Имена

      Ему три. Он узнаёт, что кроме реальности вокруг, существует вторая — цифровая.       Ему пять. Он смотрит на старшего брата, развалившегося в кресле с электродами на висках, слушает рассказы об эфирных приключениях, распахнув рот, и хочет так же. Брат говорит, что нельзя, что он слишком мал, что мозг не выдержит… Он не верит и, оставшись дома один, подносит электрод к виску. Через минуту впадает в трёхдневную кому.       Ему шесть. Он знает, где брат прячет электроды, и пробует ещё раз. Выдерживает две минуты и не приходит в сознание пять дней.       Ему всё ещё шесть. Он снова ныряет в эфир. Потом люди будут говорить о его уникальности, но он-то понимает, что ему просто повезло — тысячи детей гибнут.       Ему девять. До официально разрешённого возраста вхождения в эфир остаётся пять лет, он проводит там по десять часов в сутки.       Ему тринадцать. Когда старые электроды начинают работать с перебоями, а на новые нет денег, он учится удерживать себя в эфире без них. Сначала ничего не выходит.       Ему шестнадцать. Брат дарит на день рождения новый комплект электродов, но они ему больше не требуются.       Ему семнадцать. Он легко проникает в ядро неприступного СинГардена, не имея ни малейшего понятия, как обходить защиту. Просто эфир так привык к его присутствию, что не воспринимает за человека.       Ему двадцать семь. Он впервые видит Эксцельзию в реальности, но слышал о ней с младенчества. Брат называл её раем на Земле, мать — девятью кругами ада, друзья — городом возможностей, приятели в эфире — эфирным городом. Скоро он познакомится с Аланом и услышит название "Паучье королевство". Оно понравится ему больше всех.       Ему двадцать семь. Он впервые видит Эксцельзию и влюбляется в неё, как давно — в эфир. Не скрывается в Лоу-тауне — хочет, чтобы его нашли. Не прячется за фальшивыми именами — зачем, у него и так слишком много своих.       Брат зовёт его Винни, мать — Винченцо, друзья — Энцо. Иногда имя коверкают до Винсента, сокращают до Винса, а сосед упорно твердит, что он Венсан.       У него тактильная анестезия, анальгезия, терманестезия, агевзия. Это исправимо, но медицинская страховка не может покрыть расходы на столь существенные вмешательства в нервную систему, и эфир для него — единственная возможность чувствовать прикосновения, температуру, боль и вкус, как все остальные. К тому моменту, как он заработает на нужные импланты, он уже будет постоянно находиться краем сознания в эфире, не теряя связи с реальностью. Существовать на стыке двух миров, не отдаваясь целиком ни одному из них.       Его забавляет, как Алан старается не причинить ему боли. Его трогает, что несмотря на желание переломать все кости, Алан — единственный в Эксцельзии, кто точно его не убьёт.       Так появляется Том. Он очаровывается тем, как Том рассказывает о вкусах, умиляется его жажде настоящего. И назначает Тома своим убийцей.       Он знает, что Алан и Том считают себя ненормальными, и смеётся — он-то куда ненормальнее их. Он знает, что они его любят, и поэтому перед уходом оставляет прощальный подарок — дарит им друг друга.       Ему тридцать восемь. Кто-то сказал бы, что он умирает, но нет — я рождаюсь по-настоящему.       Мне тридцать восемь — на всю оставшуюся вечность.       Ну, или до тех пор, пока существует эфир.       Я иду мимо круглосуточных магазинов с мигающими вывесками и круглосуточных баров без каких-либо вывесок. Извилистые улицы наполнены мусором и темами, которые не принято обсуждать. Я слушаю разговоры о смене власти, новом хозяине паутины и что нового повелителя эфира так и не нашлось. Спускаюсь на минус пятый этаж и благодарю всех эфирных богов и демонов за то, что никого по дороге не прикончил. Дверь открывается сразу же. Вместо спадающих на лоб розовых прядей — три миллиметра русых волос. Между ними и босыми ступнями — синяки под глазами, тонкие лучики морщин, опущенные вниз угловатые плечи и острые колени.       Я жду того момента, когда кто-нибудь придёт и накажет меня за содеянное. Готов принять расплату с радостью, потому что понятия не имею, зачем мне жить дальше. Всё, во что я верил, к чему стремился и о чём мечтал, растворилось в алкоголе, никотине, улицах Лоу-тауна и отсутствующем вкусе губ. Честное слово, пусть приходят побыстрее, или я сам приставлю себе пистолет к виску. Стук в дверь застаёт меня, сидящим под вешалкой. Я не интересуюсь, кто стоит по ту сторону. Я просто радуюсь, что кто-то там стоит.       — Том Браун?       Я спохватываюсь — прошло девять лет. Привык ориентироваться на Энцо, для которого время застыло вместе с потерей данного природой тела, но прошло девять лет. На секунду мне становится страшно смотреться в зеркало.       Я догадываюсь, кто передо мной. По крупицам информации в рассказах Винсента, по давним ожогам на висках, от которых принято избавляться, по взгляду человека, который тоже слишком много потерял.       — Алан Келлер? — голос звучит хрипло. — Винсент говорил, что ты придёшь.       До меня не сразу доходит, что Винсент — это мой Энцо.       Я иду через комнату в кухню. Щёлкаю выключателем, и восемь квадратных метров пространства озаряются тёплым светом — что-то около двух тысяч восьмисот градусов Кельвина. Серые стены приобретают жёлтый подтон.       — Где он?       — Его нет. — И упреждая дальнейшие расспросы, добавляю: — Совсем нет.       Я сажусь на высокий барный стул и кладу локти на столешницу, смотрю в упор.       Я встаю боком, скрещиваю руки и лодыжки, отрешённо пялюсь в стену.       В глаза бросается идеальная бархатность предплечья, шелушащийся локоть и уродливый стык протеза и живой кожи.       Пахнет Винсентом — чернослив, ладан, фиалка. Кто у кого брал духи, меня не ебёт. Просто пахнет так же, вот и всё.       Сейчас настолько корявых не делают, отшлифовывая шрамы до полного исчезновения, и в нарочитой грубости соединения мне чудится вызов.       Мне почти любопытно, имела бы сперма слабый отзвук никогда не существовавшей клубники.       — Значит, он в эфире.       — Ох уж этот ваш цифровой лимб… — слова сочатся презрением. — Его всё равно нет.       — Физически, — киваю. Вспоминаю злостно украденные мной касания. Ладонь на горле и секунды абсолютной тишины. — Но Энцо всегда был больше голосом в эфире, чем чем-то осязаемым.       — Энцо… — повторяю имя, смакуя каждый звук. — Энцо был. А я влюбился в руки Винсента.       — Мило.       — А у тебя какие фетиши?       — Люблю бить людей больше, чем трахать, — отвечаю, не задумываясь.       — Ты мне нравишься, — признаюсь после недолгого молчания.       — Правда?       — Ага. Ты любишь людей.       Продолжаю рассматривать, не отвлекаясь на интерьер. Ловлю себя на мысли, что хочу напиться — без таблеток, секса и оплаты медицинских счетов.       Пододвигаю к себе пепельницу. Верчу незажжённую сигарету, прокручиваю несколько раз колёсико зажигалки и гашу огонь большим пальцем.       — И кто отправил его в эфирный рай? — голова склоняется к плечу.       — Ну, я, — губы чуть вздрагивают. — Собираешься мстить?       Вероятность того, что кто-то мог добраться до хранилища памяти Энцо без разрешения владельца, равна нулю. Минус тысяче. Абсолютная невозможность без погрешности. Качаю головой — Энцо я уже никак отомстить не смогу. И от осознания этого факта не злюсь.       Только сейчас, выдохнув по-настоящему, понимаю, насколько был напряжён. Разочарованно поджмимаю губы. Ожидаемая развязка не наступает, и, видимо, не наступит. Я ни черта не соображаю — зачем тогда приходить?       — Он просил за тобой присмотреть.       — Ты же понимаешь, что не обязан выполнять обещание?       — Не обязан, потому что Энцо не здесь?       — Потому что его выполнение никому из нас не нужно. Я взрослый мальчик, Алан. У меня есть деньги — спасибо Винсенту, у меня есть кое-какие связи, работа, парочка приятелей, с которыми можно прибухнуть в пятничный вечер, и улитки.       — Улитки? — я думаю об экзотической закуске к вину.       — Улитки, — я тычу пальцем в пластиковый ящик с глубоким слоем субстрата и сфагнума.       — Я всё равно хотел бы узнать тебя лучше.       Не задаюсь вопросом, кому это нужно. Я дал обещание и собираюсь его сдержать, потому что…       Потому что это, блядь, обещание, данное Энцо.       Фыркаю и выражаю своё отношение к затее закатанными глазами, но не спорю, потому что…       Потому что это, блядь, просьба, высказанная Винсентом.       Я действительно замечаю среди мха две раковины и думаю, до чего же странный выбор питомцев.       Я поворачиваю голову и впервые смотрю прямо в глаза. Снимаю футболку и бросаю на пол.       — Что ты делаешь? — почти обречённо.       В ответ — ухмылка:       — А на что похоже?       Я слезаю со стула и пячусь. Проклинаю Энцо за оказанное мне доверие, которое я легко могу разрушить одним ударом. И благодарю, ведь если бы не пришёл сюда, то точно отправился в Опиум.       Я уже стою около него, вклинившись ногой между бёдер. Провожу кончиками пальцев по вискам — шершавая подушечка трётся о старый след от ожога, очерчиваю скулы и линию челюсти — так мог бы смотреть слепой.       Рука практически насильно уложена на выпуклость штанов, под которые явно не надето бельё. Я с трудом уговариваю себя стоять неподвижно — сзади стена.       — Я хотел только поговорить.       Губы продолжают исследование, придя на смену пальцам. Прихватывают бровь, скользят по щеке, раздвигаются у мочки уха, чтобы выпустить язык.       Я перестаю дышать.       Я оставляю влажный след на шее.       — Мы разговариваем, — снова усмешкой, ужимкой, кривлением рта, которое осязается кожей и слышится в голосе.       — Я не умею разговаривать так.       Дело не в том, что я не хочу трахаться. Дело в том, что я вообще ничего не хочу. Энцо растворился в эфире, как и Михель. Ушёл, пав не от моей руки. Зачем, чёрт возьми, я потратил столько денег и лет на психотерапевта? С тем же успехом мог бы бесплатно выебать Энцо одиннадцать лет назад, методично превращая его тело в наглядное пособие по переломам для начинающих анатомов.       Совершенно не разочарованный отказом, я отхожу, снова натягиваю футболку и тянусь к сигарете. Говорить можно сотней разных способов, и словами — ещё не самый худший. Я даже на руку не посмотрел, пока тянул к паху — старею, наверное. Нажимаю на одну из панелей, выставляя на обозрение бар.       Я хмурюсь — дверь, выключатель, панель… — встраиваюсь в систему дома и внезапно понимаю, что квартира к системе не подключена.       — Ты делаешь руками всё?       — Да нет, почему. Ртом я тоже работаю неплохо.       Я шучу, потому что это единственное, что у меня не смогла отнять Эксцельзия.       Я смеюсь, потому что это единственное, что у меня не забрал эфир.       Я достаю из холодильника пакет с вишнёвым соком.       Я наливаю себе водку.       — Одолжишь электроды?       — А у меня их нет.       — Чем же ты занимаешься в свободное время?       — Книжки читаю.       Мы отмечаем, что пауз в разговоре становится всё меньше, и пьём вместе. Улитки в ящике вылезают из раковин и тычутся рожками в пластик.       Думаем, что выпустим их завтра милях в ста от Эксцельзии. Вряд ли они выживут за стенами террариума, но пусть у них тоже будет шанс перед смертью попробовать настоящей земли. И — кто знает? — вдруг эфир принимает в свои объятия даже такие крохотные мозги. Терпит же он как-то людей.       Меня будут называть первым метачеловеком, автором хроники переходного периода, поэтом эфира и тысячами других имён. Потом и эти ярлыки отпадут за ненадобностью, когда люди окончательно выберутся из оболочек тел. А пока я тку паутину хранилища человеческой памяти из нитей эфира и вплетаю в неё историю тех, кого люблю.       Города древности строились на костях возводивших их людей. Эксцельзия продолжает строиться на сознаниях всех, кто хоть раз погружался в эфир. Кто плавал на поверхности и шёл ко дну, кто принимал эфир и отвергал его, кто умирал в нём и убивал за его пределами. Кто создавал вкусы и не мог их ощущать, кто спрашивал “Потрахаемся?” и отвечал “Так мне отсосать?” Кто молча кидал на барную стойку салфетки и истекал кровью на некогда белых простынях. Кто ткал паутину человеческой глупости, слабости и несовершенства вместе со мной.       Мне — три (серебристых кольца на серой радужке).       …розовое небо, сперма на салфетке, на брюшке пятнышки…       Мне — пять (секунд до перехода на следующий уровень).       …фиолетовое сердце, индиговые вены, душа лазурная…       Мне — шесть (трахнутых временных вместилищ для разума).       …ожоги, объятия, кровь в простыни впитана, в волосы вмазана…       Мне — девятнадцать миллионов (жителей).       …гениев, ничтожеств, создателей, разрушителей…       Мне — чистой — весьма условно — воды       …бабочки, мусор, рвота, цвета, цветы…       и ладонь, обхватывающая член у основания.       Мне — глоток остывшего кофе из кружки Барри       …боль, боль, боль! от висков запах гари…       и так и не случившегося вслух признания.       Мне — щиплет глаза от сигаретного дыма       …оранжевая этикетка, произносим имя…       и ром обжигает гортань.       Мне — нежность последнего поцелуя       …ломаю, смеюсь, ебу, тоскую…       и грубая нецензурная брань.       Мне — литься музыкой, распускаться бутонами, задевать крылом и взрываться фейерверками.       …миллиметры русые, алкоголь галлонами, насаживаюсь ртом, не смотрю в зеркало…       Мне — быть диффузией, синопсом между нейронами, без тела лицом, стать изуродованной эфира церковью.       …метафорой и аллюзией, города районами, плечом, что задели, амфетаминовой плесенью…       Парить на недостижимой — и превращать её в достигаемую —       …такую нужную, важную, выстраданную, желанную…       высоте.       Водка с вишнёвым соком и ползающие по земле улитки —       …синтез горечи, сладости и молчания в каждом напитке…       тоже. Мне.       Алан называл его Энцо.       …так ломай, тебе что, нужна индульгенция…       Том называл его Винсентом.       …нет, милый мой, я не пользуюсь линзами…       Я называю себя их голосами,       …руками, глазами, губами, телами…       отказываясь от любых имён.