Метель

      В маленькой, освещенной только горящими в камине — маленькая хотелка, которую Сережа все хотел воплотить, и вот, наконец-то это сделал, поленьями, было до сонливости тепло. На Олега успокоительно действовали этот уютный треск горящего дерева да вой вьюги за окном. На улице бушевала метель, выла, бросала горстями в окно снежные хлопья.       Олегу тепло и очень-очень нежно — рядом на диване дремлет Сережа, уткнувшийся носом в Олежину ключицу, еле слышно сопит, закинув на него руки-ноги. Олег не отказывает себе в удовольствии перебирать рыжие прядки, нежно массировать за ушами, чтобы Сережа тихо замычал во сне, гладить его по голове.       Олег помнит, когда в последний раз метель была такой же, настолько же сильной. Еще до всего. Даже странно, сколько всего произошло с тех пор — сколько раз они были на волоске от гибели, умирали и убивали, теряли друг друга и находили вновь.       Им было лет по четырнадцать тогда, в январскую ночь, когда порывы ледяного ветра вперемешку со снегом колотили в побитые снаружи стеклопакеты детдомовских окон. На окнах закручивались узоры инея — батареи топили, что надо. Сережа грустил по теплу — он слишком ждал весны, ждал, когда в их комнате снова будет пахнуть хулигански отломанной Олегом с куста возле школы сиренью, ждал влажного и свежего воздуха на умытых дождем улицах, ждал, когда можно будет закинуть в дальний угол дурацкую шапку с помпоном, ждал, когда перестанет болеть горло. А зимы он никогда не ждал и не хотел.       «Сереж, иди сюда, хочешь, что-то покажу?» — Олег звучит хитро, как будто фокусник, готовящийся вынуть из-за Сережиного уха монетку. Сидит на узком подоконнике, освещенный лишь теплой настольной лампой — очень уж Сереже не нравилось бледное электричество потолочного плафона, «Как в больнице, ну выключи, пожалуйста!», да холодным уличным фонарем немного. Сереже скучно и делать нечего, поэтому он приходит, скептически щурится и взгромождается рядом — подоконник жалобно потрескивает и прогибается. Олег сгибает ладонь в кулак, прижимает к заиндевевшему стеклу, потом аккуратно по очереди оставляет выше талые следы от пальцев, и, вуаля! — на стекле остается как будто бы след от детской ножки. Сережа восхищенно улыбается, поднимая васильковые глаза на Олега, без слов просит научить. Им не нужно говорить, чтобы понять друг друга — и вот Олег уже водит Сережиной рукой по стеклу, вырисовывая на белом узорчатом полотне узоры и картинки. Через них видно, как за окном замело улицу — снежными шапками укрыт весь двор детского дома, а вьюга все не затихает, мечется между корпусами, воет диким зверем.       «Сыграй мне что-нибудь, пожалуйста?» — робко слетает с Сережиных уст раньше, чем он успевает подумать. Олег мнется, сомневается: «Я пока только учусь, сбиваюсь много.», но видно, что уже согласился — достает из-за кровати простенькую гитару в черном чехле, новогодний подарок от Сережи. У Олега в груди ёкнуло, когда тот вручил ему столь давнюю мечту, купленную на деньги, которые Серый, оказывается, копил весь год. Олег нахмурившись, на слух подкручивает колки. Теснится на подоконнике, старается не задеть корпусом окно. На пробу перебирает струны. «Давай уже как можешь!»       Сережа с первых нот узнает, что именно Олег все это время так старательно разучивал, отчаянно лажая и забывая текст. У Олега от напряжения и подступивших к горлу эмоций дрожит голос, когда он затягивает первые строчки «Метели». Сережа сглатывает и подхватывает, стараясь не смущать Олега своим пожирающе-влюбленным взглядом васильковых глаз. К припеву они расходятся, Олег начинает мерно покачиваться в такт песне, опустив темные ресницы. На его лице пляшут тени от лампы, а ветер все воет и воет.       Олег сбивается, путает аккорды, замедляет темп на сложных моментах, но не замечает этого, слишком увлеченный их маленьким ритуалом единения. Сережа видит, как в тусклом свете блестит стекающая по смуглой щеке слеза, и они встречаются глазами, хором пропевая последние строчки, поэтому непонятно, кому Олег пытается наврать, когда, допев, отставляет гитару и отворачивается. Шмыгает носом, бормочет что-то о простуде и утирает глаза рукавом. Заключает Сережу в такие объятия, что ребра трещат, а тот шепчет ему в загривок что-то, что вызывает дрожь по всему телу: «Пожалуйста, никогда не пропадай».       Олег выныривает из воспоминаний абсолютно разбитый. Воу, вот это его накрыло на двадцать лет назад! Аккуратно выползает из-под Сережи, ищет по многочисленным шкафам — где-то тут должна была быть! Находит, облегченно вздыхает, возвращается к Сереже на диван и проводит пальцами по струнам, морщится от фальшивого звука. Серый открывает глаза и садится, удивленно глядя на Олега: «Ничего себе ты вспомнил!» А Олег настраивает, надеясь, что ничего не перепутал по старой памяти, и ставит пальцы на ми минор. Шипит от боли — отвык уже от железных струн за столько времени, но все равно запевает. Сережа ахает, узнав слишком въевшуюся в мозг мелодию, в два прыжка оказывается у окна и оставляет на инее след, прямо как тогда, двадцать лет назад. Они запевают уже слишком взрослыми голосами, на которых рубцами запечатлелось все пережитое со времен той зимы.       С тех пор многое изменилось — Олег все же научился играть, а потом сто лет не брал в руки гитары, а Сережа наверняка не помнит, как именно поется в той песне. Они уже давно не дети, трогательно и жертвенно отдающие друг другу все, что имеют сами, но остаются неизменными эта метель, шатающая стекла в рамах, да то, как влюбленно они смотрят друг на друга, пропевая последние строчки.       «Ты будешь вечно со мной, ты будешь вечно со мной, со мной…»