Тайное мгновение

      Джинни Уизли кружилась под музыку. Лучи света, словно призрачные щупальца, прорезали плотный воздух, наполненный запахом пота, алкоголя и чужого счастья. Каждый луч, переливаясь от рубинового до глубокого индиго, на мгновение задерживался на ее лице, подчеркивая мокрые дорожки слез. Гулкие басы сотрясали пол и грудную клетку, но не могли заглушить пустоту внутри.       Пространство вокруг нее, удивительно редкое для такого празднества, казалось не подарком, а скорее бездонной пропастью. Ей не мешали чужие локти и толчки, лишь эхо собственного отчаяния, отражающееся от стен. Вдали, сквозь мерцающий туман, она различала размытые силуэты других людей.       Стакан с виски в ее руке был холодным снаружи, но его содержимое жгло словно раскаленный уголь. При каждом резком повороте, янтарная жидкость, похожая на застывшие слезы, выплескивалась на ее пальцы, липкая и горькая, как и ее нынешнее существование.       Внутри у неё болело сердце — не просто болело, оно съежилось в тугой, ноющий комок, пульсирующий болью с каждым ударом баса. Душа, казалось, была изорвана на мелкие клочки, и каждый из них кричал от невыносимой боли и одиночества, заглушая ликующую какофонию вокруг. Крупные горячие слезы, словно раскаленный воск, неудержимо катились по щекам, смешиваясь с остатками макияжа и оставляя соленые дорожки на губах.       Случилось то, чего она боялась больше всего, она окончательно осталась одна. Этот страх, подспудный и липкий, преследовал ее еще со времен войны, но тогда, в объятиях опасности, он казался далеким, почти нереальным. Теперь же он материализовался, обернувшись удушающим саваном, который отрезал ее от всего мира.       Ирония была жестокой, почти непереносимой. Самые прекрасные отношения в жизни закончились быстро, как только прошло чувство опасности. Любовь, что расцвела под тенью страха и смерти, оказалась слишком хрупкой. Как только тень Волан-де-Морта исчезла, исчезла и та особая, острая связь, что удерживала их вместе. Она была воином, а он — ее спасением, но в мирное время он, кажется, больше не нуждался в спасении, а она не знала, кем быть.       С дрожащей рукой Джинни смахнула очередную обжигающую слезу, которая только добавила соли к ране. Залпом осушив стакан, она почувствовала, как горькое тепло обжигает горло, но так и не смогло потушить пожар в ее душе. И вновь кружилась, теперь уже не под музыку, а под невидимым гнётом своего одиночества.       Прошло больше пяти лет с момента победы над Волан-де-Мортом. Пять лет, за которые мир успел забыть о тенях и ужасах, а Джинни — нет. Эти годы, казалось, лишь углубили ее внутреннюю рану, затянувшуюся тонкой пленкой на внешней поверхности, но кровоточащую под ней. За это время Джинни успешно выступала в квиддиче. Её карьера взлетала, подобно золотому снитчу, она ощущала ветер в волосах, а рёв толпы заглушал пустоту в душе. Стадионы, залитые солнцем и овациями, были её убежищем. В каждом матче находила отдушину для своей неукротимой энергии. Но затем пришла травма — жестокий, хрустящий звук, оборвавший полёт. Сломанное ребро, повреждённое плечо, и, что хуже всего, навсегда утраченное доверие к собственному телу, которое предало её на пике славы.       Ей предложили место журналиста в спортивной колонке “Ежедневного пророка”. Отказаться она не смогла. Новая работа стала новым видом тюрьмы — золотой клеткой, где вместо полётов были сроки, а вместо азарта игры — пыль архивных заметок. Дни сливались в серую череду, с редкими яркими вспышками алкоголя и танцев.       А еще Джинни так и не смогла найти человека по душе. Были встречи — пустые, притворные беседы за столиками в уютных кафе, где чужие руки скользили по её руке, оставляя лишь холод. Были любовники — мимолётные, забывающиеся лица, с которыми она делила лишь телесную близость, но никогда — душу. Даже замуж звали, правда по пьяни. Но забыть его она так и не смогла. Его образ, словно заноза, глубоко укоренился в самом сердце, не давая ни дышать свободно, ни двигаться вперёд. Он был её якорем и её проклятием, тенью, что следовала за ней повсюду.       Последние пару месяцев Джинни, словно одержимая, стала проводить время в барах — шумных, прокуренных местах, где музыка била по ушам, а анонимность толпы давала ложное чувство свободы. Там она пила и танцевала, танцевала и пила, стараясь заглушить эту проклятую, неспящую боль. Каждое движение было попыткой вытряхнуть из себя горечь, каждый глоток — испарить воспоминания.       Джинни остановилась. Резко. Музыка не утихла, но её собственное кружение прекратилось, и оглушительная тишина, несмотря на грохочущие басы, навалилась на неё изнутри. Её легкие горели, а горло сжимало от давно сдерживаемых рыданий. Она тяжело вздохнула, втягивая в себя пропитанный алкоголем и сигаретным дымом воздух. “Пора с этим заканчивать, милая”, — прошептал внутренний голос. Это был не прилив сил, а скорее полное истощение. Истощение от бессмысленного бегства. Жизнь продолжалась, но её собственная словно застряла на одном месте. Она стояла посреди танцпола, окруженная испаринами чужих тел и отголосками смеха, чувствуя себя оторванной от мира, словно одинокий спутник, дрейфующий в безвоздушном пространстве.       Вдруг, прямо перед тем, как она успела сделать следующий шаг, чьи-то сильные руки обхватили ее со спины за талию. Это было неожиданно, резко, и инстинкт, наточенный годами тренировок и выживания, взорвался в ней. Первая реакция была оттолкнуть, ударить локтем, наорать: “Пусти меня!” — так же, как она сотни раз отбивалась от нападающих на поле или от слишком навязчивых поклонников в барах. Её тело напряглось, готовое к борьбе, мышцы налились сталью. Но…       Джинни застыла.       Застыла в чужих объятиях, словно зачарованная. Странное, почти электрическое чувство охватило ее с головы до ног, пронзая каждую клеточку. Холод кожи незнакомца сквозь тонкую ткань платья, тяжесть его ладоней на её животе, тепло его дыхания на затылке. Это было так… близко. Так неожиданно интимно. Это не было страшно. Это было… утешительно? Невозможно. Но тело само приняло это. Она сглотнула, ощущая сухость во рту. Ее голова откинулась назад, и она прижалась еще сильнее к твердому, мускулистому мужскому телу, позволяя ему нести её вес. Ей казалось, что она падает, и эти руки были единственной опорой, хватаясь за которую, она могла бы не рухнуть окончательно.       Разум, привыкший к самым мрачным сценариям после стольких лет войны, тут же нарисовал картину: может, это был вообще маньяк какой-нибудь. Неприятная, липкая мысль, как выплеснутое виски. Он последует за ней, когда она выйдет из бара, затащит в темный переулок и убьёт, разрезав на маленькие кусочки, как в тех страшных сказках, что когда-то рассказывали друг другу дети на летних каникулах.       Но ей было все равно. Абсолютно все равно. Эта мысль не вызвала ни страха, ни даже лёгкой тревоги. Пустота внутри была настолько всепоглощающей, что физическая угроза казалась ничтожной по сравнению с ней. Если это конец, то пусть так. Главное, чтобы больше не было этой невыносимой боли одиночества.       В этот момент, словно по велению судьбы, заиграла другая музыка. Басы, до этого агрессивные и рваные, стали глубже, ритмичнее, проникновеннее. Они уже не просто сотрясали пол, а будто проникали в самую плоть, вибрацией отдавались в каждой косточке, в каждом нерве. И два тела, слитые воедино чужой волей и её внезапным безразличием, задвигались под музыку. Неловко сначала, потом с какой-то первобытной синхронностью, как будто они танцевали вместе уже целую вечность. Каждый поворот, каждое движение, каждый толчок был ответом на внутренний ритм, который, казалось, наконец-то проснулся в Джинни, мягким шепотом пробуждая что-то давно уснувшее. Она закрыла глаза, погружаясь в это странное, пугающее и одновременно манящее ощущение. Это была не любовь, не надежда, но хотя бы что-то, что позволяло ей чувствовать себя живой. Хоть на секунду.       Джинни повернулась. Медленно, почти нехотя, но с неотвратимой решимостью. Ее веки остались плотно закрытыми, не желая видеть того, кто стоит перед ней. Ей не хотелось видеть, кто это. Не хотелось, чтобы лицо этого человека развеяло эфемерное, почти исступленное состояние, в которое она погрузилась. Она решила отдаться чувствам — не разуму, не воспоминаниям, а лишь слепому, первобытному зову тела, единственному, что казалось способным хоть на мгновение заглушить боль души.       Через мгновение она ощутила легкое касание, а затем — горячий, влажный напор чужих губ на своих. Вкус виски, смешанный с чем-то терпким и незнакомым, наполнил рот. Дрожь, не от холода, а от неосознанного предвкушения, пробежала по телу, заставляя волоски на руках встать дыбом. Когда он провел языком по ее сомкнутым губам, это было обещание, приглашение, которому невозможно было противостоять. Ее рот распахнулся сам собой, словно голодный цветок, жаждущий дождя, и чужой, но такой желанный язык вторгся внутрь, исследуя, покоряя. Джинни ответила с такой же яростной жадностью, словно утопающий, хватающийся за спасительную соломинку.       Мир вокруг уменьшился до крошечной, пульсирующей точки. Гулкая музыка стала лишь фоном, далеким биением сердца гигантского зверя, а лица танцующих превратились в расплывчатые, неразличимые пятна света и тени. Они больше не танцевали; тесно прижавшись друг к другу, стояли посреди танцплощадки, погружаясь в странную, манящую бездну. Бездну, где существовали только они двое, их дыхание, их жадное прикосновение и нарастающее, обжигающее чувство, которое захватывало все ее существо. Возбуждение — не простое физическое желание, а дикая, необузданная сила — кружило голову Джинни, застилая разум плотной пеленой. Она понимала, что не сможет остановиться, да и не хотела. В этом безумии было свое спасение, свое извращенное утешение. Она жаждала довести дело до конца, раствориться в этом моменте, утонуть в забвении, которое обещало это чужое тело.       На втором этаже, над этим хаосом и музыкой, располагались те самые “спальни для таких случаев” — маленькие, душные комнатки, чьи двери то и дело приоткрывались, выпуская наружу обрывки смеха и предвкушения. Джинни резко прервала поцелуй, оторвавшись от его губ, но не отстраняясь полностью. Ее горячее дыхание смешалось с его. Развернувшись, она схватила его за руку — сильную, крепкую — и, не говоря ни слова, потянула за собой сквозь толпу, вверх по скрипучим ступеням, прочь от света и музыки, к обещанному забвению.       Он не сопротивлялся, словно преданная собачка на поводке, но она чувствовала в нем силу, скрытую под покорностью, и это безумно возбуждало. Они поднялись наверх, преодолевая гул музыки, проникавший сквозь толстые стены, и зашли в свободную комнату. Даже здесь, вдалеке от эпицентра веселья, ритм барабанов пульсировал в воздухе, но это не мешало, а наоборот, усиливало напряжение.       В комнате было темно, лишь слабые блики с улицы пробивались сквозь щели в плотно задернутых шторах. В воздухе витал сладкий, дурманящий аромат, будто смесь дорогих духов и чего-то запретного. Он тут же прижал ее к стене, его руки, сильные и уверенные, обхватили ее талию. Джинни почувствовала, как напряглись его мышцы, как он жадно вдыхает ее запах. Она, охваченная безумной смесью желания и страха, обхватила его ногами за талию и легонько укусила за плечо. Он удивленно вздохнул, его дыхание обожгло ее шею, но не возражал, лишь сильнее прижался к ней.       А потом они стали целоваться, так, словно это был их последний вдох. Губы слились в страстном поцелуе, языки сплелись в диком танце. Мужские руки ласкали женское тело, скользя по коже, вызывая дрожь. Джинни вцепилась пальцами в его густые волосы, запрокинув голову, и застонала, когда мужчина сжал сосок, вызывая волну блаженства и боли.       Внезапно, осознав, что теряет контроль, девушка оттолкнула мужчину от себя и выпрямилась. Он стоял напротив нее, тяжело дыша, его грудь вздымалась и опускалась в такт глубоким вдохам. В темноте было сложно рассмотреть черты лица или даже цвет волос, но Джинни была точно уверена, что он выше ее и довольно неплохо сложен собой. Его силуэт, очерченный тусклым светом, казался еще более привлекательным, таинственным.       Девушка толкнула его в грудь, и он, поддавшись, упал на мягкую кровать. В душе бушевала буря, но она знала, чего хочет. Джинни стянула с себя платье, бросив его куда-то на пол, и медленно забралась на кровать, села на мужчину. Длинные рыжие волосы каскадом упали вокруг его лица, закрывая их от всего остального мира, когда девушка поцеловала его в губы, жадно, страстно, отдаваясь этому моменту, словно завтра не наступит никогда.       Мужчина резко поднялся, и Джинни оказалась под ним. Легкий холодок пробежал по коже, когда его рука скользнула по бедру, опускаясь все ниже. Сердце бешено заколотилось в груди, как загнанный в клетку зверек. Шелковая преграда, сдернутая одним резким движением, пала, и она дернулась всем телом, словно от удара током. Он отстранился, лишь на мгновение, и она почувствовала, как напряглись его мышцы. Пряжка, пуговица, молния — все поддалось его напору, освобождая его от сковывающей одежды. В этот миг воздух в легких словно застыл, а в животе образовалась болезненная пустота. Он вновь навис над ней, его дыхание опаляло кожу. Большая, теплая рука остановилась между ее ног, и губы, требовательные и властные, сомкнулись на ее губах.       Поцелуи, пьянящие и захватывающие, уносили ее в мир, где реальность размывалась. Но этого было недостаточно. Жажда, дикая и неутолимая, разгоралась в ее груди. Рука, скользнув вниз, нашла ее самое сокровенное место. Джинни застонала, когда палец проник вглубь, вызывая волны блаженства и желания. Он неторопливо, словно смакуя каждый миг, входил в нее. Бедра поднялись ему навстречу, подчиняясь неведомому импульсу, стремясь к слиянию. Но мужчина не торопился сделать ей приятно, отчего раздражение, острое и нарастающее, заструилось по венам. Ей хотелось взорваться от страсти, потерять контроль. Джинни впилась ногтями в его спину, оставляя царапины.       Грубый рык вырвался из его груди. Он подхватил ее ноги, закинув их себе на плечи, запрокидывая ее таз вверх. Его рука, сжавшая ее волосы у самых корней, заставила запрокинуть голову назад. Поцелуй, дикий и страстный, вновь накрыл ее, захватывая, лишая воли. Язык его, горячий и бархатистый, исследовал ее рот, подчиняя себе. Этот поцелуй, властный и неистовый, выбил почву из-под ног. Джинни вскрикнула, но крик, захваченный его губами, потонул в поцелуе. Он плавно и уверенно заполнил ее собой, и она ощутила всю полноту этого момента, растворяясь в безумстве страсти.       Внутри нее разгорался пожар, пламя которого разрасталось с каждой секундой, с каждым его прикосновением. Его медленные, уверенные движения словно задевали в ней какие-то таинственные струны, о которых она никогда раньше не подозревала. Сердце бешено колотилось в груди, отсчитывая мгновения до взрыва. Она чувствовала себя пленницей собственных желаний, теряя контроль над собой.       Влажность, жар, всепоглощающая страсть — вот что осталось в ее сознании. Она вздохнула, стараясь набрать побольше кислорода, но это было бесполезно. Ее мышцы, напряженные до предела, отдавались приятной дрожью в ответ на каждое его движение. Всем своим телом она устремилась ему навстречу, крепко прижимаясь, утопая в ощущении безграничного блаженства. В голове пульсировала одна мысль: еще, еще, еще… Дрожь пробежала по всему ее телу, и она словно погрузилась в океан эйфории.       Когда ее настиг оргазм, Джинни поняла, что это ощущение не может сравниться ни с чем другим — это был взрыв, яркая вспышка так глубоко внутри нее и настолько сокрушительная, что из ее уст вырвался непроизвольный крик. Все вокруг померкло, осталась лишь она и этот момент, этот дикий, пьянящий пик наслаждения. В этот момент, она чувствовала себя единым целым с ним, растворяясь в безудержном экстазе.       Мужчина напрягся всем телом, его дыхание участилось. В его глазах читалась борьба, но страсть уже взяла верх. Он сжал ее бедра руками, пытаясь отстраниться, выйти из этого безумия, но было уже поздно. Ощущая под собой ее трепещущее тело, чувствуя, как волны наслаждения захлестывают ее, он не мог больше сдерживаться. Его губы нашли ее губы в долгом страстном поцелуе. Сейчас они были одним целым, отдавшись во власть неукротимой стихии под покровом ночи.       Рано утром, когда первые лучи солнца робко пробивались сквозь щели в плотных шторах, и золотой зайчик заплясал прямо на ее лице, Джинни проснулась, чувствуя разливающуюся по телу истому и сладко потянулась, вдыхая свежий воздух, наполненный запахом утренней прохлады и дорогих духов. Она еще не совсем понимала, где очутилась, но приятное ощущение теплоты под боком намекало на недавние события. Воспоминания, словно сон, медленно кружились в заспанной голове, проплывая перед внутренним взором обрывками ночных грез, пока, наконец, не сформировались, обретая четкость. Джинни медленно приподнялась на постели, ощущая легкое покалывание в мышцах и жар на щеках. Рядом, небрежно разметавшись на белоснежных простынях, лежал ОН.       В комнате, залитой мягким, рассеянным светом, царил хаос: одежда, сброшенная в порыве страсти, валялась на полу, нарушая строгую геометрию. Холодный шелк простыней ласкал ее кожу, напоминая о прошедшей ночи. Девушка замерла, ища глазами хоть что-то, чтобы не смотреть на него, игнорируя его присутствие. Она не хотела вспоминать, не хотела анализировать, не хотела знать, с кем же ей было так хорошо. Она чувствовала колючий взгляд, прожигающий спину, но упорно игнорировала его, притворяясь, что занята чем-то важным. Сердце бешено колотилось, отстукивая тревожный ритм. Руки дрожали, когда она застегивала пуговицы, словно защищаясь от чего-то.       У самых дверей, когда прохлада коридора уже манила, Джинни взявшись за ручку замерла. Страх и сомнения боролись в ней, как два зверя.        — Даже не попрощаешься? — раздался в тишине знакомый голос, режущий, как осколок стекла.       Джинни закрыла глаза, пытаясь удержать слова, и покачала головой, стараясь сохранить остатки хладнокровия. Знакомый голос из прошлого, словно эхо давно минувших дней, сводил с ума, ворошил давно забытые раны. Ну почему из всех людей на свете это был он? Она ведь поняла это с самого начала, еще до того, как все случилось, но предпочла сделать вид, что видит его впервые, желая забыть правду, как страшный сон.       Джинни лишь надеялась, что этот человек, этот мужчина, больше никогда не потревожит ее покой, не напомнит о том, что так отчаянно хотелось забыть. Тряхнув головой, пытаясь стряхнуть наваждение, словно тяжкий груз, и не оборачиваясь, она произнесла: — Прощание, это так банально.       Мужчина хмыкнул и засмеялся. Джинни выскользнула из комнаты, стремясь убежать от мучительных воспоминаний, как можно дальше.