и следуй своей цели. Я приму любое твоё решение. Донецк знает, что был рожден с чем-то внутри себя, что постоянно отказывалось соглашаться с обстоятельствами. Будучи по сути английской колонией на территории Российской империи без прав и свобод, представителем низшего социального класса, за несколько десятилетий он достиг статуса областного центра, урвав его буквально из-под носа у той девчонки, с которой он пытался подружиться ещё до революции. Она сжимала кулаки, а её нос забавно дëргался, когда та пыхтела от злости, смотря как всю строительную технику сворачивают и отправляют в Сталино. Из-за какого-то дурного напыщенного чиновника, что грязи в жизни не видел, Богдан мог надменно улыбаться в лицо той, что отшивала его всякий раз, как он пытался завести разговор. Горловка была не похожа на других воспитаниц Славянск, как бы Мирослава её не опекала, наряжая в вышитые черно-красными узорами на рукавах рубахи, яркие юбки с фабрик и передники с мережками, повязывая светлую голову хлопковыми платками и обучая "искусству ведения домашних дел", не могла усмирить бунтарский настрой в её душе. Хоть Вика была редкостной стервой, но по духу она была Кальмиусскому столь близка, что даже её противный характер не смог помешать их дальнейшей дружбе. Новое положение открывает ему мир с другой стороны. Невероятное везение, шанс - один на миллион. Необходимо стараться. Трудиться и впахивать как проклятый, не обращая внимания на неуважение и издёвки. Пот блестит на висках, когда он выходит с ствола на солнечный свет. Он растворяется в государстве. Или государство растворяется в нём. Задвинуты подальше все мысли и желания, сама личность неважна, когда есть коллектив. Переработки. Стахановское движение. Перевыполнение плана в два, три, пять, двадцать раз! Харьков, Одесса, Чернигов и Екатеринослав кривят губы в презрении, но не могут не признать, что это потрясающе. Неужели на это способен человек? Поставки угля и стали всё привышает нормы. Индустриализация бьёт все возможные рекорды, Киев лично вручает ему звезду Героя Социалистического Труда, и в тот момент Сталино даже готов был простить Московского за то, что тот отдал его УССР после гражданской. Он меняется. Становится городом тружеников, сердцем региона заводов и терриконов, прославленного на всю страну. Словно возносится над всеми, начинает любить весь мир и всех людей. Как внезапно всё обрывается. Щёлк. Так щёлкает автомат с пустой обоймой, единственный на десять солдат-вчерашних заводчан. Первый его генеральный план застройки сгорает в пламени войны, что катком прокатывается по нему, не оставляя мокрого места. Трупами шахтёров, вооружённых молотками и сапёрными лопатками против артиллерии, завалены все западные окраины. У него не было и шанса спастись. Заводы эвакуированы вместе с людьми. Оставшиеся корпуса залиты чугуном или взорваны. За воплощение впопыхах забывают. В гостинице Донбасс обосновывается гестапо. Стволы его шахт постепенно, один за другим, начинаются заполняться изувеченными ещё дышащими телами. Евреи. Цыгане. Коммунисты. Партизаны. Сочувствующие. Пленные. Кальмиусского приковывают к решётке одного из лифтов шахты, а оставшиеся жители возвращают старое имя. Ненавистное рабское имя, обозначающее лишь принадлежность к хозяину, не более. Yuzowka. Никчёмный скот, приговорённый к уничтожению, не более. Сталино не может понять, на что надеятся эти идиоты, и эйфория от гордости за своих людей разбивается вдребезги. Щёлк. Щёлк-щëлк. Мысли замыкаются, словно электросеть. От ужаса и боли Богдан словно просыпается от беспробудного сна. Ненадолго, лишь на мгновения. Оставаясь один на один со своими мучителями, он ясно помнит, как ненавидел всех вокруг. После двух лет занимательного времяпрепровождения, после освобождения на допросе перед Днепровским город не мог связать и пары слов. Он боролся, боролся до конца. Подрывал жд пути, сдавал расположение и важную информацию, убивал оккупантов. За что и был наказан не раз и не два. Почему его просто не убили было непонятно, но то, насколько оказались полезны залежи чёрного золота под ним, вероятно, поднимало его ценность в глазах Берлина. Кальмиусский с опаской поглядывает на побледневшие лица Луганска и Ростова, когда рассказывает перед партсобранием воплощений по итогам Ялтинской конференции, что с Кёнигсбергом ему уже доводилось встречаться в стенах гостиницы Великобритания и, вероятно, ещё поэтому он остался в живых, а от взгляда янтарных глаз временами передёргивает всё тело. Отвратительный первый опыт. Замалчивая о минутных помутнениях рассудка и не обращая впредь на подобное никакого внимания, Богдан вернулся к своей прежней работе, всё больше и больше вливаясь в систему. Путь наименьшего сопротивления - жить по правилам. Хотя бы в благодарность за то, что отстроили, или за то, что обеспечивали на уровне городов всесоюзного значения. За то, что возвысили и включили в общество. Он вновь поменял имя, влился в сферу промышленности и народного хозяйства, управления кадрами, а также геологии и строительства, когда Киев пнул его получать диплом о высшем образовании. Донецку всё нравится. Нравится играть в большую сплоченную семью, знать два языка, заботиться о людях и их будущем. Легко понимать как отчужденный Львов, так и лучезарный Севастополь. Все обязанности были выполнены, все возложенные ожидания - оправданы. Все, кого Кальмиусский успел полюбить и привязаться, находятся под его защитой и в прямом подчинении. Он своими руками садит миллионный куст роз у Драмтеатра и празднует уже новый статус миллионника со своими областными городами. Лицо его сияет летним загаром, следы оспы затянулись по мере улучшения медицины, тело набирает вес и мышечную массу, вытягивается. В глазах разливается жидкий мёд из степных цветов, а от волос веет запахом свежей зелени и слегка выбросами заводов. Он выглядит как воплощённая мечта, к нему съезжаются люди со всех уголков страны, и ни один дончанин не может сказать плохо про место, откуда родом. Ведь как можно ругать то, что любишь всем сердцем? Так это состояние полного внутреннего покоя продлится вплоть до новой войны, прерываясь на мафиозные разборки, перестрелки и народные волнения в столице. _______ Тёмные клубы дыма поднимаются с труб ДМЗ, просвечиваясь алым золотом. Лучи закатного солнца отражаются в стеклянных панелях высоток, рассыпая блики по всему городу. Донецк закидывает ноги на подоконник, смотрит ему навстречу и щурится. Там, на западе, пересекая изрытую окопами и блокпостами пустошь, находятся остальные воплощения. У них спокойная размеренная жизнь. Работа, выходные, праздники. Накрытый стол на новый год и куличи на Пасху. «Великдень», - проносится у Богдана в голове. Он постепенно забывает второй язык, хоть и старается читать временами украинскую классическую литературу, что никому не нужная пылилась на полках городской библиотеки. Слова двойным переводом откликаются в его голове, но со временем всё чаще и чаще ускользают. Словно между ним и прошлой жизнью выростает огромная стена. И с каждым годом она всё толще, плотнее и непрогляднее. Сигарета яркой искрой летит вниз с двадцатого этажа. Внизу ветер подхватывает её, загасив об стену новостройки. Донецк чувствует, как у старых домов сыпется штукатурка. Как разбиваются в хлам дороги и подъезды. Как он сам разваливается и уничтожается временем. Совсем один. Никому не нужный, кроме, наверное, Луганска и Горловки, что помирает со скуки в изоляции от брата и остальных, слоняется со своим мелким Енакиево по злачным углам и закидывается с дури любой гадостью. Донецку её искренне жаль, но себя жаль намного больше. Он точно помнит, как подружился с Краматорском. Это был тихий скромный мальчик, работающий при станции на линии Курско-Харьково-Азовской железной дороги, следующий хвостиком за Викой и извиняющийся перед всеми за её резкие слова и поведение. Богдану казалось, что они очень похожи, даже основаны почти в одно и то же время. Тот тоже усердно трудился, не жалея себя, сначала чинил поезда, затем работал на машиностроительных заводах. Славный милый парень. Кальмиусский чуть не сломал ему шею, когда узнал, что тот стал де-факто областным центром. Щёлк. Он также помнит слезы Славянск, что пыталась оттянуть его от своего брата. Помнит её крики, извинения, просьбы. Как она била его кулаками по спине, не сильно, боясь причинить боль. Щёлк. Нет абсолютного понимания ни обстоятельства, ни времени. Донецк теряется. Когда всё это происходило, года два назад? Три? Пять? Не ясно. Нет никаких рамок, нет никаких ограничений. Всё расплывается. Боль сменяется злостью, злость - новой болью. И так по кругу до потери сознания. Кирилл так волнуется. Смотрит на него глазами ясными, как небосвобод, но словно побитая собака - с отрезанными пшеничными локонами, шрамами по всему телу и под нижним веком, прям где родинки. Кальмиусского тошнит, в первую очередь от себя самого, что допустил такое. Что вообще кому-то позволил притронуться к Луганску. Или к Мариуполю. Интересно, тот хотя бы по ночам вспоминает о его существовании? - Ответь, пожалуйста, почему? Ни Слава, ни Никита не виноваты, никто из тех, кто остался по ту сторону, не виноват. Они же наша семья, наши люди, зачем же ты так с ними? Смуглое лицо напротив хмурится, от чего холщовые бинты на лбу неприятно соприкасаются с кожей. Донецк не любит, когда Кирилл нервничает, потому что тогда начинает нервничать сам. Свою боль от прилётов выдерживать он научился со временем, но вот когда Ольховко, скрючившись на полу, всем телом вздрагивал от обстрелов, внутри у младшего каждый раз что-то обрывалось. Прямая зависимость, как в математике: Луганску плохо - ему ещё отвратнее. И сложно сказать, что вопрос был ему непонятен. Стоило бы извиниться перед Торским, он действительно был не при чем. Сам факт насилия по отношению к другу ужасает и заставляет испытывать вязкую горькую вину где-то в районе груди, но вот чувство ненависти не ощущается неправильным. Эта ненависть для Богдана столь естественная, словно бы является необходимой частью его существования. Как дышать лёгкими или засовывать по привычке руки в карманы широких брюк. Огромная. Яркая. Всепожирающая и жгучая ненависть. Он не понимает этого и не хочет ввязывать в свои проблемы ещё и Кирилла, который после столького времени затворничества у себя дома стал каким-то особенно тревожным. После заморозки военного конфликта они, по сути, остались ни с чем, если не в абсолютном минусе. Всё это бесило и выводило из себя. Донецк смотрит вниз, свешивая ноги, и думает о том, что будет, если сигануть. Он скучает по Мариуполю. По прежнему спокойному Луганску. По своим людям. По деньгам, в конце концов, и статусе. Но больше всего он скучает по самому себе. Есть что-то неуловимое в этой бездне. Ты смотришь вниз, а что-то смотрит на тебя оттуда. Что-то родное и давно забытое. Он так отдалился от всех, не только воплощений, но и обычных людей. Кальмиусского больше не волнует их мнение или желания, их решения и выбор. И да, голоса. Они замолкают. Город временами не слышит и не чувствует собственного населения. Полное отчуждение. Пустота в сердце и голове. Стагнация мыслительных процессов. Они замедляются или время вокруг ускоряет свой ход. Богдан хочет убедить себя, что это не деградация, а всего лишь консервация. Его закрыли, как банку огурцов в самом соку, и спрятали в дальний погреб до лучших времён. Ужасная ассоциация, хуже не придумать. Этот конфликт, вероятно, только в его голове. И у остальных. Раз уж войну никто не видит и не замечает, то это, вероятно, простые галлюцинации. Массовый психоз, не более, они просто все сошли с ума. Ему ведь не почудились красные блики в глазах Днепровского, нет? На мгновение, когда была встреча в Минске, Донецк увидел в яркой зелени багровые капли. Они пожирали радужку, обгрызая по краям и словно добирались до самого мозга. Кальмиусский рассказал бы об этом Ростову или Москве, если бы всем не было так всё равно на это. Плевать, плевать, плевать. Щёлк. Он бы вырвал эти глаза собственными руками и выбросил в реку. Щёлк. Выключатель сломался. Макеевка пытается наощупь добраться до раковины, снося собой стулья и двигая мебель. Вика спит на диване в обнимку с Енакиево, разлив содержимое бутылки на пол. Тот прижимается к сестре и смотрит то на сверкающие на свете капли, то на спину Богдана, что словно провожает солнце последний раз в жизни. Смотрит на него, впитывает истончающиеся лучи, чтобы потом навсегда забыть об их существовании. Донецк словно в киноплёнке проматывает крайние восемь лет, цепляясь за кадры. Вот блокпосты, на которых они с Викой стоят сутками в окружении минных полей под испепеляющим июльским зноем. Люди вокруг ругаются. Толкаются, занимая очередь. Обочины единственный побитой дороги обрамлены горой мусора. Бутылки, банки, пакеты, салфетки, упаковки путаются в сухом ковыле. Окружающий воздух давит, лишь кинешь взгляд на чужие винтовки. Сверху висят оборванные высоковольтные линии. Нельзя доставать телефон. Нельзя не исполнять требования военных. Нельзя грубить, хамить или высказывать недовольство. Можно молча стоять в колонне и ждать, закрываясь от яркого света. Населённый пункт встречает их яркими огнями мирной жизни. И ценами квартир на одну ночь. Юристов, судов, перевозчиков. Взяток в миграционную. Везде висят невидимые и негласные каталоги с услугами и суммой. Их тут явно все ждут. Чтобы ободрать до нитки. - Для громадян з тимчасово окупованої території є окремий перелік документів, у вас не достатньо, - улыбается ему светловолосая девушка в зелёном галстуке и классическом костюме с юбкой-карандаш. Донецк прилагает всю свою выдержку, чтобы растянуть сухие ободранные губы в ответ. «Как же. - В каком смысле отдельный? Всегда же просто паспорт был нужен. Вы все. - Тому що для населення окремих регіонів Донецької та Луганської області, які знаходяться в зоні проведення антитерористичної операції, трохи інші заходи... Надоели...» Громко хлопает дверь. В кабинете с нелепыми зелёными обоями и сломанным кондиционером сыпется побелка с потолка, а сквозняк поднимает листки с государственным гербом в воздух. Богдан бы по ним прошёлся несколько раз, но тогда уж точно будут проблемы. Люди мельтешат вокруг, как муравьи. Или назойливо гудящие мошки. Гадкие. Мерзкие. Букашки. Грубые пальцы в мозолях и угольной пыли под ногтями стискивают пряди, оттягивая до побеления. Кальмиусский был одним из лучших. Крупнейший промышленный и финансовый центр страны, наравне с Днепропетровском и Харьковом. Город студентов. Город-труженник. Город богатства и миллиона роз. Областной центр Донецкой области. Жемчужина Восточной Европы. Всё закончилось так быстро. Личность теряется в перипетиях сомнений и ужаса, отделяется от воплощения и остаётся совсем одна, наедине с собой. Он не понимает что с ним. Не понимает, где находится. И кто это вокруг. Но он видит эту камуфляжную форму в мелкий пиксель и фантомная боль распространяется по всему телу. Донецк слышит смех. Звонкий заливной смех и радость, когда у него попадает снаряд в очередной дом. Смех от таких же людей, как и его. Смех приятный, лёгкий, как весенняя капель. Тошнота подкатывает к горлу. Смех отражается от стен панелек и звучит, непрерывно звучит в воздухе. Спускается по пищеводу и сжимает желудок. Он не может здесь находится. Он не может видеть в этих лицах тех, кому было весело от издевательств над ним. Как бы Кальмиусский не пытался влиться обратно в спасительную систему нового государства, с каждым годом она всё яростнее отторгала его. Унижала. Оскорбляла. Попытки не счётного количества раз. Учёба, подражание, другой язык. Старайся. Будь как все. Говори как все. Думай как все. Дыши как все. И мы тебя примем. "У нас робота буде, а у них немає". Ты будешь как свой. "У нас пенсії будуть, у них немає". В нашей большой дружной семье. "У нас діти підуть до школи і до дитячих садків, у них вони будуть сідити в підвалах". В которой нет унижений и предрассудков. "Бо вони нічого не вміють робити! І так, і саме так ми виграємо цю війну". Внутри нечто надламывается всё сильнее. Плевать на те разбитые дома. Плевать на своих же жителей. Он мог бы забыть всё. Сделать вид, что этого не было и жить как раньше. Он хотел бы обратно. Но то ли это место, из которого город уходил?  И ждет ли его там хоть кто-нибудь? Щёлк. - Люди лишь создают себе проблемы. Их не нужно спасать или защищать, ведь они по итогу сами уничтожат своих защитников. В них нет ни капли благодарности или совести, о которой ты говорил. Так зачем их опекать, скажи? - после очередного приступа ярости Богдан сжимает в своей руке чужую, такую родную и знакомую, что приятная боль отдаёт в районе сердца, и гладит краем ногтя синие вены и сухожилия на запястье. - Давай просто бросим их? Уедем куда-нибудь далеко отсюда, чтобы забыть эту проклятую землю. Это 2022 год. Эвакуация. Голубая лазурь в бегающем взгляде Луганска тускнеет с каждой их встречей, что становятся всё реже и реже. Старший мнётся, поджимает губы и боится смотреть в ответ. - Заберём свои семьи. Позовём ребят с той стороны. И убежим туда, где нам не будут навязывать неприязнь и вражду друг к другу. Прошу, Кирилл, пожалуйста, ты самый родной мой человек, настоящий старший брат. Я не хочу терять тебя в этой войне, - он чуть ли, блять, не плачет впервые за долгое время. Хоть раз, пусть хоть единственный раз ему повезёт и его идею поддержат. Богдан знает, что с ним что-то не так. Это нечто жуткое и холодное растёт внутри. Оно поглащает все его эмоции и воспоминания. Приближающаяся война не сулит ничего хорошего. - Ты же понимаешь, что вдали от своих городов мы долго не протянем? Даже если нас не найдут, это всё будет длиться быстро и бессмысленно. Люди - наша суть, они нас создали. Как я могу отречься от своих жителей, благодаря которым живу на этом свете? - Так это отказ? Ты не согласен? Даже ради меня? - Кальмиусский свободной рукой аккуратно обхватывает острый подбор подбородок и поднимает лицо напротив, заставляя взглянуть. Это грязный приём, очень грязный. Пользоваться не озвученными, скрытыми ото всех чувствами Луганска, о которых он всегда догадывался, это подло и низко. Но Богдан думает, что очень скоро ниже падать ему будет просто некуда. Кирилл, затаив дыхание, смотрит из-под светлых ресниц и не может поверить. Алого цвета нет, ожидания не соответствует действительности. Это Донецк, его Донецк, которого он знает с самого его рождения. Ольховко теряется, все заготовленные слова рассыпаются в щепки. Лишь мольба медово-солнечного оттенка с надеждой взирает на него и порождает ясную острую боль, что сковывает движения и отнимает язык, колется в местах прикосновения чужих ладоней и рыдает, скручивая все органы внутри. Три звука. Три простых звука родного русского языка, что так непросто передать. Одно единственное слово, что не может быть сейчас произнесено. Кощунственно. Гадко. Это слово мертво и разбито также, как и произносящий его. - Нет. Щёлк. Вера во что-либо тухнет, как просыревшая спичка. На улице ни души. Дончане побросали свои дома, загрузили машины и автобусы набитыми под завязку чемоданами и убежали подальше в Ростов. Пустая магистраль. Перегоревшие дорожные фонари. Вокруг февральская темень и страх оставшихся земляков. Донецк чувствует их с помехами, как плохое радио, когда закидывает голову и загнанно тускло смеётся. Он понимал, что не сработает. Что придётся по итогу идти и убивать. Уничтожать. Защищать. Пар с его рта рассеивается в светло-синем предрассветном небе. Бесконечная борьба, которая никого и никуда ещё не приводила. Луганску слышится хруст ломающихся совести и здравого рассудка. Осознанно приходит поздно. Он доводит Даню до края, но не может ничего изменить. Ему не хватит ни решительности, ни энергии на это. Восемь лет. Целых восемь лет отчаяния, непонимания, тоски и одиночества. Мгновение, растянувшиеся в вечность. Восприятие ломается. Прежней жизни уже не вернуть. Богдан сам по себе. И сам за себя. Нет больше общества, нет системы. Возвращаться некуда. Всё исчезает в предверии чего-то жуткого и невероятного. Они хотели его изменить? Так вот, добились же. Только не пожалеют ли со временем о своих словах и поступках? Шаг навстречу. Крепкие руки обвивают талию, сжимая в пальцах куртку. Подбородок устраивается на светлой макушке и вдыхает родной ещё с детства запах. Мелкий снег падает и путается в волосах. Так холодно. Так мерзко и боязно. - Береги себя, Кирь. От меня тоже береги, пожалуйста, от всех. Не дай навредить тебе. Абсолютная чёрная дыра. Разум пуст, в нём словно жужжит старый приёмник. Для него нет ни прошлого, ни будущего. Только то, что приготовит судьба. Кальмиусский звонит своим подчинённым, они собираются на его квартире и весь день распивают шестилитровый бутыль домашнего вина, который откуда-то притащил Максим. Бежать им уже некуда. Если завтра будут наступать украинские вооружённые силы, то от них и мокрого места не останется. Слишком много успели натворить и наговорить того, что начальству явно не понравилось. Поэтому нет смысла последние часы жизни тратить на нервы и самоистязания. Старшие напиваются и лежат в отключке. Макеевка возвращается из ванны и закуривает прям в комнате. Енакиево тихо лежит подле сестры и смотрит то на спящих Шахтёрска со Снежным, то в спину своей столицы. Тучи окрашиваются кровавыми разводами. Вдалеке слышатся редкие выстрелы орудий. Кальмиусский потягивает свой сок и думает, что лучше умереть раньше Луганска. И не видя при этом Мариуполь. Пусть тот останется в его памяти не воплощённой любовной мечтой. Будет сидеть на берегу моря, пить коктейль и болтать с Бердянском, пока бывший областной центр будут сносить в пыль. Лучше так. Отныне всё легко и понятно. Время, отведённое им, подходит к концу. Принятие себя как основа всего. Донецк провожает последний тихий день. И знает, что дальше будет только хуже.