проблемы не закрыть сексом после ссоры

Дождь лил уже третий час. Капли стекали по лобовому стеклу, будто кто-то шептал — тихо, навязчиво, так, как Назар терпеть не мог. Слова, которые он не хотел слышать, но которые всё равно были здесь. Сердце билось в висках, не в груди. Он уже и сам не понимал, что именно заставило его поехать. Одно только ясно: больше он так не мог. Он вышел из машины. Плевать на дождь, на то, что весь промокнет. Быстро подошёл к подъезду. Всё было слишком знакомо. Этот дом. Этот вечер. Этот дождь. И он. Нажал на звонок. Сначала один раз. Потом ещё. И ещё. Никакой реакции. Дальше — щелчок. Дверь приоткрылась. Гриша. Без майки, в тёмных трениках, волосы чуть влажные, будто только вышел из душа. Смотрел расфокусировано, будто не до конца понял, кто стоит перед ним. Просто открыл — по привычке. А потом узнал. И попытался тут же захлопнуть дверь. Но Назар среагировал быстрее. Резко. Ладонь — на косяке. Щелчка не последовало. — Не делай так, — сказал спокойно. Тихо, но твёрдо. — Уходи, — Гриша едва взглянул на него. Голос осипший, словно с похмелья. — Ты чё, совсем ебанулся на старость лет? — Уйду. Но потом. — После чего? После того, как снова ударишь? Или когда опять начнёшь выкапывать то, что я уже закопал? — Не притворяйся, будто ты один это помнишь. Он надавил на дверь. Не сильно, но достаточно, чтобы войти. Шагнул внутрь, как будто имел на это право. Гриша отступил. Почти сразу. Быстро. Руки дрожали, хотя он старался держаться уверенно. Словно всё ещё умел быть дерзким, как раньше. — Ты чё, думаешь, можешь просто так ко мне заявляться?! — орёт он, почти срываясь. — Ахуенно ты, блять, придумал. Поигрался, уебал меня, а теперь пришёл, чё, за автографом? Назар молчит. Закрывает за собой дверь — медленно, аккуратно, как будто это способ хоть как-то заглушить напряжение в комнате. Гриша резко хватает пульт со стола и швыряет его в стену. Пластик с глухим звуком отлетает и замирает на полу. — Ты не имеешь права тут быть, слышишь?! — голос срывается. — Тебя вообще не должно тут быть! — Я знаю. — Тогда вали! — крик, сорванный. — Или… или… или я сейчас… Он замолкает. Потому что дальше не знает, что сказать. Или что? Разобьёт ему лицо? Разревётся? Запрётся в ванной, как раньше? Назар всё ещё стоит спокойно. Ни шагу, ни слова. Просто смотрит. И Гриша не выдерживает. — Ты меня пугаешь, понял? — голос почти не слышен. — Ты меня всегда пугал, блять. Назар делает шаг. Один. Ещё. Буда отступает. Почти сразу. Автоматически. Но за спиной уже стена. Дальше некуда. — Не подходи! — его ладонь упирается в грудь Назара. Горячая кожа под пальцами, слишком близко. — Я серьёзно. Я не шучу. Назар не двигается. Не давит. Но и не отходит. Он просто смотрит на него. Долго. Молча. И в этой тишине — вся их ебучая недосказанность. — Я не для этого пришёл. — А зачем? Чтобы добить? Так и будем друг друга ненавидеть? Пока кто-то не сдохнет? — Может, да. Может, нет. — Тебе, блять, весело? Назар делает шаг ближе. Гриша весь на взводе, дыхание сбито, глаза мечутся, будто ищут выход. Но он не двигается. Стоит. Рука всё ещё упирается в грудь Облы. Не толкает. Просто держит. Как последняя граница. И вдруг: — Если ты меня сейчас тронешь — я сломаю тебе челюсть. Назар не улыбается. Он не бросает ни слова, не делает ни жеста. Просто смотрит. И в этом взгляде — всё. Всё, что застряло между сообщениями, звонками, тишиной. Всё, что прогнило и не сдохло. Гриша дрожит. Пальцы сводит. Горло пересохло так, что тяжело глотать. Он не знает, чего боится больше — удара, или того, что его не будет. Он бьёт первым. Резко. Левой. Не потому что готов — потому что не может не. Удар — в скулу, вскользь по губе. Слишком близко. Назар отшатывается. Губа мгновенно вспарывается — кровь идёт быстро, размазывается по подбородку. Он не вытирает. Просто смотрит. Дышит неровно. Ни злости. Ни обиды. Только в глазах — что-то такое, от чего Грише хочется выть. Или бежать. Или снова ударить. Но он не успевает. Назар рвётся вперёд. Не думая. Не останавливаясь. И впечатывается губами в него. Жёстко. Голодно. С яростью. Гриша дёргается, будто обжёгся. Руки — дрожат. Плечи напряжены. Он пытается — правда пытается — оттолкнуть. Но не может. Отвечает. Так же. С яростью. С тем же надрывом, что сидел в нём все эти недели. Как будто всё, что было между ними — можно выкусить, выдохнуть, выцарапать вот в этом поцелуе. Как будто это хоть что-то исправит. Язык касается разбитой губы. Вкус крови — горький, терпкий, на двоих. Слюна с привкусом железа, дыхание сбито, всё перепутано. Буда рычит ему в рот, зубами цепляется за нижнюю губу, будто в последний раз. Пальцы вжимаются в спину Назара, царапают, держат, тянут. Тот срывается. Хватает его крепче, сжимает бёдра, будто проверяет, здесь ли он по-настоящему. Поднимает — легко, будто вес вообще ничего не значит. Гриша обвивает его ногами, цепляется руками за шею. Сжимает сильно, будто не знает, хочет ли задушить или не отпускать. Кровь течёт. По губам. По шее. На футболку. На пальцы. На язык. На них обоих. — Нахуй, нахуй, нахуй, — бормочет Гриша, задыхаясь между поцелуями. — Ты ёбнутый. Сука. Ублюдок. — Тебе это нравится, — шипит Обла. Вцепляется в его рот, прикусывает язык. — Ты не можешь без этого. — Заткнись… — дрожащий, сорванный голос. — Заткнись, пока я не… Он не заканчивает. И не надо. Потому что дальше — всё. Руки. Их голоса. Кожа, дыхание, стоны, — всё слито в одно. Одежда в стороны. Кровь где-то уже стерлась о пот, но жар не уходит. В комнате душно. Словно это не квартира, а та самая студия, где они когда-то писались ночами. Только сейчас звук другой. И музыка другая. Назар — сверху. Так же, как и тогда. Как в ту самую ночь, когда Гриша впервые сорвался — и не захотел останавливаться. Запястья зажаты. Сильно. Гриша вырывается, шипит, дёргается — но Назар держит. Так, чтобы не сбежал. Так, чтобы понял: это не про нежность. — Тише. — Пошёл ты! — Гриша изгибается под ним, как будто хочет сжечь всё этим телом. И тогда Назар снова целует. Грубо. Вкус крови возвращается. Так, что у Гриши перехватывает дыхание. Так, что он больше не сопротивляется. Только держит. Только дышит. Только остаётся. — Не останавливайся, — срывается сквозь зубы. — Не смей останавливаться. Обла знает, как он дрожит. Знает, где прикоснуться, чтобы свести с ума. Где царапнуть, чтобы вырвался стон. Где прижаться, чтобы Гриша задохнулся от того, как это знакомо. Он знает его всего. До боли. До дрожи. До глубины, которую никто больше не трогал. Он входит резко. Без паузы. Без нежности. И Гриша выгибается, ногтями царапает спину, всхлипывает сквозь зубы. Всё дрожит. Воздух дрожит. Они оба. Каждое движение — как крик, как удар, как попытка забыться. Буда больше не говорит. Шепчет. Стонет. Кусает плечо, будто хочет оставить след. А потом — выдыхает его имя. Глухо. В подушку. Чтобы не слышать. Чтобы никто не услышал. Чтобы не было по-настоящему. Ненависть и страсть, страх и желание — всё в одном звуке. Неразделимое. Токсичное. Их. Назар хватается за волосы, тянет назад. Целует шею, сжимает кожу зубами. Не для удовольствия — для пометки. Он не может остановиться. Он не умеет. Гриша теперь на спине. Руки раскинуты. Он весь — распахнутый. Не потому что доверяет. А потому что сдался. Пот стекает по вискам. Губы приоткрыты, дыхание — рваное. Назар всё ещё внутри. Не двигается. Просто держит. Тяжёлый. Как будто не трахает, а давит всей массой того, что между ними было. Всех лет, срывов, ночей, молчания. Он вытягивает руку. Берёт за подбородок. Без права отвести взгляд. — Посмотри на меня. Гриша открывает глаза. С усилием. Взгляд злой, злость держит его на плаву. Он ненавидит, что чувствует. Ненавидит, что не может отвязаться. Но смотрит. Потому что не может не. А Обла шепчет. Тихо. — Мой. — Только мой. Гриша отводит взгляд. Сжимает зубы. — Заткнись… — Скажи. — Пошёл ты. — Скажи, что ты мой. — Ты ебнутый… — хрипло. Почти всхлип. Но упрямый до конца. Назар снова двигается. Коротко. С силой. Гриша вздрагивает, захлёбывается воздухом. — Ты… сука… И снова — шёпот в ухо. Тот самый. Скользкий. Теплый. Змеиный. Такой только у Назара. — Мой. — Мой, слышишь? Он впивается в шею. Гриша захлёбывается дыханием. Он не говорит «нет». Он только держится. Цепляется. Снова. Пальцы на спине. На затылке. В волосах. Они ебутся так, будто могут этим вычеркнуть всё. Всё: Скандалы. Слёзы. Плевки. Вопросы без ответа. Как будто телом можно победить то, что уже умерло. Как будто стоны перекроют то, что кричит давно в памяти. Ночь тянется. Пока они не перестают шевелиться. Пока не становится тихо. Как и их прощение. Которое никто так и не произнёс.