твоё просветление опоздало на солнцестояние

сгребаю всё, что попадается под руку. разбирать хламьё не имеет смысла — впаду в воспоминания, затянет в болото, и останусь в выгребной яме надолго. времени до завтра не хватит. не желаю признавать, что картман был прав, называя стэна «хиппи», потому что тот тащит в дружбу странные традиции, поклонения солнцу и видит себя в «ничём» от будды. по его мнению, мне стоит приурочить себя к «ничему», составив ему компанию, чтобы создать союз «ничего». разделять интересы приходится точно так же, как и переживания, болячки, место возле унитаза в тяжёлую ночь и время, чтобы не наблевать друг другу на волосы. всё справедливо, да? я слушаю, как он совсем не рыдает после расставания с девушкой, которое идёт почти через месяц-два после моего — с воплями и соплями, переворотом с ног на голову. его лицо пустое и обрамилось синяками под глазами, но его бывшей не повезло больше. не заваливаю расспросами, не злю доёбами. просто позволяю ему делать то, что так противоречит «миру во всём мире». приобщаюсь ко всему, что не задевает мой хрупкий манямирок, даже если это заставляет делить свой день с горящим солнцем. хочу играть в приторность, поэтому называю тебя своим «солнцем». издеваюсь и щекочу своими словами-лучами твои уши. ты знаешь, что мы друг другу поддержка, иначе бы я не рылся любопытным и не слишком красивым, как мне кажется, носом в своих-чужих вещах. они прячутся от меня в пыльной коробке под кроватью, в другой — обувной — в шкафу, и несколько безделушек валяются на столе, став обыденностью и утратив свой смысл и принадлежность кому-то другому окончательно. моё сердце скачет по каждому материально-сокровенному, но глаза не позволяют зацепиться надолго. кажется, что у меня появились все болезни сердца одновременно, сочетаясь с ощущением иголок в нём, будто я сама тряпичная кукла вуду, сотканная из всех этих воспоминаний. проверяю себя самого на наличие подкладов — стэн запрещает подбирать монеты с кладбища. его запреты неисчислимы, потому что не хочу знать математику. не желаю уметь читать, чтобы не было возможности узнать все милые письма, адресованные мне, написанные, наверное, дрожащей рукой. по крайней мере, мне так признались, когда дарили. у марша до сих пор приступы проклятий в небезызвестный мне адрес. моё дело — поддержать, его — запретить говорить мне плохо в её сторону. все мы знаем, что мой бэкграунд намного хуже, поэтому по хребту личность получает полный набор чешущихся язвочек. я знаю, что это работает. они набухают на языке несносного человека, потому что совесть берёт за грудки, выбивая воздух и нарочно вдыхая в те лёгкие сажу, попутно заливая эпоксидной смолой. специально выбрана такая прозрачная, чтобы показывать мне изгаженные репосты в тиктоке, выводя меня на чёрный список. мне — параллельно и больше. я просто пытаюсь удержать планку: игнорирую то, что попадается мне в ленте, безустанно пытаюсь сократить время своего пребывания в этой дыре и стараюсь смотреть через призму москитной сетки, а не пожизненного заключения, где небо обязательно в выверенную клетку, не напоминающую шахматную доску. в шахматы умею, но с фигуры «слона» безбожно смеюсь. стэн постоянно пихает меня в бок — от этого ещё смешнее. если бы я мог ответить на какое-то из этих писем, написал бы, что у стэна маленькие зубы. понимай как хочешь, но я желаю накрутить тебя до невозможности, без шанса раскрутиться обратно. желаю, чтобы ты сгорел в огне завтрашнего солнцестояния, выпустив меня из золотой клетки. не хочу быть твоей рыжей уткой-мандаринкой, живя по расписанию, которое строится от твоих друзей и личного шила в жопе, которое то целует меня в лицо, то бросает в меня злом. «китай точно уничтожит нас всех», — иногда приносит мне в ухо стэн, цитируя отца со всеми его интонациями, но пытаясь не превратиться в полную копию. бойся, потому что я — китайская утка. дрожи и трясись в своих репостах, пока я буду сжигать остатки всего хорошего, что в тебе когда-то было. наверное, я был достоин только этой части, а китайским и бракованным оказался ты, всё чаще вкидывая непонятные фразы и ломаясь прямо у меня в руках на пустом месте. соси всем своим глубоким горлом кому-нибудь другому, облизывай губы в дружеской «бутылочке» кому-то, от кого давно хочешь откреститься. «недостаточно прав», — говорит компьютер, когда я лезу куда не надо. у тебя я никогда не бываю правым, и у меня нет даже малейшего права на тебя, зато всегда найдётся новая стопка обязанностей. попадаю под лопасти мельницы. мои органы измельчаются даже при отданном приказе «никаких эмоций». нет желания быть покорным тестом. придётся подсознанию добавить в меня муки, но до наркотиков я пока что не добрался — у меня постоянно текут сопли, и вообще какой-то сезон простуд, погода не жалует. подбираю свои сопли, не находя носового платка, намеренно вытираю о валентинку на четырнадцатое февраля. с моей стороны это не презрение — я ведь даже не лишаю её цельности, просто обозначаю место. весь этот любовный кусок моей жизни мог оказаться выкинутым сразу же либо в течение времени, но я отдам это солнцестоянию. я отдам тебя на полное растерзание — смерть в адских мучениях лучей, бьющих тебе по лицу и подчёркивающих все твои недостатки. пусть вывернет твою угольную душу наизнанку, не докапываясь до внешних данных. пусть подсветит твоими любимыми песнями во множественных плейлистах все твои моральные проказы. пусть они останутся шрамами или огромными тёмными точками, усыпанными на всех местах, доступных людям для рассмотрения. хочу, чтобы, идя по улице, ты боялся взять лишний грамм воздуха в свои лёгкие, как пугалка про капельницу с пузырьком воздуха. пусть взгляды окружающих ранят тебя хоть под ста слоями одежды, будто это челлендж, слизанный друг у друга по сотне раз в такой же сотне вариаций. но даже не надейся, что сможешь прийти ко мне как ни в чём не бывало. параллельно почти даже не дрожу, когда в руках оказывается телефон, а за ним уже кружочек из всего этого дерьма у стэна в личных сообщениях. «великий, словивший дзэн» — постоянно на беззвучном и в режиме «не беспокоить», но сегодня мне удивительно везёт — завтра захлебнусь слезами. поговорка такая, примета и мудрость жизни, подкреплённая личными наблюдениями. кажется, я устраиваю слишком большую комедию. глубокий вдох, за ним нервный — как при всхлипе, — чтобы нервная система приняла бой с достоинством. выдыхаю очень долго, чтобы по всем правилам. повторяю пять раз для верности. понимаю, что словил золотую рыбку, будучи той уткой-мандаринкой (хохочу наугад; пусть будет теперь моей личной кличкой и визитной карточкой), так что нужно сдружиться с моим доморощенным духовным наставником. десять раз я просил сдать анализы на наркотики, но каждый раз верил на слово, что стэн чист и не наступает отцу на пятки. кажется, воля бороться с генами рэнди у него присутствует. марш младший выражает мне сейчас своё почтение, подбадривает, и я почти слышу его крик — через ненаписанные сообщения и лень голосовых сообщений. голос его на самом деле спокойный, но кричит о том, что нырять с головой мне нельзя. сделать бы это назло — я же утка, ебать его в рот! но нельзя. не хочу уподобляться тем, чьё имя уже и не под запретом: всего-то каждый раз вкус мочи во рту при этих звуках. мне ведь даже в рот не ссали, но, наверное, глотнул бы пару стаканов залпом, если бы я вернулся. наверное, единственный вариант вернуть меня — украсть, надев мешок на голову. смертная казнь утки, оказавшейся петухом перед чьими-то друзьями. не хочу считать грешки — стэн учил обесценивать и говорить только с ним об этом. с остальными тоже позволялось, но в общих чертах и не особо жаловаться. медитации не помогают совсем — тону в собственном дерьме, принесённом кем-то другим; захлёбываюсь в кишках, пытаясь найти там хоть немного благочестия и разума. кажется, что ищу не там. стэн безустанно твердит про чакры, ауру и давит на голову шутками о привороте. постоянно советует быть осторожным, принимать ванны с солью и даже готов освоить травничество — что так созвучно с отравлением, — лишь бы мне помогло. кажется, у него у самого вагон проблем, но он отсылает их во вселенную, принимая на свой счёт только блага по типу солнечной погоды и хорошего настроения с утра, чего и мне желает. лучше бы принимал деньги на карту — хоть бы поели лишний раз. в кружках он уже слегка нервный: со временем у него разыгралась усталость перед какими-то важными делами — нет ей конца и края, пока дело не будет исполнено. спать он будет жалкие четыре часа, просыпаясь посреди ночи, а потом ещё полдня не сможет найти себе места. каждое полнолуние он загадывает одинаковое по смыслу желание, но так до конца и не понимает, есть ли в этом смысл. истерично записывает, как определить то, чего ты желаешь в это солнцестояние, и как правильно слиться с ощущением всемогущества. я верю в каждое слово, потому что сам знаю, что всё это работает. мне не нужно избавлений, искуплений и слёзных выпадов. я вообще не знаю, что мне нужно — пусть стэн ведёт, я готов быть марионеткой в его руках. говорит «надо» — значит, сделаю. весь процесс сбора хлама, который когда-то имел статус «неприкосновенной красоты любви, с которой только пылинки сдувай», не занял много времени. я вспомнил все свои заначки и даже обезличенные вещи, служащие мне без особых воспоминаний чистым листом, я спаковал в одну коробку. понятия не имею, зачем было хранить в разных местах. наверное, всё-таки мне хотелось из раза в раз ударяться в воспоминания хотя бы одним взглядом. сейчас меня не тянет даже тошнить — я приближаюсь к высшему. отставляю куда-то за кровать, но боюсь кошмаров. положение одной большой коробки меняется раза четыре. на пятый душа сразу встаёт на место, потому что упекаю её в комнату младшего брата. он не спрашивает, не проявляет интереса, но считаю своим долгом уведомить о том, что это что-то важное — для того, чтобы вскоре стать неважным. я, наверное, уже пару месяцев не считаю все эти вещи какими-то особенными, но и «кучей хлама» не назову. моментально хочется огрызнуться в тишину, вспоминая все хитрые маты на других языках, лишь бы не подавать плохой пример. пусть эта коробка обоюдных подарков на полдня окажется персоной грата, прежде чем между двух половинок этой задницы пристроится член с убедительным названием «нон». он не самый длинный, но точно толстенный. наверное, такой клали на моё мнение. может, он даже оказывался у меня во рту или хотя бы в руке — не вдаюсь в воспоминания, они не смогут победить. могу ли я быть уверен, что никто не влезет в этот импровизированный мусорный бак? айку бы хотелось увидеть, что и как — наверняка я по неосторожности и с полной уверенностью, что всё останется в моей комнате, кинул туда ещё что-то от себя. то, что так тяжело высказать лично, даже переписка бы не справилась с таким обвалом дерьма. даже если это и попадёт канадскому любопытству в руки — я не буду жалеть. лишь бы не попало тому, чья утка-мандаринка смогла вылезти из клетки. этого не случится — в этом убеждает меня стэн. сегодня он удивительно разговорчив, не пропадает из сети — наверное, включил уведомления. пусть мне и приходится справляться со своими реакциями куда-то в заметки телефона, но я имею право написать ему, если вдруг что. «вдруг что» выходит мне боком, когда просыпаюсь среди двух ночи. холодный пот не течёт по мне, жар не льётся по телу, а сердце бьётся практически в обычном ритме. почему-то подскакиваю, сверяюсь со временем на телефоне, сопоставляю в голове, когда же я уснул. я проспал около трёх часов, если накидывать получасы и вообще доводить всё до идеальных значений. голова не пустая, но не знаю, чем забита. напихали ваты, но забыли поджечь, вытравливая паразитов. кажется, это даже хорошо. пытаюсь вспомнить, что снилось, но подсознание издевается, кидая в две крайности: ничего не помнить или ставить перед глазами картмана. второй вариант не нравится, но он молчащий, а оттого манящий. нужно нервничать, когда он молчит, а уж тем более — ласково улыбается, а затем уходит, не оборачиваясь. в жизни не было ни одного момента, а подсознание пытается упорно впихнуть это жирное нечто, выдавая за сон. так спокойно только потому, что стэн что-то там то ли отмаливает, то ли счищает, выполняя обещания защищать мой сон. был в сети час назад, но почему-то ощущаю, что сейчас могу набрать ему и даже посчастливится услышать его голос недовольства. что делать с такими уловками подсознания — почти знаю, но меня привлекает не делать ничего, никак не разгонять, а просто закопать куда-то рядом с его домом. желательное какую-то страшнейшую куклу вуду, похожую на него, облюбованную иголками. сон утягивает меня, придушивая этой идеей. приятно. за тремя просыпаниями забываю о том, что все мои грехи уже сброшены, искуплены и выброшены в ближайшую мусорку. обо всём позаботилась воля случая ещё до того, как стэн смог меня заверить, что отберёт все мои тревоги и отправит обратным рейсом источнику этих мысленных блужданий. я доверял, но не могу поверить, что снова не заблужусь в трёх основных мыслях, приплетая ещё хуеву тучу сосен, чтобы наверняка было с чего посмеяться, а потом проплакаться. я бы поселил на эти хвойные самых огромных пауков самостоятельно, даже не понимая в здравом уме, кому может прийти такая идея, и заставил бы плести паутины не только сверху, а и снизу — хочу точно попасться. очевидно, что я нездоров. был. сейчас уже лучше, но я не берусь утверждать наверняка. рутинно покачиваюсь на кровати, пару переворотов, скроллинг соцсетей без особой вдумчивости, и, наконец, я просыпаюсь полностью. грани клетки не ощущаются. внутренне надеюсь, что они расширились, потому что непривычно ощущать так много свободы — становится стыдно, сводит скулы, кусаю губы. набор моих действий определяет затраченное время на то, чтобы избавить рот от крови, а затем понять, что солёная и острая пища мне не светит, только если я не мазохист. а я мазохист, судя по всему. одеваюсь точно не в чёрное, даже трусы специально выбираю посветлее. всё по заветам красоты и сияния. мой карманный будда сегодня выглядит потрясающе, даже обмениваемся чистосердечными комплиментами со щепоткой флирта. думаю, всевозможные боги солнца не против, ведь нас озаряет, но не слепит. по лбу не стекает ни одна капля пота, но открывается шестая чакра, отдающая приятным теплом. у стэна всё было это совсем иначе, но он верит, что я справлюсь. у каждого в руках по громоздкой коробке жертвоприношений чьих-то душ. мы прекрасно знаем, кому принадлежат кучи этих воспоминаний, некоторые дни подарков даже совпадают у нас самих — настолько тесная у нас связь. мы поднимаемся на какую-то отдалённую гору — звучно парадоксу, но здесь и правда никого нет. фактически нас двое, но по ощущениям четверо. двое неполноценных и почти выдохшихся по своей энергии и давлению на каждого из нас. с ними уже попрощались давно, а с их ласковыми частичками — всего несколько часов назад. кажется, что пора воссоединить и сразу же отпустить. мечтаю об этом ещё до расставания: не в каждой трудности, но к близкому концу. я не такой, как бесформенное «нечто». не хочу вредить природе, поэтому коробку оставляю себе, а запылившиеся бумажки, наборы наклеек и всего, к чему я касался, но вынудил себя забыть, отдаётся чему-то высшему. каждый из нас сжигает что-то своё, чтобы пепел потом смешался в одну большую кучу «ничего», не сумея даже в союзе восстать против нас двоих, задавить расспросами и задушить ненужными чувствами. я отрицаю всё: комплименты, оскорбления, воспоминания, прикосновения, переписки, потерю времени. оно растворяется в палящем солнце, почти достаёт языком пламени ко мне, но мой взгляд строже. стэну почти кажется, что я плачу. ему непонятна и половина моих эмоций. я — избыток внутренней драмы, которую не могу прожить без наушников. я — лишённая субстанция показушнических страданий на видео, чтобы потом не было чего вспомнить. я — окончательно свободная утка-мандаринка, которой забыли после заключения подарить путёвку к психиатру или хотя бы психологу. тело больше не ощущается гнойным нарывом, а душе не хочется даже выплакаться. это не самое страшное, что могло со мной произойти. пока что приятно смотреть на тлеющие свои-чужие старания, наслаждаться ближним пеплом и болеть за самое красивое сгорание. болеть не сердцем, не абстрактностью души, даже не кашлять, не подбадривать и не верить. я вообще отказываюсь теперь верить во что-либо, зовите меня «новоиспечённым буддой», присваивайте мне разряды и ранги, желательно электрические и такие, чтобы стыдно было произнести вслух. вдавите по мне больше двести двадцати, но так и не сможете добраться до заторможенного разума. я слишком вяло киваю на вопрос «ты всё?», который относится ко мне ровно так же, как и эрик картман к кайлу брофловски — неопределённо. не хочу лепить из личных данных какие-то приметы или громогласные сравнения, не хочу укоренять это в наш повседневный слэнг, который известен только поистине нашему маленькому мирку. больше всего я боюсь, что это выльется наружу и поползёт по чужим губам какой-то отвратительной злобой. это будет непривычный мне сорт яда, не тот, который мы используем со стэном вместо спф-крема от злых языков, сколько бы они ни назывались «лучиками солнца и счастья». ебучие добродетели вмешиваются во все мои жизни одновременно — в мою собственную и в мою, которая принадлежит стэну. когда-нибудь мы точно сольёмся в одного человека. марш младший, пожалуйста, утихомирь ещё две свои личности, достигнутые до просветления и казуса в личной жизни, а то они неизменно дышат мне в спину и жгутся своими пальцами в соусе табаско. объедение. мы хотим есть одновременно, когда наши кости чувствуют противоположные ощущения. я — обтроганная кукла солнцестояния и равноденствия, унаследовавшая жгучие боли в груди после освобождения от того, что в своё время умело как завести, так и разочаровать. стэн — радостно держит за руку холодный воздух, который смиряет его пыл, являясь частью похуизма, не будучи равным моим антидепрессантам, если по секрету всему свету. наверное, достигая просветления, всегда хочется нажраться — неважно, буррито это или стащить отцовский коньяк. марш почему-то израненный, но счастливый без наших попоек. такой, как в самой беззаботной сказке детства. мы выбираем первое почти в один голос, держась за руки на горе. мы смотрим в ёбаное бестактное небытие, которое я воспринимаю за подъёб в свою сторону и почти срываю такой красивый момент, но ветер ласкает меня моими же волосами по лбу и щекам. становится тепло от того, насколько я независимая утка-мандаринка, что хочется сорваться с горы. стэн будто читает мои мысли — рука сжата крепче, а мы уравновешиваем друг в друге абсолютно всё. кажется, что ему нужно ещё пару минут на то, чтобы отчитаться перед ветром, помолиться своим богам и стихиям. он всегда так делает прежде, чем в его рту окажется пиво — сплошь большая загадка и тайна. пусть думает о чём хочет, просит кого считает нужным, но пусть всегда остаётся рядом. стук сердца больше не приносит неудобств, и я почти слышу сердце стэна — оно отбивает чистые удары, зарабатывая дополнительные очки. и всё равно часть помех мешает наслаждаться жизнью. наверное, мне нужно прочистить уши вслед за мозгами. тепло отзывается погода, совсем не бесят окружающие и как-то очень приятно держать расслабленное лицо, не грызя себя изнутри. мне можно чувствовать себя свободным, не ощущать давления и неделями не отвечать на зависшие в воздухе сообщения, которые кто-то не смог отправить из своей исключительной вредности и гордости. все твердят, что он сломается, да я и сам это знаю. мне предлагают надавить так невербально, что мне даже не придётся ничего делать, но это — лишний стресс. всю прогулку мне мерещилось одно слово — «хорошо». оно не вызывает такой вспышки перед глазами, как «великолепно» и «божественно», не играя с чьими-то верующими чувствами. оно — синоним умиротворения и благоспокойствия. моё «хорошо» плотно вязалось с мироощущением младшего марша. хочется упрашивать гулять со мною постоянно, чтобы я смог подпитываться, но так живут только паразиты. не сомневаюсь, что его энергии и внутренней силы хватит, чтобы держать меня в спокойствии несколько дней, формируя мне собственную волю из распавшихся кусочков по всем когда-то «особенным» местам моего города. это слово вызывает трепет — единогласно исключить, даже не пробовать думать. бывают у меня пробои в мыслях, тогда мозги вытекают в заметки и реже в личные сообщения. иногда я пытаюсь обучить свои руки чему-то новому — мне нравится пачкать ребро ладони об следы простого карандаша, когда рисую дурости в заведённом скетчбуке. стэн восхищается, даже не зная, что его бы могло там ждать. плохого рядом с ним не должно существовать, поэтому и мои излишества души были утилизированы сегодня, несмотря на то, что там попадались и хорошие «ниочёмные» наброски. даже после душа ко мне не возвращается напряжение — бог взошёл по замолению моих грехов, пока я иду через руки стэна. позвонки мечтают рассыпаться прямо на свежем постельном, но их до сих пор удерживает ответственность за самих себя. они держатся на моей укрепляющейся вере в них, на собственной инициативе и на завете «похуй плюс похуй», которое повторяется мантрой в моих наушниках в каком-то развивающем видеоролике — показалось, всего-то голосовое стэна с самыми убедительными доводами, почти без мата и лишнего гонора. он не позволяет своему голосу пищать, вибрировать и погружать меня в низкие частоты, обучая стремиться к чистому и высокому. если на чистоту, то веки мои слипаются, а позвонки вместо некрасивого безбожного рассыпательства по кровати выбирают расслабление и умиротворение. я рад, что им удалось обрести покой. я рад, что моё «хорошо» я сейчас глажу рукой и обнимаю. моё «хорошо» — моя фантомная утка-мандаринка, которую я не даю в обиду. моё «хорошо» — я сам. и частичка дружбы стэна. мы опускаемся в дрёму, оставляя переживания и грешности где-то на той горе, принимая очищенную форму своей сущности с небольшими погрешностями, делая их своей изюминкой. в эту ночь мне снится тот, кого я не хочу звать ни по имени, ни по фамилии, которая ему ближе. знает, что она измазана другими языками — дурными и недостойными, как ему кажется. я вообще на роль диктора плохо подхожу, но ему что диктор, что диктатор — единое целое с разных сторон. меня избрали во главу надуманного царства-государства, а я смело верчу своим носом и разворачиваюсь спиной, не боясь за целостность. тот, чьё имя под негласным запретом, в одной простыне — следовательно, под ней ничего нет. это не щекочет мои нервы, не вырывает мне позвонки, не бьёт приливом крови в пах, не тяготит моё сердце и даже не пытается расшевелить мой инстинкт выживания. я приметил всё, что мог, но от этого толку нет. человек, похожий на цезаря в весе, но с отвратительным лицом и манерой речи, сумеет ещё кричать мне в спину. что с того, если я слышу только полутоны, присущие своей диогеновой бочке? искусственно вызываю шум в ушах в своём сне, принимая за чистую монету, но не могу долго удерживать себя в напряжении. это гадство пробивается сквозь всё моё нежелание участвовать в том, где бы я не оказался. я слабо понимаю своё положение, но мне здесь не нравится по одной огромной причине. исток открыл свой рот: — истинный бог — это я. кто бы сомневался, что красноречивость обменяли на биг тейсти, даже если я не понимаю, что со мной играется подсознание, пытаясь выбить меня из колеи. я не обесцениваю, но и не дрожу, а значит — всё зазря. хочу похлопать, но руки держу в карманах какой-то неприметной одежды. почему-то не могу рассмотреть всё полностью: частично я в центре римского колизея, а какая-то часть меня пытается трястись из-за кривой нацистской символики, сгенерированной умершими клетками моего мозга, который я даже своим назвать не могу. всё-таки одеяние самопровозглашённого бога больше похоже на смесь простыни, скатерти и шторы. каким-то образом это недоразумение оказывается передо мной. чудеса, вызывающие зевоту и лёгкое надоедание. оно упрямится, приглаживая волосы, которые я никак не могу идентифицировать по оттенку: переход с коричневых — то на чёрные, то на красные, то вообще лысина. усов нет — не старается. ни капли. я отрицательно качаю головой. кажись, ему всё равно. пытается выглядеть напыщенным и опасным, но всё равно городит хуйню, которая становится апогеем моего сна и побуждением не засыпать больше никогда. я почти чувствую его дыхание и отпечатавшиеся буквы в словах, находящихся в воздухе. — сила — в крылышках кфс, — он задумывается всего на миг, воображая себя светилом и мессией, — а просветление — это дристать огнём. следующим днём я уже целовал стэна марша, уворачиваясь от огненных нитей, в поисках ответа, почему такое может сниться. я прошёлся по всей коре головного мозга, как завещал сонник миллера, не забывая уважить лоб, обе щеки и губы. я рассыпался своими волосами у тебя на груди, вслушиваясь в сонник по юнгу, получая полную твою поддержку и заботу. мы соприкоснулись в твоей комнате позвонками — по цветкову. но этого было недостаточно для того, чтобы прикоснуться к вытесненным импульсам — по фрейду. если приснился ключ — ты сам знаешь, чей и куда он должен войти.