Иди, блядь, поешь

Электронные весы в серой темноте ванной комнаты высвечивают цифры – «78.0». Йост смотрит на них, на свои носки, подсвеченные бледно-голубым. – Да быть не может, – нервно бормочет, – ничего не понимаю. Правда, быть же такого не может. Он же сегодня почти ничего не ел, глушил голод водой с жвачкой и.. бля, ну откуда привес-то мог взяться? Наверное, просто тут пол неровный. Он несколько раз переставляет весы в другие части комнаты, и на стык плитки, и посередине, и у раковины. Пробует и стоя в полный рост, и на корточках. И, действительно, пол был неровным, цифра изменилась. «78.2». Твою мать. Завтра на голод. Опять. Йост давно не в ладах с собственным телом. Нет, с координацией движений всё плюс-минус в порядке. Но стоя перед зеркалом в неглиже, он обнаруживал у себя то щёки, то бока, то второй подбородок, то «провисающие» руки. И это ан фас, в профиль своё отражение он вообще не переваривал. Тогда добавлялись живот и слишком огромные ляжки. Всё казалось каким-то не таким, каким-то слишком.. каким-то таким, что нужно исправить. По молодости он худел ещё более губительными способами, чем сейчас: на траве. Это было отвратительное время, но фотографии оттуда он рассматривает с восхищением и ностальгией о том, как у него было видно ключицы, какое у него было худое лицо, какие тонкие ноги. И не важно, что тогда он ненавидел себя сильнее, чем когда-либо. Не важно, что тогда он напрочь убил себе ЖКТ и восстановление заняло годы. Главное, что цифра на весах показывала на пятнадцать килограммов меньше, чем сейчас. – Есть хочу. Уже на следующий день на автомате выплёвывает Йост, сидя на студии. Он развалился в геймерском кресле перед столом с аппаратурой, устало пялит в экран ноутбука, на котором открыт пресловутый Ableton Live. Разноцветные полоски звуковых дорожек и иконки маячат перед глазами, даже когда он на пару секунд отрывается от ноутбука или моргает. Как будто их с силой вдавили ему в глазные яблоки, и те отпечатались на них. Огромные наушники давили на голову, а по ощущениям напрямую на мозг, как огромный гидравлический пресс, или вот эти сдвигающиеся стены из фильмов про Индиану Джонса. Словом, чувствовал он себя мягко говоря так себе. – Давай доставку закажу. Томас, лежавший на диване в углу помещения, отвлекается от телефона. Он своё сделал, партию зачитал, и поэтому пока что отдыхает, вальяжно скрестив ноги на подлокотнике дивана. – Алё, гараж!.. глухой бля. Не получая отклика, он последовательно решает, что Йост оглох.. видимо, наличие наушников на его голове Тома ни коим образом не смущает и не наталкивает на соответственные выводы. Кэш, крехтя, ставит себя на ноги, и подходит к Йосту со спины, единовременно хлопая его обеими ладонями по плечам. Тот дёргается и пару раз тяжело смаргивает, прежде чем начать озираться. – А? Что такое? Опускает наушники на шею и разворачивается в кресле лицом в Тому. В глазах отчётливо двоится, и он еле сдерживает обречённое «сука», когда это замечает. Ведь это значит, что голова уже начала идти кругом от голода. – Говорю, давай доставку закажу, если есть хочешь. Тут мак за углом, должны быстро привезти. Йост колеблется между «да, давай, иначе у меня сейчас кишки свернуться в трубочку» и наглым пиздежом, то бишь отказом. Потому что да, действительно, есть ну прямо смерть, как хочется. В животе уже как будто образовался ебучий вакуум. Но он не может позволить себе еду сегодня, а тем более фастфуд. Все эти аппетитные зажаристые стрипсы в хрустящей остренькой панировке, румяная, масляная, и безумно вкусно пахнущая картошка фри, обильно крошащиеся слоёные пирожки с тягучей ягодной начинкой, посыпанные сахаром… всего этого так сильно сейчас хочется, но во всём этом непростительно много калорий. – Не, не надо, я… Сука, да что ж сказать то такого. Соврать, что не голоден? Глупо. Сраное ослабшее тело ведь до этого уже само выдало его, на автомате сказав то, что было на уме. Сука, сука, сука. – Я потом поем. И отворачивается обратно к ноутбуку, тем же не менее, не натягивая наушники снова. Они ему, наверное, малы, раз так давят. Или это голова сама по себе уже раскалывается. В любом случае, без наушников будет полегче. – Э, ладно? А я закажу. Забыл сегодня позавтракать. Заёбанный светлоглазый взгляд мечется к крохотному значку времени в углу дисплея. 15:09. Накатило такое чувство вселенской несправедливости, потому что ну в смысле «забыл позавтракать»? Как вообще можно просто взять и забыть поесть? Йост сегодня с утра долго решался, стоя перед открытым холодильником. На него так жалобно смотрела ещё нетронутая упаковка ванильных сырников, купленная парой дней ранее. Так призывно выглядел шлюший сэндвич с тунцом и майонезом. Но нельзя. В сырниках по-любому куча сахара, а само слово «майонез» звучит так, будто в нём дневная норма калорий и примерно столько же жиров. На завтрак было решено выпить зеро энергетик и успокоиться. Зачем Йост вообще купил это всё, примерно понимая, что не станет это есть из-за внутренних барьеров? Всё проще, чем кажется. Такое замечательное состояние, как КП – компульсивное переедание. Когда, зайдя в магазин за веганским бурито и парой пачек обезжиренного творога, вдруг что-то переклинивает, и вот он уже сидит на кухне, на телеке играет какой-то подкаст с ютуба, а перед ним на столе куча обёрток и опустошённых упаковок самого разного содержания. Затуманенный разум медленно возвращается в норму, осознаёт тяжесть в животе, примерную суммарную калорийность всего только что съеденного, и что осталась ещё еда, которую планировалось съесть. Но, во-первых, уже банально не лезет, а во-вторых уже и не хочется усугублять своё и без того плачевное положение. А выкидывать как-то жалко. И весь мусор грустно отправляется в мусорное ведро, с нарастающим чувством вины, а всё съедобное, что осталось, убирается в холодильник или в верхний кухонный ящик. Томас снова растягивается на диване, зарываясь в телефон, на котором, видимо, уже открыто приложение доставки. Йоста временами гложила такая зверская зависть при взгляде на него. На человека, который постоянно много и вкусно ест, но при этом остаётся худым. Который сегодня забыл, блядь, позавтракать. Ну ахуеть. А Йост, после продолжительной ремиссии, снова весь в ограничениях, и остаётся таким же… огромным. Таким же несуразным. Таким, что не хочется смотреть на свои фото и видео со стороны. – Ты точно ничего не будешь? Роняет он небрежно, не глядя в сторону Йоста. Вот же гад. – Ну.. если там есть кола без сахара, то давай большую со льдом. Сколько там максимальный объём? – Ноль семь. – Ну вот да, давай её. – И всё? Йост молчит. В какой-то момент посещает мысль вроде «а может всё-таки?», но она мгновенно разбивается о мысль о вчерашнем привесе. – Да, всё. Сегодня он останется голоден. Как и завтра. И послезавтра, наверное, тоже. Поздне-ноябрьский ветер своей промозглой влажностью прошибает насквозь, минуя все слои одежды, скальп и мышцы, неприятно скользит между костей и копошится в волосах. Йост ёжится, сильнее прижимая руки, спрятанные в карманах, к телу. Одет он вообще не по погоде, под не слишком тёплым бомбером только футболка. Но так тело расходует больше энергии даже в статичном положении, тратит внутренние запасы на то, чтобы согреться. Он читал где-то. Правда есть нюанс, о котором он не подумал: для того, чтобы согреваться, нужно, чтобы были запасы, которые можно потратить. Что-то весомее, чем один стакан чёрного несладкого кофе в желудке, выпитый четыре часа назад. Особенно холодно спине, прибившейся к кирпичной стене какой-то хипстерской кофейни, в которую приспичило заскочить Тому. – Живой ещё. А вот и он, собственно. Выскочил из здания с двумя крафтовыми пакетами в руках и, на удивление без происшествий преодолев три каменные ступени, спустился к Йосту. Он то одет тепло, поверх тёмной водолазки зимняя адидасовская мастерка, купленная ещё давно для клипа. На крысиной башке шапка бини, по-дурацки скосившаяся набок. Йост медлит, прежде чем без слов поправить ему шапку и уставиться на пакеты, сжатые в руках. Почему их два? Неужели взял что-то и для Йоста? Пожалуйста, только не это. – На. Бля. Томас тычет ему в руки один из пакетов. – Что это? Рефлекторно берёт, и надеется услышать хотя бы приблизительно удовлетворительный ответ. Что-то, что подойдёт для омада… само собой, с последующей отработкой в виде убийственной тренировки. – Говно. – Язвит Томас уже успевший войти в стадию лёгкого шутливого раздражения, – Да хз я, булка какая-то. Пошли сядем, похаваем, и дальше пойдём, а? – Быдло. – Улыбается Йост, но при этом кивает предложению присесть. Хотя ему сейчас никак нельзя сидеть, число на шагомере ведь ещё даже не перевалило за семь тысяч. Но ноги уже отвратительно гудят, и присесть нужно – хочет он этого или нет. Они устраиваются на ближайшей деревянной скамейке с красивыми чугунными подлокотниками и такими же ножками, Йост лезет в пакет и, нащупывая содержимое, вынимает. Незамысловатая улитка синабона, разве что чуть больше стандартных, размером наверное с его кулак. Внутри уже запущен счётчик. Тут, наверное, калорий 400.. 500? Будет считать, что 600, лучше перестраховаться. Отрывает кусок. Приятная, кремовая, волокнистая мякоть дымится. Значит, что совсем свежий. Йост липко сглатывает. Есть ли у него всё ещё шанс как-то избежать этого? Он смотрит на Томаса, который уже пытается прожевать только что откушенную половину своего синабона. В самом деле, как тупой щенок, который в укусе разивает пасть шире морды, а потом глупо закрывает лицо ладонями, потому что не может прожевать откушенное с закрытым ртом. Выглядит как идиот… как страшно милый идиот. Йост улыбается, и нет, нет у него шансов. Ни единого. Фестиваль, перерыв, шведский стол с закусками и пивом. Спонсор срывов, провокатор жб – на человеческом языке «жор-блёва». Состояния, когда наедаешься от пуза, а потом выблёвываешь всё содержимое желудка и кишечник в придачу. Да, это неправильно, да, опасно, если часто к этому прибегать. Но Йост не может по-другому решать проблему с мозолящими глаза вкусностями на шведском столе. И не съесть их он тоже не может. Поэтому то он сейчас и очищается, стоя на коленях перед сафьяновым другом. На голове недо-хвостик. Ему то и собирать нечего там, но волосы всё же мешаются при таких… процессах. Неприятных, но необходимых. По завершению он рывком разгибается, позвоночник активно выражает протест таким приколам неприятной резкой болью. На языке ещё стоит прогорклый вкус гнили. Йост с позором вытирает руки, потом рот, и на кусочке туалетной бумаги видит точечки крови с разводами сукровка и загустевший слюны. Это ещё что за херня такая. Только по прошествии десятка секунд он почувствовал, как навязчиво защипало губы, осторожно покинул кабинку и метнулся к зеркалу. А там… мерзость. Его отражение, жалкое, заставило сделать крохотный неоконченный шажок назад и вызвало ежесекундное желание отвернуться. Раскрасневшиеся щёки с носом, общий вид заплаканности из-за стоящей в глазах влаги. Передние пряди неравномерно выпали из хвоста, сплошная нелепость. А губы все в пух и прах перетрескались и слабо закровоточили – вот и источник этого неприятного щиплющего ощущения и красных разводов на бумаге. Йост, боря стойкое чувство отвращения, приблизился к зеркалу, и, опираясь одной рукой о раковину, стал рассматривать мессиво на собственной нижней губе. Похоже, его так рвало, что и так потресканные губы не выдержали. РПП в прямом смысле выебало его в рот. – Бля. Эхом разнеслось по пустому туалету. Спасибо, Господи, что он пустой, и никто не слышал того, что происходило тут минуту назад, и не видит сейчас эту отталкивающую картину. Как Йост умывается, коротко сожмуриваясь и шипя от боли, когда задевает губу, и уже думает, как если что объяснить это недоразумение. Правда, кому? – О, салют. А. Вот, кого. В туалет залетает Томас, весь мокрый, запыхавшийся, в одних только джинсовых шортах до колен и шлёпках с носками. Вот она, икона эстонской моды. Видно, что только что со сцены. В два широких шага достигает соседней с Йостом раковины и тоже начинает умываться. Ополаскивает лицо, шею и грудь ледяной водой. В целом, охлаждается. – Это.. это просто ахуеть, ты бы видел! Ты же видел, да?.. Он, наконец, успокаивается, и удосуживается нормально посмотреть на Йоста. Видит его во всей полноте сложившейся дерьмовой ситуации. Очаровательно зардевшийся нос и скулы, по-собачьи жалостливо сгрудившиеся светлые брови, расквашенные губы. Глаза такие, будто он только что ревел навзрыд. Том открыто засмотрелся и, когда понял это, тряхнул головой, сводя наваждение. Что-то слишком часто в последние месяцы он так засматривается на Йоста. – Ух, ёпт, ты чё.. выглядишь херово. Йост не шелохнулся. Мозг плохо соображал в такие моменты, и сейчас все его части трудились над тем, чтобы сгенерировать достаточно хорошо оправдывающий его ответ. Ну, это если будут вопросы про то, что у него с лицом. Надо же оправдаться? Надо. А вот Том, перевозбуждённый эмоциями после своей части концерта, наоборот прямо заволновался телом, пускай лицо и сохраняло саркастичный шутливый вид. Руки полезли почёсывать и сжимать друг друга, потирать временно остужённые водой ладони, щипать запястья. А глаза всё ещё смеются, как будто даже над произнесёнными Томасом только что словами. Это у него такая привычка дурацкая: всё топить в иронии, какая бы она ни была неуместная. – Знаю. – А чё у тебя.. ну… Именно в этот момент Том забыл слово, которое хотел сказать, и стал выводить пальцем размашистые круги в воздухе вокруг собственного рта. До того растерялся, что перешёл на первобытный язык жестов. – Ты про это? Йост, не будь дураком, сразу понял, о чём речь, и указал в свою очередь на собственные губы. – Ну да, да.. тебе чё, кто-то в морду дал? Или ты въехал куда-то лицом? – Не, не, нормально всё, осади, бро. Я тут это просто… Выблёвывал желудок, потому что боюсь того, что циферка на весах увеличится, больше, чем третьей мировой войны. Так бы ему следовало сказать. Но Йост встал истуканом, думая. А думалка именно в этот момент тоже встала и наотрез отказалась работать. – Погоди, ты плакал, что-ли? В его напряжённый мозг вклинился ещё один вопрос, и он рефлекторно встал на защиту себя, слегка повысил голос, чтобы… а хуй его знает, зачем вообще. Говорю же, на автомате это вот началось. Для него, не привыкшего ни к заботе(?) со стороны Тома, ни к, в целом, вниманию к его деликатной проблеме, все эти вопросы, поступающие с настойчивой энергичностью едва не каждую секунду, воспринимались как атака. А если на тебя идут в атаку, то стоит как минимум возвести достойную оборону, а как максимум самому попереть вперёд. – Бля, да это ты погоди! Завалил меня, блин.. нормально у меня всё. Неожиданно для себя рявкнул Йост и покинул помещение, оставив Томаса с стойким ощущением типа «И что это только что нахуй только что было?» В эту ночь Томасу не спалось. Он не мог отделаться от мыслей, что что-то тут нечисто в самом непосредственном смысле этого слова. Ещё и фестиваль кончился, и в следующий раз они –, ну, он с Йостом –, смогут увидеться ещё дай бог через месяц. А по переписке обсуждать такое не хотелось. Да в целом, лезть в это не хотелось. Йост же не маленький, сам разберётся. Но Тома почему-то это всё сильно тревожило. За полчаса, пока ворочался с закрытыми глазами в отчаянных попытках уснуть, он успел надумать себе самой разной всячины на тему того, что заплаканный Йост с порванными губами мог делать в общественном туалете. И уже почти даже решился позвонить ему и спросить на этот счёт, но на тот момент время уже показывало половину первого ночи, а глаза так сучьи тяжелели… короче не смог он. Не позвонил. Хотя, кто знает, может Йост и взял бы трубку – он то в это время тоже не спал. Ловил ночное кп, из-за которого его завтра снова будет ждать день голода. Что Йост особенно не любил в своём расстройстве – он подозревал, что это может быть нервная анорексия – так это перманентное чувство «я пиздабол». Приходилось постоянно обманывать людей. Что он не голоден, что ничего не красные у него глаза, что он не упал в обморок, а просто включился энергосберегающий режим. Кстати о последнем. Немногим после ранее упомянутого фестиваля у них с Томом выдался совместный концерт, буквально пятью месяцами позднее, наверное. Это было удачно. Это было сложно. Удачно по понятным причинам, ведь жизнь не так часто их сталкивает. А сложно потому, что фактически они должны были провести весь день вместе. Так или иначе пересечься на завтраке в отеле, пойти за магнитиками для Тома (этот пункт обязателен), вместе добраться до площадки, вместе уехать в один отель. И если в обычной жизни легко скрыть, что ты не ешь нихуя, то тут это малость сложнее. – Будешь? Они уже находились за кулисами, до начала оставалось около сорока минут. Том, само собой, сел перекусить какой-то местной формой выпечки – просто мясо в тесте. Вообще каждая страна и народность, наверное, имеет выпечку такого формата, и гордится ей так, будто это что-то ебать оригинальное. И, видимо, он заметил, какими помимо воли голодными глазами Йост терроризировал дальнего родственника беляша в его руках. – А? Не, не. Я поел. – Когда успел? Я не видел тебя сегодня на завтраке. – Успел. Когда-то. – Ты чё, брезгуешь что-ли? – Да нет, ты чё.. просто не хочу. Правда. Том пожал плечами и быстро расправился с европейским аналогом чебурека, а потом встал и удалился в туалет – благо, он был отдельный в гримёрке. Руки ему помыть надо после такой-то быдланской пищи, после которой все пальцы в жиру, бе. А Йост тоже встал зачем-то, о чём уже забыл. Потому что в голову так конкретно дало. Мгновенно появившаяся ниоткуда сонливость и пульсирующее потемнение в глазах. Боже, ну только не это. Он уже второй день на питьевой – это такая отличная вещь для убийства пищеварения, когда ты питаешься только жидким. Соки, газировки, чай, кофе. Алкоголь, если совсем в тягость станет. И логично, что на таком питании обмороки будут переодически заглядывать. Но Йост всё ещё не успел к этому привыкнуть. Попятился от того, как резко его заштормило, и почувствовал, как спиной налетает на что-то… нет, на кого-то. Кого-то, чьи руки тут же, почти рефлекторно, подхватывают его стремительно обессиливающее тело подмышки. – Ёбана рот, чё с тобой? Высокий голос Томаса звучит грубо и растерянно. – А… а чё со мн.. Он уже хочет увильнуть, но не договаривает, потому что отключается. Вот же сука. Приходит в себя он по ощущениям нескоро, распластавшись по дивану. У его головы с безразличным видом сидит Том, листает ленту тиктока, зарывшись свободной рукой в светлые волосы Йоста с уже почти вымывшейся синей краской на концах. Первой реакцией по пробуждению было вскочить, но та же рука, что до этого гладила его голову, тут же осадила за плечо. – Лежи бля. – Понял. – Ты чё ел то, м? Гений. – Не помню. – Понятно. Йост прикрывает глаза и тихо неприязненно мычит от накативших одновременно головной боли и лёгкой тошноты. А потом чувствует, как ему в руки, сложенные на животе, тычут что-то. Открывает глаза. Шоколадный батончик Picknick. – На, жуй. Отговорки не принимаются. Через пару минут Йост уже сидит на том же диване и с остервенением оголодавшей гиены вгрызается в несчастный батончик, а Том нервно мерит шагами комнату. – Ты думаешь, – спустя продолжительную тишину он вдруг останавливается и начинает, всё ещё пяля в мобильник, – в моём номере не слышно, как ты блевал? Вот же. – Надеялся. – Мы.. потом об этом поговорим. Понял? До выхода три минуты, и это единственное, почему я не устрою тебе допрос с пристрастием прямо сейчас. – Понял. Томас поворачивается на него. – Ой, чота ты дохуя понятливый. Сиди и ешь молча. Да, они об этом в итоге поговорят. Но намного позже, чем хотелось бы. – Иди, блядь, поешь. Йост. Они стоят в коридоре в двух шагах друг от друга, лицом к лицу и, как будто специально напротив большого зеркала, встроенного в двери широкого гардеробного шкафа. – Мне не нравится обнимать скелет. Это, само собой, преувеличение. До скелета Йосту далеко, да он и не стремился к этому никогда.. вроде бы. Он правда искренне считал, что его не коснётся этот момент в дисморфофобии, когда ты не можешь остановиться худеть, потому что безустанно находишь в себе всё новые и новые недостатки. Но и о похудении в целом он думал так же, пока сам не начал этим заниматься. – Можешь не обнимать. Томас забыл слова. Ну а как на такое отвечать вообще? Йост просто снова встал в оборонительно-атакующую позицию, пускай и, казалось бы, незачем. И так ведь всё уже понятно, Том уже знает, что он не ел. Правда не знает, из-за чего, но это-то дело пустяковое: Йост всё равно не сможет долго придумывать уклончивые ответы. – И вообще, чего ты пристал то так? Как будто тебе не всё равно. Вау, сходил на терапию два раза, пытаешься становиться осознанным или что-то в этом роде… похвально, конечно, но не надо ко мне с этим самым.. пожалуйста. Долго клонить в притворную грубость он не смог, вылезли совсем непритворная чуткость и нежелание обидеть. Как это там говорилось? «Если тебя берут за горло, то естественно взяться за нож»? Йост-то, может быть, и взялся, но вот пырнуть у него духу точно не хватит. – Ладно, прости, я имею ввиду… – Мне.. всё равно? Том вышел из ступора, вылезло что-то поярче, пострашнее. Что-то, что если бы вырвалось из него прямо сейчас, на пике буйства эмоции, то точно сровняло бы это здание с землёй. Он пытался по-хорошему, честно хотел быть хорошим. Для Йоста. Но он не хороший. И Йост это знает. Так к чему стесняться себя? Если он не оценил его хорошую сторону, то пусть готовится к настоящей. А настоящий Том.. взбешён. И это очень мягко говоря. Несколькими вещами одновременно, но больше всего его бесит, что он потратил исполинские усилия на то, чтобы максимально терпеливо достучаться до Йоста, попытаться помочь – потому что правда очень сильно хотелось помочь. А Йост тут вдруг заявляет, что «Тебе ли не всё равно?» – Да с хуя мне всё равно? Ты издеваешься? Он, конечно, был ниже Йоста, и меньше сам по себе, но в некоторые моменты умел казаться непосильно огромным. Когда ему нужно было казаться весомым. Йосту он сейчас казался угрожающим. Эфемерный нож с металлическим лязгом падает на пол, а хватка на горле, которая до этого была скорее символической, крепчает и перекрывает кислород. Проще говоря, пизда Йосту. Теперь уже точно. – То есть.. ты нахуй серьёзно. Ему не нужно было ни кричать, ни раскидывать вещи. Он, говоря тихо, всё ещё сохранивший те крохи самообладания, которые так отчаянно ускользали в угоду гневу и отчаянию, растягивая напряжение скрипучими слогами, уже внушал ужас. Такой, тоже тихий, холодящий кровь, как говорится. Который едкими волнами мурашек пробегает по спине и прошибает насквозь ледяным потом. – Я всё это время смотрел за тем, как ты сам себя пытаешь, хер знает, для чего, и нихуя не мог с этим сделать. И винил себя в этом. Если бы написать всю эту его тираду текстом на бумаге, то паузы между словами стоило бы отделять не пробелами, а точками. Настолько они были.. да вообще были. Отрывистые и невыносимые, как будто он по мере того, как говорил, обдумывал сказанное, переваривал события этого дня и прошедшего года, складывал у себя в голове этот безумный пазл, напитанный страхом и жестокостью. Жестокостью в первую очередь Йоста к самому себе. А во вторую.. а какая уже разница? – И ты говоришь, что мне всё равно? Я не могу понять только одного: зачем ты это делаешь? Ты еды боишься, или что? Нахера тебе голодать до обмороков? Ответ лежал на поверхности, но он как будто не мог к нему прийти. Не хотел. Но по перемене глаз, и тому, как он вдруг многозначительно отвёл взгляд на их отражение в зеркале.. было понятно, что он уже всё прекрасно понял. Вот прямо в эту секунду, когда глаза Тома встретились в зеркале с глазами Йоста. И оба их взгляда оказались испуганными. Это были два совершенно разных оттенка испуга, но оба этих косвенно связанных чувства заставили каждого из них сделать шаг назад. – Погоди, ты.. твою мать, зачем тебе-то худеть? Он задержал яркий апагей удивления в слове «тебе». Действительно, ему было не суждено этого понять. Просто потому, что здоровый человек никогда не увидит дисморфофобика его глазами. Это всё равно, что обычный человек никогда не поймёт иррационального страха арахнофобика перед в сущности маленькими и безобидными паучками. – Не называй этого слова, мне не нравится.. оно так глупо звучит. – Чего? Какого слова бля? Кляйн, я не телепат, давай как-нибудь звуки, которые вылетают из твоего рта, начнут обретать смысл, иначе я уже совсем ёбнусь. – Ну, худе.. ну теперь ты понял. Я надеюсь. Не знаю, оно мне не нравится. И, немного погодя, Йост добавляет, уже не глядя ни в зеркало, ни на Тома. – И Кляйном меня тоже не называй. Это ощущение, – ну, то, которое заставило его так резко отвернуться, – сравнимо с тем, когда проверяешь, насколько долго сможешь продержать руку на батарее. Вроде терпимо, но вдруг резко становится так неприятно, что ты одёргиваешь руку так быстро, как сможешь. – Это ещё почему? – Отец. – Понял. Повисла короткая пауза. Похоже, Том немного замялся и подзабыл, о чём изначально шла речь, и что он вообще-то злился только что. Ну вот как так это получается? Его кладёт на лопатки сама мысль о том, что он может сделать Йосту хуже. Стоит ему сказать «отец» таким вполне однозначным тоном, мол, «ты знаешь, что я имею ввиду». И Том теряется, потому что да, он знает. – Так.. ладно нахуй, проехали. И вообще, не меняй тему. Вот нахера тебе это? Ты хочешь поху.. ээ.. сука, вот что ты за человек такой! И как мне по-другому сказать это?! Йост захотел усмехнуться. Скорее от такого тёплого умиления, чем от смеха. Потому что то, как Томас старался подобрать слова, чтобы не причинить ему дискомфорт.. это что-то с чем-то. – Да, да, понимаю. – Ну и? Он ожидающе скрестил руки на груди и вдруг так тонко пронзающе глянул прямо ему в лицо снизу вверх, что казалось, будто он уже заранее прочитал все мысли Йоста и варианты ответов, которые тот сейчас перебирает в голове. Как будто хочет не узнать правду, а убедиться в ней. Но Йост, к его чести, не давал себе обмануться этим ощущением. Потому что можно было доверять языку тела и рукам Тома, иногда поступкам и тому, что он говорит, но никогда его лицу. – Тебе.. честно сказать? – Нет нахуй, ебашь стендап монолог. Он отвратительно тяжело вздохнул, так спёрто и глухо, а потом опять уставился Йосту в самое нутро. – Да, честно. – Пошли на кухню. – Чё? Нахера? – Пошли, кому говорю. Не могу говорить о таком стоя. Йост взял его за плечо и слабо дёрнул к себе, однако и этого хватило для того, чтобы не успевший опомниться Томас налетел на него, ничего не подозревающий. Ладно, на кухню так на кухню. Кухня Тома выглядела втрое лучше, чем вся остальная квартира – сразу видно, где он проводит большую часть времени. Широкая и длинная комната почти квадратной формы с скудным, но вычищенным до блеска кухонным гарнитуром в две стены, мини-минибар, притёршийся сбоку к основному большому холодильнику, оборудованная на подоконнике рабочая зона и кухонный стол с чистой-чистой цветочной скатертью. Такой тебе деревенский вайб. В целом, в квартире Тома Йост чувствовал себя как в деревне. Как окунувшийся в чужое детство. Потому что не смотря на регулярно поддерживаемую среднюю степень чистоты, все комнаты были в положительном смысле захламлены бессмертными памятниками детства и светлого раннего юношества Тома. Махонький уголочек для немножества волейбольных и танцевальных наград у телевизора, огромная туча сувениров везде и ото всюду, неожиданные вещи, сохранённые после съёмок клипов и свиснутые с арт площадок, вроде убогой чебурашкиной головы, грустно смотрящей со шкафа в гостиной. Всё это вдыхало жизнь в каждый уголок его небольшого жилища. Йост, уже свободно координирующийся наощупь на этой кухне, ставшей родной за столько лет, зайдя, тут же уселся на краешек подоконника, слева от стоявшего на нём ноутбука. Он не боялся задницей снести к чертям некоторое оборудование и кружку с остывшим кофе: это совсем не то, чего стоило бы бояться сейчас. Глупо было бы сказать, что тут решится судьба их взаимоотношений с Томом. Он ведь не отступил, когда додумался до истинных мотивов Йоста, и почти не колебался. Так что вряд-ли после этого он уйдёт. Но всё же было боязно за то, как он отреагирует на информацию, которую для него приготовил Йост вот буквально только что. Наверное, удивится. А может и всё-таки покрутит пальцем у виска и уйдёт. А может.. а может не стоит загадывать? Йост просто скажет всё, как есть, а там – будь, что будет. Мама всегда учила его, что «моё от меня не уйдёт» и «что ни делается – всё к лучшему», стоило бы прислушаться сквозь года. Вдох, выдох. – Видишь ли, Кэш.. – Закрой свой грязный шлюший рот и больше никогда не называй меня Кэшем. У него на дне глаз мелькнула тяжёлая озлобленная серьёзность, а потом он, как ни в чём не бывало, снова вернулся в себя и пробормотал: – Прости, не принимай это на свой счёт. Но и называть меня так больше не смей нахуй. Понял? – Извини. Том. Я же могу..? – Можешь. Как угодно, но не блядский Кэш. Они обязательно поговорят на этот счёт. Потом. А пока, пока ещё Йост не передумал откровенничать… – Томас, такая темка, что я себе не нравлюсь. Это типа неудивительно, многие себе не нравятся, но это серьёзнее, чем ты мог подумать. – Насколько? – Ну.. ты точно хочешь это слышать? Том автоматически закатил глаза и простонал напополам сквозь зубы: – Бо-о-оже! Йост! А потом, заметив, как тот сник в плечах, выразительно прочистил горло и продолжил тише, мягче настолько, насколько вообще мог выдавить из себя эту мягкость. – Хватит бесконечно спрашивать, пожалуйста, просто говори. Что на уме. – Ладно. Просто это не самые приятные вещи, даже на слух. – А. Понял. И отошёл к разделочному столу. – Тогда я сделаю чай. Или ты будешь кофе? Оторопевший Йост и глядящий на него через плечо Том. Тишина. Не озвученное, но ощутимое участие. – Давай чай. Зелёный если есть. – Без сахара? – Без сахара. Да кто бы сомневался. Ладно, заказ принят, умелые руки уже тянутся ставить чайник. Йост следит за ними с внимательностью ребёнка, впервые увидевшего что-то новое, почти не дыша. Он не обсуждал с психотерапевтом свои проблемы с едой, потому что боялся, что его отправят в ЦИРПП и это придадут огласке. Но не обсуждать проблемы, вытекающие из расстройства, он не мог, в том числе и его зависимость от курения, пускай и без упоминания, что сигаретами он глушит аппетит. И терапевт очень правильно советовала ему каждый раз, когда сильно захочется курить, фокусировать всё своё внимание на чём то приятном. А у Тома, блин, до того руки эстетично выглядят, и так они двигаются легко и как будто на автомате, когда тот касается готовки. Под определение «чего-то приятного» уж точно подходит. – Ну, ты говорить то будешь? Или я зря чай делаю? Он, сгорбившийся над чашкой, оборачиваясь на Йоста, выглядит взъерошенным вороном в своей чёрной толстовке и с растрёпанным пучком на голове. – А, да, да, прости. Короче.. я думал о том, чтобы отрезать жир с ляжек и живота ножом. Вот настолько мне он не нравится. Если бы Томас пил в этот момент, то он бы поперхнулся. А в голове только один вопрос: «Какой нахуй жир?» Но он не решился его перебить. – Я даже, хаха, бля.. я даже плакал иногда, смотря на фото себя со стороны, блин. Я не могу смотреть UBM, знаешь. – Почему? – Из-за концовки. Я так отвратно выглядел в том ну.. балахоне? И ноги огромные, что ужас. И подбородок второй провисает в профиль. Хотелось начать его переубеждать, но а толку с этого? Том личностно, скромно и субъективно, считал Йоста привлекательным. О красоте он не брался говорить, но если бы кто-то спросил его о том, красивый ли Йост, то он бы про себя ответил, что да. Ещё как он так считает. Не слишком гетеросексуально, конечно, думать о красоте друга… может быть. Тома иногда посещала эта мысль, на которую он не знал, как реагировать. Но, в общем, не разделял он этого самобичевания вслух, и хотел его прервать. – Во-о-от, да.. не люблю я себя лет с 16, наверное? – Ты у меня спрашиваешь? Йост прыскает от смеха и Том улыбается. Повезло, что он стоит спиной, и этого не видно. – Если дело только в весе, – с трудом унимая улыбку, – то чего тебе было не любить в себе в 16 лет? Ты ж был, ну.. – Как спичка? – Ну типа. – Я тогда уже пытался сбрасывать вес на траве. По тому, как дрогнули плечи Тома, можно было представить, как он ахуел, когда эту услышал. Не удивился, не встал в ступор, не вошёл в шоковое состояние. Натурально ахуел. И Йост это почувствовал. – Сейчас голодаю. Ну, ты знаешь уже.. И вдруг осознание вошло в обрюзгший от нежности мозг толстенной цыганской иглой. Твою мать. Он только что рассказал то, что не знал никто ровно до этого момента. Что никогда не вырывалось вслух, всегда повисало на кончике языка, и, едва не выскочив, сглатывалось и заталкивалось куда поглубже. В лицо ударила тяжеленная волна нарастающей паники. А вдруг он рассказал это не тому человеку? – А, Том, ты только это.. никому, ладно? На предпоследнем слоге голос отчаянно сорвался, как нога суицидника, раньше времени соскользнувшая с края. – В смысле? Он уже возвращается к Йосту с каменным лицом и огромной кружкой чая в руках, передаёт её в прохладные ладони Йоста и замечает, насколько они больше его ладоней. Разница не настолько большая, чтобы быть очевидной, но ощутима. И возникает глупое желание подержаться с ним за руки. Ну так, просто. Проверить, сможет ли Йост спрятать в своей огромной лапище руку Тома. Странно это так, но не ново. – Ты обо мне такого мнения? – Нет! Нет. Просто.. – Да, ты прав, всё очень просто. Томас опирается руками о подоконник по обе стороны от бёдер Йоста, и тот только теперь понимает, что в таком положении они одного роста. Том смотрит в упор, но не в глаза. – Ты боишься меня, и того, что я скажу на твоё.. как бы это обозвать покрасивше? Признание? Я не удивлён. Но я не хочу, чтобы ты меня боялся. – То есть… не расскажешь? Никому? Вздох. – Да. – Честно-честно? – Честно-честно. Йост делает глоток из кружки. Некрепкий, без сахара и с половиной чайной ложки лимонного сока. Ровно так, как он любит. – Я эгоист, и ты это знаешь. И я бы мог эгоистично попросить тебя больше не мучить себя, потому что мне так себе, когда тебе хуёво. Но я, ко всему прочему, ещё и не дурак, и понимаю, что ты так быстро от этого не отойдёшь. Поэтому поставлю вопрос так. Было видно, что ему неловко это всё говорить, но он слишком долго бегал от этого. Это сейчас своеобразное раскаяние в давней глубокой симпатии, пинок в лицо гордости и признание в любви похлеще этих ваших «луна сегодня красивая». Всё одновременно. – Что МНЕ нужно сделать, чтобы помочь тебе хотя бы слезть с голодовок и блёва? Как Я могу тебе помочь в этой ситуации? Медленно, вкрадчиво, взглядом зрачки в зрачки. На расстоянии дыхания. Йост отставляет кружку в сторону. – Я не знаю. Но прямо сейчас.. не отводи взгляд, пожалуйста. Пока ты смотришь на меня так, я чувствую себя лучше. – А как я на тебя смотрю? – Как на самого красивого человека в мире. Томас неожиданно выпрямляется. Ему хочется и колется, и первое сильно перевешивает. Он берёт медвежью лапищу Йоста в свою жилистую руку и бессмысленно кладёт её на собственную щёку. Просто потому что ему этого захотелось. – Так и есть. Для меня ты самый красивый человек в мире. И всегда будешь таким. Всё же его пробрало на смех. – Бля, прости, я не могу говорить это с серьезным лицом, хаха. Сука… но это правда, типа.. не обращай внимание. – Клоун ебучий. Говорит Йост, но улыбается. В этом месяце он больше не будет голодать. Как и во все последующие. А спустя год он будет вспоминать о своих актах очищения, как о страшном сне. Не сразу, но у него получится собственными усилиями и путём терапии побороть в себе дисморфофобию. И один небезызвестный человек поможет ему в этом… и не только.