Мама

*** В доме пахло поджаренным рисом и чем-то прелым. Пыль висела в воздухе тонкой невидимой вуалью, и всё казалось чуть тише, чем должно быть — как в забытом сне. Мику сидела на полу, обхватив колени. Она не играла. Не пела. Просто сидела, слушая. Сквозь стены — тонкие, как бумага, — доносился хрипловатый голос. Он поднимался, опадал, изредка прерывался странным звуком, будто кто-то сдерживал смех. Не весёлый — тот, от которого по коже пробегают мурашки. А потом — тишина. Она не знала, сколько времени прошло. Могли быть минуты, могли — часы. Но вот дверь заскрипела, и он вошёл. Отец. Он пошатывался. По щеке тянулась тонкая царапина, алая и неровная. Он хотел что-то сказать — губы дрогнули, — но промолчал. За ним шагнула она. Мать. Слишком спокойная. Слишком тихая. Её глаза — два осколка стекла — смотрели не на него. На Мику. — Иди в комнату, — прошептал отец. Но она не двинулась. Она осталась сидеть. Потому что знала: если уйдёт — не узнает, как всё закончится. А если останется — увидит всё. Это было важно. Мать приблизилась к отцу, будто бы нехотя. На её лице не было гнева — только холодное, выжидающее спокойствие. Она не кричала. Не обвиняла. Просто… подошла и положила ладонь ему на плечо. — Ты снова её пугаешь, — сказала она почти ласково. — Не стоило тебе возвращаться. Он поднял руки, будто сдаваясь, и тихо ответил: — Пожалуйста… не надо при ней. Но было уже поздно. Одним резким движением она обвила его шею рукой — крепко, цепко, как удав. Сквозь сонную тишину прорезался сиплый звук — сдавленный кашель, а потом глухое рычание боли. Отец захрипел, пальцы скользнули по её руке, пытаясь оттолкнуть, — тщетно. Он упал на колени. Задел угол шкафа. Ударился щекой о пол. Мать всё смеялась. Смех был безумный, неистовый — и в то же время такой… обыденный, будто она не душила живого человека, а просто играла в какую-то странную, никому непонятную игру. Мику не закричала. Не заплакала. Она застыла. Сердце билось громко — не в груди, а прямо в ушах. А шея… шея отца дёргалась, выгибалась, поворачивалась так, будто хотела сбежать сама по себе. Девочка подняла руку и повторила это движение. В сторону. Рывок. Хруст. Снова. Ещё. Мать отпустила. Отец лежал неподвижно. Мику всё ещё сидела, повторяя всё заново — поворот, рывок, хруст. Как будто так можно было понять. Как будто это был язык, и если она его выучит — сможет объяснить другим. Она ведь знала: она — следующая. *** На завтрак был омлет. Ровный, бледно-жёлтый, с тонкой зеленью по краю. Мать положила его на тарелку с таким же выражением лица, с каким накануне душила человека. — Кушай, Мику. Голос её был мягкий. Слишком мягкий. Как у медсестры в пустой палате. Девочка взяла вилку, но еда казалась пластиковой. Она смотрела на тарелку, не мигая, будто через неё. В горле стояла тишина. — Ты ведь не злишься на маму? — ласково спросила она. Мику покачала головой. — Вот и умничка. Мать погладила её по голове. Её пальцы были холодными. *** В школе никто ничего не заметил. Мику шла медленно, чуть сутулясь, будто опасалась, что кто-то заглянет ей в глаза. Её подруга, Аки, подбежала радостно, держа тетрадку: — Эй, ты вчера говорила, что поможешь мне с математикой! А я принесла мармеладки! Мику улыбнулась. Или попыталась. — Пойдём ко мне, — тихо сказала она. — Только… мама дома. Мы будем в комнате, хорошо? Аки кивнула, не придав значения. *** В доме было странно тихо. Мать ушла не сказав ни слова — только дверь закрылась, как будто воздух в доме перестал двигаться. Аки положила мармеладку Мику на ладонь. — Смотри, это сердечко! Хочешь? Мику взяла конфету, но не ела. — Аки… — начала она. Голос её звучал так, будто она повторяла речь, заученную ночью, шепча в подушку. — Моя мама... она делает странные вещи. — Иногда... она разговаривает сама с собой. Иногда... смеётся, даже если никто ничего не говорил. Аки склонила голову, внимательно слушая. — Однажды... я видела, как она стояла перед зеркалом. Час. Просто смотрела. И улыбалась. Мику опустила взгляд. — Я не знаю, хорошая ли она. Наверное, она просто... устала. Но иногда... я думаю, она меня не любит. Аки открыла было рот, чтобы что-то сказать, но вдруг — шаги. Медленные, глухие, приближающиеся по коридору. Обе девочки замерли. — Это не она, — прошептала Мику. — Она ведь вышла... да? Шаги остановились. Щёлкнуло дерево: как будто кто-то слегка надавил на старую половицу за дверью. Мику резко повернулась к подруге. — Послушай. Если она войдёт… не говори ничего. Не смотри ей в глаза. Просто молчи. Если я скажу тебе бежать — беги. Поняла? Аки сглотнула. — Мику… ты меня пугаешь. — Я тоже боюсь, — ответила она. — Но я не дам ей тронуть тебя. Девочки сидели, не двигаясь. Внутри — только дыхание. За дверью — только тишина. Но Мику знала: она уже рядом. Ручка двери дёрнулась. Один раз. Второй. — Она ведь... заперта? — прошептала Аки. Мику не ответила. Она знала: замок там не держит. Дверь можно было открыть, просто надавив чуть сильнее. Она схватила подругу за запястье: — Быстро. К окну. Аки растерялась, но послушалась. Окно было старым, тугим — но Мику вцепилась в раму с силой, которую редко можно увидеть у ребёнка. Оно распахнулось с глухим стоном. — Вылезай, — скомандовала она. — Быстро, Аки. — Мику, что с тобой?! — голос Аки дрожал. — Что происходит?! — Пожалуйста. Я потом объясню. Просто... беги. Дверь дёрнулась в третий раз — уже сильнее. Внутри что-то щёлкнуло. Аки перелезла через подоконник, неловко спрыгнула вниз. Мику помогла ей, придерживая за рюкзак. — Беги за дом. Через сад. Не оглядывайся. Услышала?! — А ты?! Мику улыбнулась — вымученно, криво. — Я задержу её. В ту же секунду дверь распахнулась. Мать стояла в проёме. Волосы растрёпаны. Глаза — стеклянные. В руках — ничего. Но страшнее были пустые руки, чем если бы в них было что-то. — Мику, — сказала она медленно. — Ты не слушаешься. Мику отступила. Она слышала, как снаружи спотыкается и убегает Аки — слышала, как ломается куст, как хлопают босоножки по земле. — Она просто гостья, мама. Я отпустила её, как ты просила. Только мы остались. Всё как раньше. Мать шагнула вперёд. — Нет, Мику. Теперь ты врёшь. Она приблизилась. Девочка отступила к стене. Сердце стучало где-то в горле. Воздуха становилось меньше. В глазах — темнело. Но она не заплакала. Она встретила взгляд матери прямо. — Я не боюсь тебя. — Тогда закрой глаза, — прошептала мать. — Это будет быстро. Но это не было быстро. Подруга бежала. За спиной — дом, что теперь казался чужим. Чёрный прямоугольник окна был распахнут, как зияющая пасть. Сердце в груди Аки колотилось, ноги подкашивались, но она остановилась. Что‑то не давало уйти. Может быть — голос. Может быть — ужас. Может быть — та самая ниточка, которая связывает самых близких даже в страхе. Она обернулась. И увидела Мику. Та стояла у окна. В её глазах было что‑то странное: не паника, не мольба… а почти покой. Как будто всё это — не она. Как будто всё это — не здесь. За ней стояла мать. В следующее мгновение та обвила её шею руками. Мику судорожно вдохнула. Захрипела. Пошатнулась, прижавшись к подоконнику. Руки у неё дрожали. Она с трудом подняла глаза и нашла взгляд Аки. И улыбнулась. Та самая, почти невесомая улыбка, как у ребёнка, который хочет, чтобы друг не плакал. Губы чуть шевельнулись. Едва слышно, как выдох: Всё… нормально. И в следующую секунду — Хруст. Голова Мику дёрнулась вбок под неестественным углом. Резко. Тихо. Как будто кто-то ломал ветку. Изо рта брызнула кровь — не фонтаном, а тонкой, прерывистой лентой. Последний вдох сорвался с хрипом, похожим на кашель. Аки закричала. Но Мику уже не слышала.