На всякий случай

Тилл, сколько себя помнил, всегда был одиночкой. Он не признавал этого, нет. Просто гулял в тихом парке ночью, когда тени деревьев тянулись длинными пальцами, цепляясь за полы его пальто, а луна висела над головой — холодная, безжизненная, точно вырезанная из картона. Просто сидел на скамейке во время перерыва на обед, слушая, как ветер шевелит листья, превращая их в шепчущий хор, а вокруг — ни души, только бетонные дорожки, уходящие в никуда. Просто сам сдавал пропущенные работы, сам просил дополнительные задания, сам заполнял тишину вокруг себя — потому что так было проще. Так не приходилось разочаровываться. Ни в себе, ни в людях. Тилл был одиночкой, но не признавал этого, пока в его жизнь не ворвался Иван. Которого стало слишком много. И это превратилось в абсолютную катастрофу. Внезапно в его аккуратно организованном одиночестве появился человек, который: — Занимал всю скамейку в парке, размахивая руками, как ветряная мельница во время урагана, рассказывая что-то про «эту дурацкую контрольную»; его голос гремел, как летняя гроза, а смех разрывал тишину на клочки, оставляя после себя тепло, которое странным образом не испарялось. Тилл морщился, но больше не уходил — его ноги будто прирастали к земле, как корни старого дуба; — приносил на обед вдвое больше еды («Ты же худой как щепка, ешь!»), а потом сам воровал у Тилла булочки, оставляя на салфетке крошки и жирные следы пальцев в сахаре. И почему-то это нисколько не раздражало; — забывал сдавать работы, зато помнил, в какой день у Тилла день рождения, и устраивал «неожиданные» сюрпризы (читай: панические метания по магазинам в последнюю минуту, завернутые в кривую упаковку с торчащим скотчем и слишком громкое «С ДР, ТИЛЛУШКА! <3», от которого звенело в ушах). И самое ужасное — Иван считал, что Тиллу нравится его общество. А Тилл… Тилл больше не мог отрицать, что это правда. Он больше не мог отрицать, что Иван стал частью его жизни — навязчивой, шумной, неудобной частью. Привычной настолько, что хотелось кричать от бессилия. Привычной настолько, что теперь диван в прихожей был уже не Тилла, а — его, черт бы его побрал, — Ивана, который любил засидеться за приставкой допоздна и после ныть, что ему страшно идти домой в темноте. Тот самый Иван, который: — Врывался в его комнату без стука, заявляя, что «дверь и так была приоткрыта» (она не была — Тилл проверял трижды). Его шаги громко стучали по полу, а дыхание сбивалось от спешки, будто он боялся, что Тилл растворится в воздухе, если не застанет его прямо сейчас; — оставлял на учебниках глупые рисунки («— Что это за хрень? — Это же очевидно — Платон в стиле чиби!»), которые Тилл якобы стирал, но страницы оставались нетронутыми, лишь слегка потертыми на углах от частого перелистывания; — упорно игнорировал личное пространство, укладываясь головой ему на колени со словами «Я всего на пять минут», а потом засыпал на полтора часа. Его волосы пахли яблочным шампунем, а дыхание было ровным и глубоким, и Тилл сидел неподвижно, боясь пошевелиться — словно боялся разбудить не только Ивана, но и что-то еще внутри себя. Иван, который теперь знал, что Тилл ворчит, но все равно приносит ему кофе именно так, как он любит — сладкий, как сироп, со сливками и корицей; что делает вид, будто ненавидит его дурацкие шутки, но уголки его губ все равно предательски дергаются, как у кота, увидевшего солнечный зайчик; что терпит его хаос, хотя сам живет по расписанию, разложенному по минутам, как шахматные фигуры перед партией. А однажды Тилл обнаружил, что купил две булочки — на всякий случай. И это было уже не просто катастрофой. Это было привыканием. Привыканием к тому, что теперь в его холодильнике стояло два пакета клубничного молока, потому что Иван вечно допивал его порцию за завтраком, оставляя пустую коробку с неловким «Ой, забыл». К тому, что на полке в прихожей теперь лежала вторая пара наушников — дешевых, вечно запутанных, потому что Иван вечно терял свои и тут же воровал Тилловы со словами «Я на пять минут!» К тому, что в его некогда безупречном расписании появились дыры — «на обед с Иваном», «помочь Ивану с домашкой», «вытащить Ивана из очередной дурацкой передряги с фанатками»… Привыканием к тому, что его тишина больше не была пустой. И самое страшное — Тилл больше не хотел, чтобы она была такой. Их отношения были странными, и ему казалось, что держались они исключительно на энтузиазме Ивана. Он ловил себя на мысли, что их дружба (или что бы это ни было) напоминает старый мост через реку — шаткий, скрипучий, с досками, которые вот-вот провалятся под ногами и рухнут в пропасть. Но Иван бежал по нему вприпрыжку, даже не глядя под ноги, а Тилл... Тилл осторожно ступал следом, удивляясь, как это сооружение до сих пор не рухнуло. — Ты слишком много думаешь, — заявил как-то Иван, развалившись на его кровати и кроша печенье на простыню. — А ты слишком мало, — буркнул Тилл, но все же пододвинул ему тарелку, чтобы хоть как-то спасти новое постельное белье. — Зато так веселее! Иван ухмыльнулся, и Тилл снова подумал, что это несправедливо — как легко тому дается то, что для него самого было непосильной задачей. Как он может так беззаботно врываться в чужую жизнь, не боясь, что его однажды выставят за дверь? Но Иван, кажется, вообще ничего не боялся. Особенно он не боялся того, что Тилл может просто устать. А Тилл уставал. Не от Ивана — никогда от Ивана — а от этой постоянной готовности к тому, что однажды тот поймет, насколько он скучен. Что найдет кого-то громче, ярче, интереснее… Но проходили дни, недели, месяцы, а Иван все так же врывался без стука, все так же смеялся над его колкостями и все так же оставлял крошки на его книгах и простыне. И однажды Тилл понял: этот мост не рухнул не вопреки, а благодаря. Благодаря тому, что Иван не просто бежал по нему — он каждый день незаметно подбивал доски, подтягивал расшатавшиеся гвозди, укреплял опоры, делал все, чтобы это сооружение держалось до скончания времен. И теперь Тилл, скрипя зубами, начал делать то же самое. Потому что не делать он попросту не мог. Как-то раз Иван сидел за своим идеально организованным столом, разбирая бумаги по самостоятельной работе, когда уже Тилл ввалился в его комнату (ходить в гости друг к другу стало таким же привычным) с чашкой кофе, который до этого перед его носом на кухне поставил Иван: с тремя ложками сахара и молоком; не черный и горький, как его настроение по утрам, а именно эту сладкую бурду. Он ввалился и решил не ходить вокруг да около, а просто однажды элементарно спросить. Но каждый раз почему-то дрейфил и откладывал «на потом». Как и сейчас. — Ты опять перепутал, — буркнул Тилл, ставя перед Иваном эту «сладкую» чашку. — Нет, — Иван даже не поднял глаз, продолжая писать что-то с видом человека, полностью погруженного в работу; но то был только вид. — Это тебе. Ты вчера три ложки клал, хотя клялся, что будешь бросать эту дурную привычку, иначе зубы болеть будут. Тилл замер на мгновение, а после фыркнул: — Ты считаешь, сколько ложек сахара я кладу? — Нет, — Иван наконец посмотрел на него, и в уголках его рта дрогнула улыбка, теплая, как первый луч солнца после долгой зимы. — Я просто запомнил. Тилл машинально потянулся за булочкой из пакета, который принес из их любимой пекарни, и вдруг остановился. Их было две. Опять. Черт. — Ты что, снова не завтракал? — спросил Иван, замечая его замешательство; в его голосе сквозило явное беспокойство, и это раздражало, а еще, еще… — Нет, это… — Тилл сжал пакет так, что булочка слегка хрустнула в его руках, издав звук, похожий на вздох. — Просто на всякий случай. — На случай, если я проголодаюсь? — На случай, если ты наконец заткнешься и перестанешь задавать глупые вопросы, идиот. Иван рассмеялся, обнажая клычок, взял вторую булочку и откусил, оставив на губах крошки, которые Тилл тут же мысленно стер пальцем. — Ужасно, — пробормотал Тилл самому себе, но его губы дрогнули, как листья на ветру. — Ага, ужасно, — согласился Иван мимолетно и уже сам аккуратно протянул руку и стер сахарную пудру с его щеки, — но уже привычно. И в этом была вся суть. Всё их взаимодействие. Все они. Но однажды... Однажды все-таки Тилл не выдержал. — Что? — Иван смотрел на него, развалившись на его диване, как будто это не диван Тилла, а его собственный. Солнечный зайчик прыгал по его щеке, а в глазах стояло привычное озорство напополам с нежностью — смесь, от которой у Тилла сводило желудок. — Всё. Ты же… — Тилл жестом обозначил всего Ивана целиком — его растрепанные черные волосы, вечно развязанные шнурки, улыбку, которая не сходила с лица. — Ты мог бы найти кого-то… повеселее. Иван задумался, а потом встал, уверенно подошел к нему и ткнул Тилла пальцем в лоб, оставив там невидимую отметину, которая почему-то начала гореть. — Во-первых, ты не скучный. Ты тихий. Это другое. — А во-вторых? — подначил его Тилл, ожидая худшего — ожидая, что сейчас прозвучит что-то, что заставит его сердце биться чаще, а руки — сжиматься от злости сильнее. Но этого не случилось. — Во-вторых… — Иван ухмыльнулся, и в его улыбке было что-то такое, от чего у Тилла защемило в груди, будто кто-то сжал его сердце в кулаке. — Я же твой друг. Куда я денусь? И Тилл не ответил. Потому что не знал, что можно возразить на правду. …Но в следующий раз, когда Иван ворвался в его комнату без стука, он просто вздохнул и подвинулся на диване, оставив ровно столько места, сколько нужно было Ивану (который все равно прижался к нему вплотную), и вновь уткнулся в книгу, хотя буквы уже давно плыли перед глазами от явной улыбки. Привыкание — это когда ты уже не представляешь, как было до. А Тилл… Тилл даже и не пытался вспомнить.