all mine

Сону опускает поднос с угощениями на мокрые камни и осторожно погружает ноги в горячую воду — после целого дня без шанса присесть и нормально передохнуть подобное ощущается как возможность переродиться. Как возможность стряхнуть пепел с крыльев и обернуться новым, полным сил и энергии фениксом. В Японии зима воспринимается… иначе. Словно холодом веет не только от улиц, укрытых снежным полотном, но и от людей. Будто каждый из них давно промёрз изнутри, незаметно покрылся инеем — каждая улыбка, подаренная Сону, кажется неправдоподобной, каждый брошенный в его сторону взгляд оставляет после себя скоп неприятных мурашек. Остаётся только надеяться, что с приходом мартовского солнца японцы постепенно оттают. Отпустят то, что тяготит длинными зимними ночами, позволят себе чуть больше искренности. Сгребут остатки снега с задних дворов, отдерут свои примерзшие к грудной клетке сердца, расцветут улыбками так же, как улицы — сакурой. Сону отпускает довольный выдох и откидывает голову назад. От онсэна стоит густой пар, мешающий замерзнуть в середине декабря: не приходится надевать ещё один слой теплого кимоно ради того, чтобы выскочить на улицу на пару минут. Нужно отдать японцам должное: в интерьере им действительно нет равных. Под мягким светом нескольких развешенных вокруг светильников может показаться, что всё вокруг — нереальное. Ненастоящее, сотканное воображением в глубоком сне после долгого тяжелого дня. — Сону, — Сонхун даже не спрашивает — точно знает, кто притаился за белой поволокой. Вода показательно расходится от чужих движений, но всё, что удаётся разглядеть за стеной густого пара — нечеткий силуэт напротив. — Залезай, пока не простудился. Но Сону не просто так в прошлой жизни был кошкой — сразу лезть в воду не хочется. — Хотите чаю, Господин? — он осторожно прикасается к фарфору горячего чайника, переданного служанкой вместе с целым подносом угощений — человек, сделавший его, должно быть, правда мастер своего дела. Маленькая нарисованная сакура вынуждает прикусить зарождающуюся улыбку. Сонхун шагает ближе, наконец-то проступает сквозь пар: разгоряченный и немного расплавленный высокой температурой источников; слишком доверчивый и даже в какой-то степени беззащитный. Пока они здесь вдвоём не приходится беспокоиться о том, что кто-то может неожиданно приставить клинок к горлу, и это заметно отражается на Сонхуне: плечи, в течение дня хранящие свою статность, расслабляются, взгляд перестает цепляться за каждую мелочь, губы растягиваются в ленивом подобии улыбки. Высшая степень доверия. — Нет нужды звать меня так наедине, — Сону вздрагивает и наклоняет голову в сторону, когда чужие крепкие руки обхватывают за предплечья. Осторожно, едва ощутимо — сквозь тонкую ткань нижнего кимоно едва чувствуется тепло влажных пальцев Сонхуна. — Знаю, но, — Сону скользит взглядом по мышцам живота прямо перед собой, цепляется глазами за белесые полосы шрамов. Не существует такой вещи, что портила бы Сонхуна: каждый след от ранения на нём остаётся почетным напоминанием о случившемся, каждая родинка — знаком отличия, — звать вас по имени — неправильно. Родители воспитывали во мне вежливость с малых лет. Сонхун едва слышно хмыкает и смыкает ладони вокруг чужой талии, скользит пальцами вдоль пояса кимоно. Сону непроизвольно поджимает губы, когда Сонхун одним ловким движением развязывает узел у него за спиной: ткань, потеряв основную поддержку, сползает вниз, оголив бледные ключицы. Разумеется, он знает, как быстро и эффективно избавиться от чужой одежды. Сону ни капли в нём не сомневался. — Когда что-то между нами считалось правильным? — чересчур ласково интересуется Сонхун, и его теплый шепот остаётся похороненным в сгибе шеи Сону. — Не дури, лиса. Забирайся в воду. Приходится послушаться: Сонхун предусмотрительно шагает назад, чтобы Сону мог без проблем избавиться от остатков кимоно и спрыгнуть на горячий камень. Тёплая вода мгновенно смывает всю накопившуюся в теле ломоту, расслабляет до безумия. Рука Сонхуна ловко перехватывает чужое запястье и тянет, тянет ближе к себе — так, чтобы кожа к коже, оголенными чувствами к оголенным чувствам, любовью к любви. Чтобы такой вещи как «расстояние» между ними не существовало. Сону примащивается рядом, откидывает голову на камни, но всё равно любуется исключительно Сонхуном: его профилем, словно нарисованным в лучшем стиле японских художников — качественными чернилами, резкими и отрывистыми линиями. Чтобы нос был ровным, брови — прямыми, ресницы — черными и длинными. Чтобы к его резким линиям, острым углам, точёным чертам обязательно шёл Сону со своими мягкими руками и плавными изгибами. Чтобы Сонхун под чужим влиянием постепенно стачивался, чтобы под осторожными касаниями ласковых ладоней вся его угловатость постепенно сходила на нет. — Помочь? — тихо спрашивает Сону, зарывшись пальцами в чужие волосы, потому что прекрасно знает — его обязательно услышат. Сонхун разберет его голос даже если он сольётся с шумом текущей воды, даже если будет приглушен грозовым раскатом или чужим криком. Так заведено: если Сону шепчет — Сонхун всегда слушает. Наверное, это один из множества способов выразить их любовь друг другу — сойтись деталями единой мозаики, состыковаться навеки без единого гвоздя. Чудеса архитектуры, волшебство любви. — Отстричь бы, — устало выдыхает Сонхун. Его черные как смоль волосы, убранные в высокий хвост, сползают ядовитой змеёй вниз по плечам — Сону соврёт, если скажет, что не прикусывает язык от восторга. Соврёт, если скажет, что с короткими Сонхун будет выглядеть хуже. — Они ведь хранят воспоминания, знаешь? — Ты поэтому хочешь от них избавиться? — Сону поворачивается и подгибает под себя колени, усаживаясь поудобнее, устраивает голову на чужом плече. Сонхун целует его в висок и притягивает еще ближе, обнимает под водой. — Нет, — качает головой и тихо усмехается. — Нет, не поэтому. Они ведь падают прямо тебе в лицо, когда я сверху, даже если собрать в хвост. Сону возмущенно приподнимается и отрывается от чужого плеча. Сонхун улыбается на манер довольного хищника и совершенно не выглядит так, словно сожалеет о сказанном: он ведь вечно причитает, что каждое сказанное слово должно быть как минимум дважды обдуманно перед тем, как заслужить право быть услышанным. — Чушь, — фыркает Сону и надувает губы. Матушка непременно отругала бы его за подобное поведение, но Сонхун лишь жмет ближе к себе: скользит теплыми губами по щеке и оставляет целомудренный поцелуй в лоб. Удивительно, насколько с ним забываешь об окружающем мире, колющем морозе. Насколько в чужих руках декабрьская ночь превращается в майскую, зима сменяется летом. Такого бы счастья да каждому японцу: теплые ладони и губы, чтобы осторожно обхватывали заледеневшие сердца, медленно топили успевший окрепнуть в груди иней. — Устал? — Сонхун двигает плечами, разминая затекшие после тяжелого дня мышцы, и Сону по привычке проводит ногтем вдоль особенно длинного и выделяющегося шрама совсем рядом с шеей. Остаться живым после настолько глубокого ранения — поистине везение. — Кажется, ты приглянулся Нишимура. — Чего это? — усмехается Сону и поднимается, чтобы дотянуться до отложенного в сторону масла. Нельзя сказать, что их приняли в чужой стране нерадушно: гостевой дом оказался большим и просторным, слуги — покладистыми и вполне миловидными, а хозяин и вовсе старался проявить как можно больше доброжелательности. Господин Нишимура оказался высоким и худощавым мужчиной, единственным среди целой толпы, в чьих тёмных глазах в кои-то веки не стояла стужа. Кажется, кто-то развёл там огонь. — Весь день уверял, что нет нужды ютиться вдвоём в одной комнате — может выделить тебе отдельную на этом же этаже, — Сонхун зарывается пальцами во влажные волосы, и Сону замечает вечно скрытый темными прядями чернильный рисунок за ухом: маленькая татуировка цветка камелии — знак его семьи. Что-то в груди знакомо сжимается, и Сону непроизвольно прижимает ладонь к собственной шее. Скорее всего, через пару лет такой же рисунок будет носить и он, и одна только мысль об этом вынуждает расплыться в улыбке. Мысль о том, что они по праву будут считаться одной семьей, существовать под единым знаком. — Правда? — ласково поддразнивает он и вытаскивает пробку из бутылька с маслом. Приятный цветочный аромат тут же заполняет лёгкие, и Сону жестом просит Сонхуна повернуться к нему спиной. — Я всё равно не понимаю ни слова, что он мне говорит. Чужие мышцы под пальцами оказываются забитыми и твёрдыми: Сону слегка хмурится и давит посильнее, чтобы помочь снять напряжение. За пару лет постоянной практики уже получилось неплохо отработать навык массажа: Сонхун вечно просит Сону размять ему плечи, помочь с больной спиной и ноющими мышцами икр. Декабрьская ночь кажется по-особенному звездной: темное полотно неба усеяно белыми точками так же, как летом нос Сону покрывается веснушками — не оторвать взгляда. — Я не ограничиваю твою свободу, — Сонхун непроизвольно двигается, чтобы иметь возможность бросить на Сону взгляд через плечо, и из-под водной глади показывается татуировка, расположенная на его спине — огромная чёрная змея. Символ уважения. Символ жестокости, строгости, зла и коварства, — но лучше не выходи без сопровождающих. Нишимура не выглядит как настроенный негативно человек, но я не могу рисковать тобой. — Вообще-то, я умею обращаться с ножом, — беззлобно напоминает Сону, старательно вдавливая пальцы в исполосованную шрамами кожу. Несколько лет назад Сонхун неделями опрокидывал его на татами, заламывал руки и порой слишком безжалостно вжимал в пол, чтобы Сону, выросший осторожным и хрупким человеком в доме, где никогда не царило насилия, умел постоять за себя. Чтобы под влиянием плохих людей не сгибался в поклоне послушным псом, а без лишних сожалений вгонял лезвие клинка прямиком под ребра. Конечно, такие тренировки дали плоды, и уже через месяц Сону начал оказывать Сонхуну какое-то сопротивление: уворачиваться от его ударов, вырываться из хватки, в целом двигаться быстрее и увереннее. Но всё же таких навыков не хватило бы против толпы людей, имей Сону при себе хоть с дюжину первоклассных ножей. Вполне понятна причина беспокойства Сонхуна: они в чужой стране, где иноземцев встречают косыми взглядами и открыто недолюбливают. Живут в чужом доме, спят под чужой крышей, едят чужую еду. Опасностей здесь намного больше, чем может показаться на первый взгляд. — Знаю, Сону, — Сонхун оборачивается и перехватывает чужое запястье. Чужой взгляд, чужое дыхание, чужую душу. Ещё чуть-чуть, и все это станет общим, все это они честно поделят пополам. — Но что один твой нож против десятка катан? — Думаешь, не смогу уложить всех на лопатки? — Сону откровенно дразнит, позволяет себе глупую улыбку. Не отодвигается, когда Сонхун наклоняется и жмется сухими теплыми губами к его щеке, а свободную руку кладет на поясницу и давит, вынуждая сократить расстояние между ними до нуля. — Могу начать с тебя. И тычет пальцем в ребра, имитируя возможный удар лезвием: Сонхун даже не дергается, зато по-теплому улыбается и качает головой. Очевидно, что такие угрозы его не пугают — только раззадоривают и подбивают показать настоящий удар, способный отправить противника в долгий сон, но Сону и не рассчитывает на лёгкую победу. — Чтобы уложить меня на лопатки, боюсь, тебе даже не понадобится оружие, — шепчет Сонхун и смотрит так, словно Сону — самая редкая и хрупкая ваза на свете. Словно он хрустальная бабочка, увидеть которую можно только в полнолуние в одном единственном саду страны, охраняемом стражей. Словно каждая минута рядом — минута, полная искреннего счастья, способная исцелить все душевные и физические раны. Сонхун убирает ладонь с чужой поясницы и обхватывает ей руку Сону, которой тот старательно пытался оставить ему новый шрам: поражение очевидно, продолжение «схватки» бесполезно — итак понятно, кто окажется победителем. Итог предопределен с самого начала. Но Сонхун расправляет сжатые в кулак пальцы и кладет чужую ладонь себе на грудь — туда, где за решеткой ребер и под оберткой кожи стучит живое сердце. Сону отчётливо чувствует его ровный ритм, неторопливый стук: и что это, если не признак настоящей любви? — спокойствие рядом с человеком. Полная уверенность в выбранной душе. — Видишь? — Сонхун немного отстраняется, и его темные глаза в ночи кажутся особенно глубокими. Особенно чарующими, хранящими в себе такой хоровод чертей, что страшно представить: Сону открывает рот, чтобы ответить, но запинается на первом же слове и окончательно теряется. — Чтобы одолеть меня тебе не нужен нож, не нужна катана. Теплый пар смешивается с чужими касаниями и горячим дыханием, чувствительная кожа покрывается мурашками. Сону вздрагивает и тянется за поцелуем первым: желание стать ближе скребется изнутри, жжется, трепыхается, подгоняет и нетерпеливо воет. Они вдвоем — оазис в этой зиме. Остров, где всегда тепло, где всегда любят и всегда взаимно. Остров, где ты чувствуешь себя в безопастности даже с лезвием у шеи. Сонхун обнимает его настолько крепко, что ребра крошатся засохшими осенью листьями. Все возведенные для защиты крепости рушатся, мосты горят вечным пламенем, и Сону тянется ещё ближе, жмётся ещё сильнее — пока кожа не встречается с кожей, пока каждый шрам Сонхуна не оставляет на его теле едва заметный след. Цепляется пальцами за чужие плечи, зарывается ими прямо в мокрые волосы. Они уже столько лет вместе, что Сону без проблем сможет на память воссоздать карту кожи Сонхуна: «Вот здесь, на предплечье, два маленьких шрама, а чуть ниже запястья — след от перелома. На пальцах и ладонях уйма мозолей, особенно тут, под средним пальцем — это от рукояти катаны. Сколько бы я не мотал бинтов, ничего не помогает от неё избавиться». Они уже столько лет вместе, но каждый поцелуй всё равно получается особенным, отличным от всех предыдущих. Сону вцепляется рукой в бортик источника и слабо фыркает, когда капля воды попадает ему прямо на веко. Сонхун отстраняется и с щемящей нежностью гладит большим пальцем нижнюю губу Сону: все нужные слова, крутящиеся на языке, они передают друг другу через прикосновения. Вся жадность, вся нужда сквозит в томных выдохах и подрагивающих ресницах, в трясущихся руках. — Чай, должно быть, остыл, — невпопад шепчет Сону просто потому, что он всегда так делает — болтает всякий бред, когда чужие губы опускаются на шею осторожными прикосновениями. Когда рассудок уже достаточно помутнен, чтобы нести чушь, но недостаточно расплавлен, чтобы окончательно потеряться в пространстве. — Служанки принесли мне кимоно с вышитой на нём лисицей. Замечательные девушки… — Правда? — переспрашивает Сонхун и кусает кожу в месте, где шея переходит в плечо — почти невесомо и совсем не больно, но Сону всё равно хмурится и судорожно набирает полные лёгкие горячего воздуха. Просто на всякий случай, если в моменте дышать станет нечем. — Жаль, что ты не примерил его при мне. «Жаль, что ты не снял его при мне», — эхом отзывается в голове Сону просто потому, что он знает Сонхуна вдоль и поперёк. Просто потому, что он наизусть выучил каждый меридиан и каждую параллель чужой сущности, собственными руками нанёс разметку на карту чужой души: «Вот здесь, выше реки осуждения, самая чувствительная точка — впадина Привязанности». Сону невольно фыркает. Сонхун — самая закрытая книга из всех, спрятанный на дальней полке кем-то из взрослых зашифрованный фолиант. Прочесть его настолько же тяжело, насколько любопытно: Сону из раза в раз вооружается терпением и аккуратностью, переводит послания строка за строкой, абзац за абзацем. Сонхун раскрывается не слишком привычным сюжетом, не самыми красивыми метафорами и эпитетами: в его мире редко светит солнце, люди практически не улыбаются, а по ночам смерть скребет длинными когтями в каждую незакрытую дверь. Его образ сквозит между непонятных слов, остаётся в памяти фигурой, сотканной из теней — увидеть не получится, но чужое дыхание оседает на коже волной испуганных мурашек. Зато Сонхун в этом мраке ощущается четко: он существует прямо на потрескавшемся пергаменте, прямо в чернильных чертах. — Разбудим весь этаж, — Сону вплетает пальцы в чужие тёмные пряди, случайно оттягивает держащий хвост шнур. Несколько локонов у лица Сонхуна выпадают и мгновенно обрамляют его лицо черным водопадом. Подобное зрелище вынуждает Сону прикусить нижнюю губу и отвести взгляд в сторону. — Может, даже весь дом. Сонхун молчит: притягивает его ближе, практически усаживает к себе на колени. Нельзя заниматься подобным в источниках — всем известно, что вода отличный проводник электричества. Если губы Сонхуна опустятся чуть ниже, руки сожмут Сону чуть крепче, то напряжение между ними точно не закончится ничем хорошим. Но, конечно, никто не пытается предотвратить неизбежное. Если смерть подождет ещё пару минут, позволит Сону окончательно сойти с ума от чужих прикосновений, раствориться в чужом запахе, утонуть в темноте чужих глаз, то он, возможно, не будет против окончить свою жизнь в таком месте и при таких обстоятельствах. — Они все равно не слишком нас жалуют, — наконец-то отзывается Сонхун и отрывается от ключиц Сону. Очевидно, его не слишком волнует чужое мнение. Его вообще в целом мало что волнует. — Сможешь потом смотреть служанкам в глаза, м-м? Не найдя в себе сил нормально ответить — так, чтобы без задушенных выдохов или чересчур высокого голоса, Сону отрицательно качает головой и закрывает глаза. Никакого сопротивления с его стороны — он добровольно вверяет себя в чужие руки, всё равно позволяет Сонхуну все что тому заблагорассудится. Сложно сказать, где именно простирается грань дозволенного — её вечно размывает морем безумия и страсти. Сону всегда находит себя стоящим по колено в воде, когда вот-вот должен начаться настоящий шторм: небо закрывает тёмными тучами, ветром практически сдувает с ног. Но когда Сонхун сжимает его руку в своей, улыбается ломаной, совершенно неправильной улыбкой — он вечно шутит, что в детстве его просто не научили радоваться, — полные лёгкие солёной воды кажутся благословением. Кажутся самым правильным исходом из всех возможных. — Ну, чего ты так стесняешься? — Сонхун отпускает его и пальцем стукает по кончику носа — миролюбиво, осторожно. А затем вылезает из горячей воды, чтобы взять два больших полотенца. Это тоже своего рода устоявшаяся между ними привычка — чтобы Сону со своим хилым здоровьем не подхватил горячку, выбравшись из источника первым. — Иди сюда. Ему легко говорить — наверное, в детстве Сонхуна не научили ещё многим вещам, помимо веселья: стыду, вранью, позитивному настрою и умению правильно вести себя с маленькими детьми. Они все при виде чужого нахмуренного лица, длинных волос, оружия на поясе и недобрых глаз начинают рыдать и прижиматься к ногам Сону, ища в нём защиту и спасение. — Просто не хочется мешать людям спать, — Сонхун протягивает ему руку, помогает вылезти из воды, а затем сразу же оборачивает в плотное полотенце. Сону благодарно улыбается и быстрым шагом возвращается обратно в тёплое помещение — нельзя позволить чужим трудам пройти даром. — Мы не помешаем, — с каким-то подозрительным лицом обещает Сонхун и закрывает за собой сёдзи. С таким же видом люди уверяют тебя, что их помыслы светлы и невинны, еда — не отравлена, а на утро вывозят в телеге страшный чёрный мешок. — Если ты постараешься вести себя тихо. Сону вопросительно выгибает бровь и кутается в полотенце посильнее. Бедные слуги, так и не догадавшиеся, почему Сонхуну было настолько принципиально спать с Сону с одной комнате, даже приготовили им два раздельных футона. Очень доброжелательно с их стороны расположить их по разным углам комнаты, чтобы гостям не пришлось ночью друг с другом сталкиваться. — Может, ты постараешься вести себя воспитанно? Сонхун фыркает и молча наблюдает за тем, как Сону натягивает на себя предусмотрительно оставленный в их комнате нагадзюбан. Сам он не спешит одеваться, ограничившись обёрнутым вокруг бедер полотенцем — привычка не сковывать себя лишней тканью тогда, когда в этом нет нужды. Нужно отдать должное, материал нагадзюбана оказывается приятным и лёгким: даже чувствительная кожа Сону не противится новой одежде, как это обычно бывает. — Стоит ли? — спрашивает Сонхун, когда Сону заканчивает с поясом и садится рядом. Футон достаточно большой, чтобы они влезли на него вдвоём, и за это хочется лично пожать Нишимура руку — Сону знает, что без него Сонхуну тяжело засыпать, а ютиться вместе на крошечном матрасе это последнее, о чём он мечтает после долгого дня на ногах. — Вряд ли ты влюбился в воспитанную версию меня. — Вряд ли ты влюбился в тихую версию меня, — усмехается Сону и осторожно поправляет выбившиеся из хвоста пряди. Получается гадко, и приходится встать, чтобы причесать Сонхуна нормально. Они познакомились, когда Сону только исполнилось семнадцать лет: он был настолько эмоциональным и шумным, насколько это вообще было возможно. Его родители владели небольшой чайной на окраине города, и там вечно не хватало рабочих рук, несмотря на то, что трудились там и Сону, и его старшей сестра, и Нами — девушка, жившая по соседству. Так уж вышло, что именно в тот день, когда судьба завела Сонхуна в их чайную, Сону был ответственен за зал и обслуживание посетителей. Разносил чайники, пиалы и закуски, собирал грязную посуду и вежливо всем кланялся, искренне стараясь помочь родителям. — Господин, у вас рана, — сказал тогда Сону, подойдя к устроившемуся в самом незаметном углу Сонхуну. Очевидно, что тот не хотел привлекать к себе никакого внимания, но переполненному юностью Сону было об этом невдомек. — Подождите, я схожу за мазью и бинтом. А затем со всем старанием неумело обработал глубокий порез на шее, наложил повязку и даже принес Сонхуну свой любимый чай, пообещав, что он поможет как можно быстрее вылечиться. Вот так Сону сначала поселился в чужом сердце — неумело замотанном бинтами трясущимися руками, — а через несколько лет и в чужом доме. — Я не прочь влюбиться в каждую версию тебя, — совершенно не смущенный своими словами Сонхун откидывается на руки назад, чтобы Сону было удобнее убирать его волосы. В этот раз хвост выходит неплохим, и с такой прической у него каким-то образом получается выглядеть ещё привлекательнее. Пора ставить этому мужчине ограничения, потому что сердце у Сону не вечное. — Возможно, они подумали, что мы братья, — безразлично пожимает плечами Сонхун и внимательно следит за тем, как Сону обходит его кругом и садится на чужие колени. Устраивает руки на его плечах и приподнимает брови, призывая продолжить. — Я представил тебя как Пак Сону. Какой красивый ход и для какого грязного поступка. Ловко и вполне доходчиво. Сонхун кончиками пальцев прикасается к чужой щеке, обхватывает ладонью чуть ниже челюсти, и у Сону не остаётся никакого желания на него злиться. Поцелуй получается с привкусом зеленого чая, верности и уверенности в человеке рядом с собой: каждое движение чужих губ выверено именно так, чтобы нравилось Сону. Чтобы он тяжело дышал и сам тянулся за большим, нетерпеливо елозил и не пытался заглушить рвущиеся наружу звуки. Чтобы довести его до состояния натянутой тетивы в считанные секунды. Каждое движение Сонхуна отточено так, чтобы подвести Сону к краю быстро и умело. Каждое движение отточенно так, чтобы своей неспешностью превратить в несоображающее нечто за считанные минуты. Поцелуй получается с привкусом тех семи лет, что они вместе: Сонхун нарочито медлит там, где нужно ускориться и увеличить напор — Сону впивается пальцами в его плечи, цепляется за шею. Слабо завязанный пояс нагадзюбана под таким давлением не справляется со своей задачей, и Сонхун не слишком гостеприимно лезет под светлую ткань руками. Все ещё разгоряченная после воды кожа мгновенно покрывается мурашками, стоит холодным пальцам пройтись под ребрами, огладить спину, сжать бока. Немного по-хозяйски, уверенно и совершенно бесстыдно. Сону отрывается от чужих губ и судорожно вздыхает, стараясь не издавать способных вызвать вопросы звуков. Получается откровенно погано, но одна только мысль о снующих за дверьми служанках отрезвляет плавящийся разум. Невозможно сохранять здравый рассудок, когда Сонхун сжимает в объятиях ещё крепче — словно пытается забраться в клетку чужих рёбер, подобраться к сердцу непозволительно близко. — Хочешь, чтобы я носил твою фамилию? — дразнит Сону, пальцами убирая лезущие Сонхуну в глаза пряди. Скользит по острию катаны, прекрасно понимая, что делает. Они вместе настолько долго, что мысли о чем-то подобном уже давно не пугают или кажутся слишком поспешными. Сейчас Сону с удовольствием запечатлел бы на своем теле принадлежность к чужому клану, принадлежность к Сонхуну: маленькая камелия — идеально. Сону вверил в чужие руки своё тело, свою душу, свои страхи, свою радость и все то, что обычно должно оставаться внутри. Вверил в чужие руки всего себя, и в ответ Сонхун сделал точно так же. Одна фамилия — далеко не обязательное условие, чтобы им было хорошо друг с другом, но приятное дополнение. В конечном итоге оказаться семьей кажется самым правильным исходом. Сону опускает подбородок, тычется носом в чужую шею — туда, где на коже виднеется чернильный рисунок. Туда, где чужое сердцебиение можно почувствовать под подушечками пальцев, прижавшись чуть ближе. Сонхун пахнет часами, проведенными в тренировочном зале, древесиной и догорающими в печи углями. Свежестью сразу после дождя, когда Сону с любовью гладит влажные листья растущего в их дворе кустарника, а Сонхун, неслышно подойдя, обнимает его со спины. Приятно. Напоминает о доме. Об их доме. Сону зажмуривается, когда его спина неожиданно сталкивается с мягким футоном — за секунду мир успевает перевернуться, а затем чужие тёмные волосы привычно щекочут ключицы. Они не раздражают, не вызывают желания отмахнуться — совсем наоборот. Сону хочется зарыться в них пальцами, оттянуть и посмотреть на последующую за этим реакцию. Голод, который появляется только по отношению к Сонхуну, вечно вынуждает следить за ним с особым интересом. Внимать чужому голосу, замечать самые маленькие и незначительные детали: поджатые губы, проявляющуюся только в моменты особого сосредоточения складку между бровей. Сону иногда кажется, что он умрёт, если отведет от чужого лица взгляд. — Ты даже не представляешь насколько, — шепчет Сонхун и помогает избавиться от остатков одежды. Опускается губами к обнаженной груди, оставляет там не вписывающиеся в рамки приличия следы, не позволяющие Сону посещать общественные источники или купальни. К тому моменту, когда улицы Японии завалит розовыми листьями сакуры, они могут по-настоящему стать семьей. К моменту, когда в чужих сердцах постепенно начнет оттаивать лед, Сону будет сажать цветы в саду их по праву общего дома, а Сонхун будет со всей осторожностью целовать его по утрам в висок, не желая будить раньше нужного. Возможно, Сону даже научится правильно готовить чужое любимое блюдо и заваривать чай так же вкусно, как матушка. Возможно, Сонхун научится осторожности и перестанет нечаянно ломать стебли хрупких растений, пытаясь за ними ухаживать. Эти мелочи скрепят их любовь ещё больше, упрочнят связывающую их нить судьбы настолько, что разорвать уже не получится. — Хочу посадить камелии, — негромко делится Сону и сводит брови, когда чужие губы скользят по животу, целуют выступающую тазобедренную косточку. Нежность прикосновений идет вразрез с горящим изнутри огнем, вынуждает зажмуриться от головокружительного контраста. — И прудик. Маленький, но… но с рыбками. Тебе нравятся карпы? Комната идёт кругом. Сонхун хмыкает в ответ, пальцами подцепляет его колено, чтобы развести ноги в стороны. Они делали так сотни, тысячи раз: между двумя настолько близкими людьми нет места стыду или стеснению, но Сону всё равно чувствует, что в моменте забывает, как правильно дышать и существовать. — Нравятся, — шепчет Сонхун, и каждое сказанное им слово отпечатывается на бедре клеймом, остается шрамом. Кожа предательски покрывается мурашками, стоит холодным пальцам сжать чуть сильнее, оставить после себя едва заметный красный след. — Посадим все, что пожелает твоя душа. Он приподнимается и тратит целую вечность на необходимость поцеловать Сону: неспешно зарыться пальцами в волосы, прикусить чужую нижнюю губу, поймать своим ртом все непозволительные звуки. Сонхун почти неслышно шепчет быстрое извинение, когда клыками оставляет царапину, а затем его прикосновения почти полностью исчезают. Сону кажется, что за несколько мгновений без чужих пальцев на своем теле он успевает замерзнуть и заново покрыться появляющимися далеко не от бурлящего на кончике языка предвкушения мурашками. В полумраке комнаты кожа Сонхуна кажется почти призрачно-белой, сливающейся с выпавшим на улице снегом. По-особенному красивой. Приглушенный закрытыми сёдзи уличный свет едва справляется со своей задачей, но удивительно красиво ложится на чужую кожу. Кожу, усыпанную не только шрамами, но и созвездиями родинок: если верить местным легендам, то в прошлой жизни Сону наверняка с удовольствием целовал каждый сантиметр чужого тела и лица. С особым трепетом одаривал вниманием переносицу идеально ровного носа, место чуть ниже глаза и совсем рядом с уголком губ. — Правда? — спрашивает он, хотя прекрасно знает ответ. Привычка. Сонхун возвращается обратно, гладит подушечками пальцев мягкую кожу бедер Сону. Наклоняется, чтобы оставить невесомый поцелуй в место, которое он поцарапал, пытаясь дотянуться до верхней полки шкафа без посторонней помощи. Вышло не совсем удачно, и пришлось обматывать ранение бинтами. Сонхун осторожно целует место за ухом, линию челюсти, кусает за подбородок с такой нежностью, что сердце невольно начинает биться быстрее. Приходится непроизвольно вздрогнуть, когда он нечаянно задевает влажными от масла пальцами внутреннюю сторону бедра: Сону задерживает дыхание до тех пор, пока не слышит родной голос. Сонхун всегда так делает: втягивает его в непринужденные беседы, пытаясь отвлечь от неприятных ощущений. Не позволяет оставаться наедине со своими чувствами, вынуждает делится всем, что Сону испытывает: от простого «Мне жарко, хён» до «Это правда меня обидело». Открыто, доверчиво — именно так, чтобы душа сливалась с душой, пока тело сливается с телом. — Дышишь? — ласково уточняет Сонхун, пальцами свободной руки гладя каждый участок кожи, до которого может дотянуться. Нежно, осторожно: так люди гладят самых любимых питомцев, так люди прикасаются к чему-то невероятно ценному, дорогому не только в материальном плане, но и духовном. Сону кивает, пытаясь сосредоточиться на необходимости сохранять позволительную громкость. Зациклиться на пляшущих по потолку тенях, на перекатывающихся мышцах Сонхуна, на его волосах, спадающих по плечам и обрамляющих лицо красивым водопадом. В воздухе застывает непроизвольное напряжение, накаляется электричество: Сону кажется, что он слышит каждую падающую за закрытыми седзи снежинку. Кажется, что стекающая по его виску капля пота, упав, коснется пола чрезмерно громко. Кажется, что сердцебиение Сонхуна отчетливо можно услышать, если сосредоточиться немного сильнее. Но Сону не может сосредоточиться. Его мысли блуждают по лабиринту раздумий, из раза в раз выходя в одни и те же тупики: пальцы Сонхуна, внезапно появившаяся духота, горящий от возбуждения низ живота, чужие нежные прикосновения, разгоняющие по коже вечный скоп мурашек. Вынуждающие медленно сходить с ума, терять самоконтроль. В стенах их просторной комнаты, расположенной в имениях Господина Нишимура, где-то в небольшом городе Японии время словно течёт по-другому. Особенно в моменты, когда освещения не хватает: Сону кажется, что пальцы Сонхуна растягивают его несколько часов кряду, хотя на деле не проходит и четверти часа. Сону кажется, что времени до рассвета будет недостаточно, чтобы они успели сполна друг другом насладиться. Кажется, что стоит ему ещё раз крепко зажмуриться, а затем открыть глаза, и солнце уже зальёт комнату своим светом. Вынудит Сонхуна заняться другими делами, оставить его наедине с футонами и чайным сервизом. Наедине с журчащей водой и стерильной японской тишиной. — Твой отец меня возненавидит, — поддавшись глупому порыву, шепчет Сону. Тихий стон вырывается следом сам собой, и приходится прикусить указательный палец в попытке заглушить последующие. Сонхун отстраняется, чтобы наклониться и оставить на его щеке поцелуй. Сухой и теплый, отрезвляющий и возвращающий обратно на землю. Сону приподнимается на локти и послушно подается вперёд, когда чужие пальцы обхватывают шею. — Не имеет значения, — Сонхун качает головой и мажет губами по виску Сону, целует над бровью и опускает обратно на футон, несильно надавив на плечи. Чужие слова всегда настолько же надёжны, насколько старые храмы, возведенные больше века назад. Сонхун разводит его бедра ещё шире, сжимает мягкую кожу. — Принимает тебя — хорошо. Отказывается — пусть. Его решения не влияют на меня. Уверенно и твёрдо. Сону знает, что и сам никогда не откажется от Сонхуна, даже если придется пойти наперекор родителям или друзьям, целой деревне осуждающих людей. Даже если придётся отказаться от ставших привычными мест, даже если придётся пешком идти на край света. Просто с правильным человеком каждое проявление любви становится значимым, отпечатывается прямо на сердце. — Будь тихим, — просит Сонхун вместо предупреждения, а затем целует: беспорядочно, грязно, голодно. С напором и совершенно не беспокоясь о мире вокруг: о возможности быть услышанными, о зиме на улице, о чём-то ещё. Сону впивается пальцами в чужие плечи, кусается в ответ, искренне стараясь максимально себя сдерживать. В качестве похвалы Сонхун осыпает все его лицо поцелуями, шепчет что-то глупое и до боли приятное прямо на ухо, гладит пальцами щеку. Чужие слова кажутся странным набором букв, не складывающимся в нормальное предложение, не имеющим смысла: плавящийся разум отказывается работать, отказывается воспринимать информацию. Сону судорожно вздыхает и сжимает в зубах край простыни, когда Сонхун начинает двигаться. Медленно, ища правильный темп, позволяя ему привыкнуть и расслабиться. Позволяя ему чувствовать слишком много, ещё не дразня, но уже предупреждая. Хочется верить, что с губ не срывается жалкий скулеж. Сону на добрую минуту теряется в пространстве, откидывает голову назад, пытаясь найти холодный воздух, когда лёгкие начинает жечь. Родные губы оставляют на груди несколько поцелуев, и Сонхун на пробу толкается чуть сильнее. — Сону-я, — зовёт он с наглой улыбкой, с завлекающими своей глубиной и блестящими в темноте глазами. С большими ладонями, сжимающими не до боли, а до четкого, уверенного чувства безопасности. До желания всецело довериться другому человеку, до желания любить и быть любимым. — Сону. Ты здесь? Нет. — Да, — на выдохе отвечает он и случайно царапает чужую спину ногтями. Несильно: тонкие белые полосы сливаются с остальными шрамами, гармонично вписываются. Сонхун удовлетворенно кивает и позволяет себе ускорить темп ещё больше. Позволяет себе то, чего позволять не должен, но Сону не отказывает. Не спорит хотя бы потому, что сам лезет ближе, обнимает за шею, пытаясь сохранить рассудок. Пытаясь забраться Сонхуну под кожу, стать ещё ближе. К тому моменту, когда улицы Японии завалит розовыми листьями сакуры, они могут по-настоящему стать семьей. К моменту, когда встанет солнце, они смогут скрепить свою любовь ещё одним прошедшим днём, ещё сотней объятий, тысячей поцелуев. К тому моменту, когда улицы Японии завалит розовыми листьями сакуры, Сону будет с гордостью носить на своём теле маленькую камелию. Будет носить чужую фамилию, сажать в их доме цветы и заваривать для Сонхуна самый вкусный чай.