prom queen

— Всем доброго вечера, ученики, преподаватели и родители! — раздается громкий возглас в микрофон, который на секунду заставляет всех присутствующих поморщиться от противного треска старых колонок. — Сегодня – не просто очередная дата в календаре. Сегодня настал момент, когда мы оглядываемся назад с гордостью и смотрим вперёд с надеждой. Когда я впервые переступил порог этой школы, я знал одно: здесь рождаются не просто знания, а целые судьбы. И сегодня, глядя на вас, убеждаюсь в этом снова. Вы – то поколение, которое умеет задавать вопросы и не боятся искать ответы. Те, кто умеет держать удар и поднимать голову, даже когда трудно. И, не побоюсь этого сказать, вы – будущее, о котором хочется говорить с уверенностью, — директор Роджерс, мужчина средних лет в строгом сером костюме, сейчас смотрит на уже взрослых детей с гордостью. — Я поздравляю вас. За каждым вашим достижением стоят труд, сомнения, бессонные ночи, но вы доказали, что можете всё. Спасибо преподавателям за терпение, за веру, за каждый день, который вы посвящаете своим ученикам. Спасибо родителям за поддержку и любовь, которая даёт детям силы. И спасибо вам, дорогие ученики, за то, что делаете нас гордыми. Пусть этот день станет символом начала нового пути, новых целей и ваших личных великих побед. Помните: двери этой школы всегда будут открыты для вас.  Мужчина сдержано улыбается, окидывая всех присутствующих взглядом. Двести пятьдесят детей. Каждый из них так отличается от другого, но всех их объединяет эта школа и сегодняшнее торжество. Они выросли на его глазах, а сейчас уже на подходе к тому, чтобы покинуть стены Центральной старшей школы и войти во взрослую жизнь за её пределами. Университет, работа, семья, новые знакомства, путешествия, возможности – всё впереди для этих юных сердец, которые собрались сегодня утром в актовом зале. — Впереди целый мир. Я не сомневаюсь в том, что вы не просто войдете в него, вы измените его. Пусть дорога будет непростой, но вашей. Пусть в пути будут не только ошибки, но и светлые открытия. И пусть в каждом важном решении вы будете помнить, что всё начинается с выбора быть честным с собой. Желаю вам отлично провести время на сегодняшнем выпускном балу! С гордостью и теплом ваш директор Роджерс, — под громкие возгласы и аплодисменты он отходит от микрофона, а музыка, которая все это время тихо играла на фоне, чтобы не перебивать речь мужчины, начинает набирать громкость вновь. Выпускники остаются на своих местах, так как впереди еще церемония вручения дипломов, речи преподавателей, которые так же хотят поздравить всех детей сразу. Ну и в самом конце, конечно же, традиционное бросание шапочек в воздух. Кто-тосейчас старается сдержать слезы, а кто-то уже откровенно плачет, потому что речь директора затронула часть души или сердца, напомнив о том, что сегодняшний день – конец. Многие больше никогда не встретятся друг с другом из-за нехватки времени или отсутствия желания. Кто знает, как именно их раскидает жизнь после выпуска. Музыка играет все громче, пока выпускники переглядываются между собой, вытирают слезы сухими салфетками, поправляют шапочки и нарядные мантии поверх таких же костюмов и платьев. Кто-то шутит, что заплаканные лица будут выглядеть нелепо на общих фотографиях, которые потом вклеят в их альбомы на память. Небольшими группами ребята начинают переговариваться между собой, чтобы окончательно прогнать с себя напряжение после речи старика Роджерса. — Слушайте, а вы уже знаете, кто будет королём и королевой бала? — спрашивает блондинка в серебристом платье у своих друзей, бегая взглядом от одного лица к другому. — Вообще учителя говорят, что результаты подсчитают только на самом балу и там же огласят всё, но на самом деле они уже готовы давно. Джессика и Брайан победят, это же очевидно было,— отвечает ей подруга, закатывая глаза, но тут же меняя выражение на улыбку, будто смиряясь с тем фактом, что вновь все достается Джессике. На её счету куча побед в школьных конкурсах, да и во всей школе девушку считают самой красивой. — А Тэхён? — удивленно спрашивает позади невысокий парень с растрёпанными волосами. — Он же тоже был в списке номинантов на короля, да? Я был уверен, что он победит, все же сохнут по нему. Наступает короткая пауза, сопровождаемая только небольшими кивками и переглядываниями. В глазах самых близких друзей Ким Тэхёна скользит небольшое недоумение. — Да… Тэхён был номинантом, — отвечает всё та же блондинка, — но мне кажется, что большую роль сыграло то, что он гей. Типа, кто будет выбирать королём парня, который королевой-то особо не интересуется? — Точно. Обычно же парочки всякие выигрывали, вот и в этом году то же самое, так что действительно не удивительно. Больше жаль, что Тэ заболел так не вовремя. Я думала мы все вшестером после бала пойдем пить к Джереми — понуро говорит девушка в голубом, поправляя лямку платья. — А он там, наверное, дома лежит сейчас. — Это странно, — отзывается её парень, немного хмурясь. — Обычно чат разрывает сообщениями о том, как ему хреново, а тут тишина. Вы видели? Даже в сети не появляется со вчерашнего дня. — Заглянем к нему завтра. Может, реально плохо себя чувствует, вы же парни температуру переноситеотвратительно: как только тридцать семь стукает, так уже сразу умирать начинаете, — хихикает их подруга. Толпа вновь начинает гудеть разговорами обо всем сразу, звуки смешиваются в одну огромную какофонию. Кто-то уже поскорее хочет поехать домой и начать готовиться к вечеру с танцами, кто-то просто хочет отдохнуть уже и не слышать ни эту музыку, ни речи преподавателей и учеников с наивысшими баллами. Среди всех этих голосов Чонгук сидит молча, уткнув пустой взгляд в пол. Он слышит каждое произнесённое имя, каждую реплику, что вылетели из чужих ртов, но продолжает смотреть в никуда, полностью игнорируя чужие разговоры. В его голове всё это звучит так приглушенно, будто его посадили в отдельный куб из толстого стекла, отделили от того, что сейчас не имеет значения. Заболел. Тишина. Наверное, дома лежит. На губах брюнета появляется едва заметная тень улыбки, но глаза при этом остаются всё такими же. Тёмными и совершенно пустыми. Да. Он дома.  

За четыре дня до выпускного

  Противная трель будильника бьёт прямо по ушам, заставляя наконец-то вынырнуть из мутного, тягучего сна. Глаза открываются с трудом – тех нескольких часов сна было недостаточно, чтобы выспаться и почувствовать себя человеком. Всё тело ломит: плечи, спина, рёбра – ноющие, тупые боли слишком ярко напоминают о том, каким был вчерашний вечер. Чонгук медленно тянется рукой, чтобы выключить звонок, и остаётся лежать на спине, устремив мутный взгляд в потрескавшийся потолок своей комнаты. В этих трещинах он часто видел себя, пока лежал ночью и приходил в сознание, –такой же разбитый, иссечённый, израненный временем и чужой волей. Казалось, что ещё немного – и весь этот хрупкий слой осыплется, оставив за собой только голую и мерзкую пустоту. Но приглушённые тяжёлые шаги за дверью тут же заставляют вынырнуть из своих мыслей. Парень рывком садится на кровати, скидывает с себя тонкое одеяло и делает вид, что застилает постель – будто проснулся ещё в первые секунды будильника и совершенно не позволял себе пролежать хоть немного. Ручка двери дёргается, и в проёме появляется высокая фигура мужчины. Отец. Его крепкий силуэт перекрывает слабый свет коридорной лампочки, и Чонгук инстинктивно опускает взгляд вниз, чтобы вдруг не встретиться с его глазами, которые каждый божий день прожигают дыры в теле подростка. — Встал уже? Отлично, — низкий голос немного хрипит и режет слух, будто ржавое лезвие по стеклу. — Заканчивай с постелью и собирайся. Автобус скоро подъедет.  — Да, я знаю... Спасибо, что напомнил, — тихо отвечает Чон. Слова выходят слишком сухими и бесцветными. Он по-прежнему не поднимает взгляда, только сжимает край простыни в пальцах, чтобы те перестали дрожать так сильно. Страшно находиться в одной комнате с отцом, парень чувствует себя слишком уязвимо, от того тело само по себе напрягается, стремясь ссутулиться. — И надеюсь, вчерашний наш разговор не прошел даром, — продолжает мужчина, чуть наклоняя голову, будто оценивающе разглядывает собственного сына с ног до головы. — Оденься поприличнее и не позорь меня хотя бы в этот раз. Ни одна девка не захочет идти на бал с оборванцем, — дверь закрывается так же быстро, как и открылась, оставляя Чонгука одного в глухой тишине комнаты. На секунду он застывает и только прислушивается к своим мыслям и к шагам отца, удаляющимся по коридору, а там и лестнице на первый этаж. Разговор. Отец называет это чёртовым разговором. Но разве крики и удары можно назвать разговором? Они никогда не садились друг напротив друга, чтобы спокойно обговорить его жизнь, оценки, друзей, мечты. В этих разговорах звучали только приказы и удары – холодные и безэмоциональные, как и сам отец. Некогда военный человек, который привык держать стальную дисциплину, выходить из себя при малейшем отклонении от неё; привык никогда не хвалить, не радоваться, а только осуждать и требовать того, что в принципе невозможно. Чонгук глубоко вдыхает, стараясь подавить дрожь в груди, во всём теле. Ему нельзя расплакаться, проявить слабину сейчас. Сегодня важный день. Он должен выглядеть хорошо и быть сильным, ведь близится выпускной и ему действительно нужно найти себе пару на вечерние танцы. Человек, который пойдет с ним, должен быть восхитительным, цепляющим внимание настолько, что проходящие мимо люди будут сворачивать шеи, глядя на их пару. Он медленно застёгивает рубашку, пуговица за пуговицей, глядя в помутневшее зеркало на старом комоде. Рубашка сидит на нём плохо – слишком велика в плечах, узка в груди и коротка на запястьях настолько, что при одном неверном движении синяки на руках оголяются и бросаются в глаза. Но это всё, что у него есть, поэтому выбирать не приходится. Чонгук смотрит на своё отражение, на свои волосы, которые уже давно пора бы подстричь, на тёмные круги под глазами, на бледную, даже болезненную,кожу. Недосып, постоянный стресс, плохое питание делают из подростка ходячего трупа. Ты ничтожен, понял? Ни одна девчонка не посмотрит на тебя дважды, никому не нужны такие оборванцы, как ты, – эхом в голове проносятся слова, сказанные грубым и охрипшим после ночной выпивки голос отца.  Парень почти поддаётся новому порыву дрожи, почти верит тем словам, но в груди отзывается совсем слабое и забытое тепло. Оно будто пытается уразуметь, напомнить ему о действительно важном и нужном, чтобы вся грязь стёрлась. «Ты у меня такой милый, Чонни. Вырастешь красивым мальчиком. Уверена, у тебя будут друзья, хорошая девочка… Ты будешь счастлив, мой мальчик». Голос матери. Он звучит так тихо и мягко, как когда она пела ему перед сном, гладила его по волосам и шептала, что он – её гордость, её красивый мальчик. Такой резкий контраст между сталью отца и нежностью матери всегда вызывали у Чонгука странные, противоречивые чувства, как и сейчас. Возможно ли быть одновременно пустым местом и самым дорогим человеком? Он закрывает глаза, сжимая ткань рубашки в пальцах так сильно, что ногти впиваются в кожу под тканью. Мама… Мама всегда говорила, что я хороший.  Но мама мертва. А отец жив. Воспоминания не могут заменить то, что происходит на самом деле. Вся та грязь копилась в нём год за годом, покрывала тело парня, наслаивалась, сочилась из порезов, расцветала вместе с синяками, лилась параллельно с оскорблениями. Чонгук оброс ею настолько, что она стала частью его тела, приклеилась намертво, чтобы мешать ему двигаться, дышать, жить. Иногда кажется, что грязь стала живым существом, каким-то паразитом, который медленно убивает своего носителя, день за днём заставляя чахнуть его на глазах окружающих. Есть ли шанс когда-нибудь избавиться от неё? Избавиться от него. Чонгук открывает глаза и смотрит на своё отражение. Смотрит, пока на губах появляется слабая, покорёженная улыбка. Плевать, если никто из одноклассниц на него не посмотрят. Девчонки его и не интересовали никогда, потому что всё, чего он хочет – это Тэхён. Тэхён… Его имя звучит так, будто кто-то совсем легонько коснулся пальцами к куску мышц в его груди, оголённому и потрёпанному временем. Чон позволяет себе на секунду вспомнить его. Его улыбку. Такую необычную, но тёплую и настоящую. Его глаза. Они всегда немного прищурены, обрамлены длинными ресницами, делая взгляд более хитрым и пленяющим. Его походку. Лёгкую, немного пружинистую и всегда уверенную.  Его голос. Глубокий и слегка ленивый, как у человека, который знает себе цену. Он идеальный. Тэхён всегда выглядел так, будто весь мир принадлежал ему и покорно лежал у его ног, будто он может делать что угодно, быть кем угодно, любить кого угодно. Он даже на расстоянии заставляет чувствовать то, насколько сильна его уверенность в себе. А Чонгук? Чонгук может только смотреть. Он наблюдает за ним давно. Слишком давно и внимательно, чтобы кто-то счёл это за нормальное поведение. Он знает, как Тэхён улыбается своим друзьям в коридоре, как закидывает голову назад, пока смеётся. Знает, как он кусает кончик ручки, когда тест слишком сложный или он о чём-то думает, глядя в окно на уроках. Знает, как поправляет волосы, сбивая чёлку с глаз, раздражаясь оттого, что они лежат как-то не так. Знает… всё. Он должен быть с ним. Он идеальная королева для идеального бала. Чонгук расслабляет руку на груди и чувствует насколько быстро начало биться его сердце после мыслей о Тэхёне. Сегодня он обязательно подойдёт к нему, взглянет в эти тягучие, как мёд, глаза и пригласит пойти с ним на бал. И Тэхён обязательно согласится, станет его.  

🔪

  Автобус трясся на каждом стыке дороги вместе со всеми пассажирами внутри него. Ещё сонные подростки пытались наконец-то прийти в себя, проводя поездку к школе за негромкими разговорами между собой. Большинство из них обсуждают приближающийся выпускной бал. Такой особенный для всех них день… Каждый отмечает его как конец всего старого и начало чего-то нового.  Чонгук сидел в самом конце жёлтого автобуса около мутного окна. Его взгляд был направлен на стекающие по стеклу капли дождя, но не выражал никакой заинтересованности. Сквозь них почти не было видно улиц – лишь яркие пятна фонарей, машин и витрин, сливающихся в одно бесконечное и непонятное пятно. Парень кусает бледные губы, думая совершенно не о людях, что сейчас окружают его, не о дожде и учёбе, которая ждёт его дальше. Сегодня… Сегодня я всё скажу, – он повторял это как мантру, сжимая ладони в карманах ветровки так, что ногти впивались в кожу, грозясь проткнуть её. Тупая боль помогала немного отрезвиться, не давала с головой утонуть в собственных мыслях и сердце, которое стучало где-то в горле, перехватывая всё дыхание. Слишком волнительно и страшно. Они с Тэхёном никогда толком и не разговаривали нормально, так, чтобы глаза в глаза, стоя рядом друг с другом. Ким всегда находился рядом со своими друзьями – компания сформировалась давно, но не была огромной, лишь шестеро входили в неё: Эмма, Хуан, Джесси, Стейси и Джереми, – каждую перемену они собирались все вместе, даже если дальше у кого-то из них шёл урок в другом крыле, и общались между собой. Их связывали крепкие доверительные отношения, которые сейчас редко встретишь в таких компаниях, и Чонгук, глядя на них, всегда думал о том, что тоже хочет поучаствовать в таком. В школе он всегда был… странным. Не то чтобы Чон специально старался быть таким молчаливым, отстранённым, будто глазеющим сквозь людей куда-то в пустоту, известную только ему одному. Просто так было легче. Легче, чем пытаться строить себя что-то не то, быть как все, и снова проваливаться в чьи-то ожидания. Легче, чем слышать их едкий шёпот за спиной, наполненный осуждением. — Он какой-то… ну, знаешь… стрёмный, — сказал как-то один из парней в раздевалке, думая, что Чонгук не услышит. А, может, и наоборот, желая, чтобы тот знал. — Никогда ни с кем не разговаривает, только смотрит сквозь так, будто убить хочет. Это реально жутко. Чонгук слышал. Всегда всё слышал и молчал. Потому что молчание для него было единственным оружием в мире, где он всегда оставался лишним даже на скамейке запасных. В младших классах он пытался быть как все. Смеялся с шуток, делился ланчем на переменах, приглашал ребят к себе домой до тех пор, пока отец не прогнал их всех на глазах у соседей, с криками о том, что в их доме, дворе «нет места чужим сопливым отпрыскам». После этого он перестал звать кого-либо. После этого он вообще перестал говорить с кем-то из одноклассников, если только его не спрашивали, потому что сломанное отцом запястье слишком сильно отдавало болью. И теперь он просто сидел один на задних партах в тени остальных одноклассников. Ел один в школьной столовой. Ходил по огромным коридорам, прижимая книги к груди, как броню, чтобы случайно не задеть чужие плечи. И всё рано ему хотелось сидеть за одним столом с шумной компанией, смеяться над глупыми картинками, которыми они перекидываются в чатах, обсуждать оценки, ругаться на домашнее задание и учителей. Хотелось, чтобы кто-то дёрнул его за рукав, когда он слишком задумался и не заметил строгий взгляд учителя. Хотелось, чтобы кто-то ждал его у шкафчика после уроков, чтобы пойти домой вместе, потому что нужно многое обсудить. Хотелось быть как Тэхён. Быть рядом с ним. Но то были лишь мечты, которые он складывал в самый дальний ящик души, как старые тетради, исписанные ненужными словами. Потому что никто никогда не выбирал его. Ни на урок физкультуры, ни в групповых проектах, ни как друга. Но сегодня всё изменится. Чонгук станет нужным и важным, потому что Тэхён обязательно увидит, какой он хороший. Он обязательно согласится. Когда автобус наконец-то останавливается около ворот школы, все начинают выходить из него, поднимая рюкзаки над головой и натягивая капюшоны, чтобы волосы не мокли, пока они бегут квходу в здание, где целая толкучка образовалась. Чонгук выходит последним. Мокрый асфальт отражает серое небо, а дождь стремительно впитывается в чёрные волосы, которые тут же начинают виться на концах. Но его мало волновало это. Всё, что имело значение сегодня – это Тэхён. Он увидел его сразу, как только вошёл в школьное здание, выцепил его взглядом со всей этой толпы. Ким стоял у своего шкафчика, перебирая учебники и что-то рассказывая стоящей рядом Эмме – его подруге, – смеясь тем самым звонким смехом. Его блондинистая чёлка спадала на глаза, пока он старался смахнуть её с них и клал в рюкзак нужные конспекты. У него сейчас химия по расписанию. Чонгук знает это и замирает на секунду, всматриваясь в него так, будто в нечто нереальное. Хочет запечатлеть на ближайшие сорок пять минут то, как он выглядит сегодня, потому что занятия у них разные. В горле пересыхает сразу. Идеальный… Он идеальный. Весь первый урок Чонгук не слышит ни слова учителя. Они пролетают мимо ушей, так ни разу и не попадая в забитую напрочь Тэхёном голову. Ручка в его пальцах дрожала, строчка на тетрадном листе скакала перед глазами. Чем больше временипроходило, тем волнительнее становилось парню, потому что именно после этого урока на перемене он собирался сказать.  Громкая трель звонка разносится по всем коридорам Центральной старшей школы, оповещая учеников и учителей об окончании урока. Все тут же начинают собирать вещи, чтобы за пятиминутную перемену успеть сходить к своим шкафчикам, взять нужные книги и конспекты, а после, возможно, бежать в другое крыло, где находится кабинет следующего урока. Чонгук выныривает из собственных мыслей немного запоздало, что заставляет его тихо ругнуться себе под нос и смести учебники в портфель. Упускать возможность встретить Тэхёна прямо сейчас нельзя, поэтому парень быстрым шагом выходит из кабинета и направляется туда, где должен быть Ким. Толпа учеников шумела в коридоре, скапливаясь в пространстве огромными толпами, которые не так уж легко преодолеть. Чонгук расталкивал всех плечами, получая в ответ немного недовольные взгляды, но никак не упрёки. Взгляд наконец-то цепляется за блондинистые волосы парня, который, как и ожидалось, стоит у своего шкафчика. Совершенно один. Это хорошо. Значит, брюнету будет чуть проще пригласить его, не чувствуя на себе взгляды чужих друзей. Хотя это не мешает сердцу в груди так сильно биться сейчас, будто ещё момент – и оно выпрыгнет, чтобы поскакать прямо в руки Тэхёна и показать, как сильно его обладатель неравнодушен к нему. — Тэхён! — его голос прозвучал гораздо тише, чем он хотел, но Тэхён всё же услышал и обернулся. Выглядел он крайне удивлённо, когда изогнул свои брови, только завидев, кто к нему подходит. Взгляд быстро пробегается по Чонгуку от ног до самой макушки и останавливается на карих, практически чёрных, глазах. — О, привет… эм… Чонгук, да? — спросил парень с лёгкой улыбкой, но в голосе была только вежливость ко, вроде как, однокласснику, которого он не особо замечал в школе. — Можем поговорить? — выдохнул Чонгук, чувствуя, как по спине стекает капля пота. Ладони вспотели так сильно, что он ненароком сжал их в кулаки, чтобы не выдать своей сильной нервозности. Будь тут его отец, он наверняка посмеялся бы с сына. — Ну… хорошо, только если быстро. У меня сейчас биология, нужно бежать уже, — он пожимает плечами и закрывает свой шкафчик до отчётливого щелчка. Чонгук сглотнул. Горло будто передавило удавкой. — Я хотел спросить… Ты… Ты пойдёшь со мной? Эм… пойдёшь со мной на выпускной бал? Как мой… Как моя королева? На долгую секунду наступила тишина. Тэхён моргнул, словно не понимая только что произнесённого вопроса, его смысла. А потом его губы дрогнули в неловкой улыбке. — Чонгук, слушай, это мило, наверное… но нет. Я уже нашёл себе пару и менять решение не хочу, — он пожал плечами, поправляя ремень своего рюкзака так, будто спешил закончить разговор. — Думаю, тебе стоит поискать себе кого-нибудь другого. Извини. Чонгук стоял молча. Он слышал каждое слово слишком отчётливо, видел, как губы Тэхёна двигаются, произнося отказ, как бегают его глаза от неловкости, но смысл его слов медленно распадался в воздухе. Нет. Он сказал «нет». — Мне пора идти, — Тэхён слегка похлопал его по плечу и, не оборачиваясь, зашагал по коридору к другому крылу школы. Шаги блондина отдавались в голове Чонгука эхом, перебивали шум других учеников, что всё ещё ходили мимо. Он стоял и смотрел ему вслед, не моргая, не шевелясь, кажется, даже не дыша. В груди что-то обрушивается с силой, и вместе с этим где-то глубоко внутри начало подниматься что-то тёмное, тягучее, тяжёлое, как и отказ Тэхёна.  Отмереть его заставляет всё тот же звонок. Парень забирает свои книги,  спешит вернуться к учёбе, но все шесть уроков после перемены слились в одно вязкое, мутное болото. Чонгук сидел на задней парте, уставившись в одну точку на доске, но ничего конкретного не видел. Его тетради остались пустыми, как и взгляд, в котором больше не осталось ни страха, ни надежды – только сплошное тёмное полотно.  Голоса учителей звучали так, будто кто-то вкинул его в резервуар с водой и заставил прислушиваться к тому, что ему там пытаются сказать: — Напишите уравнение реакции… — Класс, открываем страницу сто… — … забыли, что проверочная работа в пятницу? Ученики смеялись, перебивая учителей, шуршали страницами тетрадей, перекидывались записками. Все вокруг, весь мир жил своей жизнью, а он… будто умер, пропал отсюда, испарился слишком внезапно по щелчку чужих красивых пальцев, которые всегда были окольцованы тонкими серебряными полосками. Время шло, стрелки часов на стене шли вперед мучительно медленно. Каждая минута казалась вечностью, которая никогда не окончится. Иногда он закрывал глаза и видел перед собой Тэхёна. Его лицо. Его губы, шевелящиеся, пока он говорил «нет». Его глаза, в которых не было даже капли жалости или понимания. Только вежливая неловкость, как будто он разговаривал с надоедливым одноклассником, а не с человеком, который смотрел на него каждый день так, будто ничего дороже в этом мире нет, любил его, знал каждую его привычку. Он даже не помнит… Не помнит, а ведь только в прошлом году они были в одной паре на проекте по литературе. Чонгук сжимает губы, чувствуя, как внутри продолжают обваливаться ошмёткивнутренних органов.   

Он помнил каждый день того проекта.

 

Школьная библиотека была практически пустой в тот вечер. За окнами сгущались ранние осенние сумерки, и редкие прохожие спешили домой, кутаясь в тёплые шарфы. Скоро назревал дождь, небо было ещё темнее, чем обычно, затянутое густыми грозовыми облаками. Всем хотелось попасть домой как можно быстрее.  Чонгук сидел за угловым столом, окружённый книгами и тетрадями, и аккуратно записывал конспекты в толстую тетрадь с тёмно-синей обложкой. Под рукой то и дело мешался блокнот с закладками и стикерами, где мелким почерком он выписывал важные страницы, мысли и цитаты. Он знал, что Тэхён снова опоздает. И всё же каждый раз, когда дверь библиотеки приоткрывалась, он оборачивался, а сердце начинало биться быстрее. — О, ты уже начал без меня, — раздался знакомый голос, окутав своей глубиной. Чонгук поднял глаза на парня, который опоздал примерно на час. Тэхён стоял напротив, облокотившись на спинку стула, с чуть сбившейся на глаза чёлкой и усталыми глазами. На нём была черно-белая искусственная шуба и тёмный шарф, которые он всё никак не снимал с себя. — Прости, я опять задержался на… факультативе, — он усмехнулся, опускаясь на стул рядом и доставая из сумки тонкую тетрадь, что раза в два была меньше чонгуковой. — Что у нас тут? — Я… я уже сделал план реферата и начал писать первую главу, — тихо ответил Чонгук, стараясь не смотреть на его лицо слишком откровенно, чтобы не показаться слишком навязчивым или странным. — Если хочешь, можешь сейчас посмотреть, вдруг что-то нужно изменить. Протянутый текст пролистали, быстро пробегая глазами по строчкам. Любой другой человек, взглянув на это, сказал бы, что Тэхён не так уж сильно вчитывается в написанное, скорее делает вид, что заинтересован в этом, но Чонгук видит всё совсем по-другому. Пока Ким отвлёкся, он не упускает возможности посмотреть на него нормально, изучить лучше и почувствовать, что сейчас задохнётся оттого, насколько близко находится блондин, пока читает начало их совместного проекта. — Блин, да ты прям профи в этом, — он откидывается на спинку стула и закрывает толстенную тетрадь. — Знаешь, у меня завал полный в этом семестре. По математике учительница мозги делает, по химии, теперь ещё биология… — пальцы сжимают переносицу, а с губ срывается тяжёлый вздох. — Чонгук, ты так хорошо пишешь, может, всё сделаешь сам? Я потом перечитаю, исправлю что-то и подготовлю нам устную часть. Ну, если тебя не напрягает это, конечно. Он сказал это так просто, как будто Чонгук обязан ему помочь и облегчить его учёбу, даже если у самого завал. Но для Чонгука это звучало иначе. Он мне доверяет. Он верит, что я справлюсь. — Да, хорошо. Я сделаю всё, — быстро ответил он, и сердце забилось ещё сильнее, когда Тэхён снова улыбнулся. Так тепло и искренне… — Ты клёвый, серьёзно, — сказал блондин, закрывая свою тетрадь и начиная собирать вещи обратно в сумку, которую после он накидывает на плечо. — Без тебя я точно завалил бы этот проект. Чонгук слегка кивает и прикусывает щёку изнутри, чтобы подавить порыв широко улыбнуться. — Тогда… увидимся уже на уроках, окей? — добавил Ким, уже отступая к двери, и снова подарил ему ту быструю, но настоящую улыбку, из-за которой мир Чонгука на секунду наполнился самым ярким светом, стерев всю грязь и разогнав тьму. Когда дверь закрылась, подросток остался один за длинными рядами книг. Тишина библиотеки обволакивала его полностью, создавая впечатление, будто он находился в какой-то изоляции от всего мира, но в груди бушевал тёплый огонёк, что грел ему грудь. Он открыл тетрадь и продолжил писать. Строчка за строчкой, час за часом, пока за окнами полностью не стемнело, а библиотекарю не надоело ждать последнего посетителя.  Он не спал почти двое суток, пытаясь успеть сделать всё в сроки сдачи, тогда даже отец будто сжалился над ним и не доставал важными разговорами, а проект получил «А». И Тэхён похлопал его по плечу, вновь подарив ему свою улыбку и сказав: — Ты классный, спасибо. Ты классный… Эти слова он повторял потом каждую ночь перед сном, как молитву, стараясь сохранить в памяти всё: с каким лицом Тэхён произнёс это, с какой интонацией, громкостью. Потому что это были самые тёплые слова, что он слышал за столько лет. И как же после этого, он мог сказать «нет»? Как он мог? Когда прозвенел последний звонок, Чонгук вышел из школы всё в той же пустоте, в какой сидел все уроки. Дождь уже закончился, но небо всё ещё было тяжёлым, серым, нависающим над городом, как грубая, грязная простыня. Где-то вдалеке можно было услышать бушующий гром, и иногда небо освещалось проскакивающими молниями. Всё такое… прямо под стать тому, что сейчас происходит внутри него: снаружи всё выглядит спокойно, но вот внутри полный хаос. Он шёл, глядя себе под ноги. Прохожие обходили его стороной, будто чувствовали исходящий от него холод, видели то, что происходит внутри. Автобусная остановка была забиты людьми, всё теми же школьниками, от которых исходил гул, но Чон не слышал ничего. Ничего, кроме своего дыхания, резкого, нервного и гулкого биения крови в висках. Я же сделал всё правильно… Я ведь выбрал его! Так почему же всё так вышло?.. Дверь в дом открылась с резким скрипом, который режет слух. Из кухни в коридор падал отвратительный жёлтый свет, и Чонгук слышал звяканье бутылок вперемешку с невнятным бормотанием. Отец сидит там и он наверняка напился так сильно, что уже сидеть на стуле не может. Никаких разговоров сегодня не предвещается, потому что мужчина снова ушёл в свою пьяную тьму, оставив сына в относительном покое. Это к лучшему. Парень поднимается по хлипкой лестнице на второй этаж и проходит в свою комнату, сразу же закрывая дверь. К холодному дереву прижимается горячий лоб. Ноги начинают подкашиваться, а вот сердце всё ещё колотится где-то в горле и висках. Опустившись на пол, он подтягивает острые колени к груди и обхватывает их руками. Ничего… Ничего страшного… Бледные и искусанные губы подрагивали, пока с них вновь сдирали зубами нежную кожицу. Просто… нужно поговорить с ним правильно. Да. Так, чтобы он понял. Чонгук поднял взгляд и уставился в трещину на потолке. Разговор. Отец всегда говорил, что разговор решает все проблемы. Просто во время него нужно показать, кто главный. Нужно показать, что всё будет так, как ты хочешь, и потом действительно всё будет именно так. Да, папа… ты прав… Чонгук кивает самому себе и выдыхает так, что лёгкие сдавливает от нехватки воздуха и давления рёбер. Он чувствует, как внутри него медленно поднимается что-то тяжёлое и липкое. Что-то, что жгло грудь, наполняло его странным, болезненным теплом. Я просто поговорю с ним. Пальцы сжались на ткани брюк так сильно, что костяшки побелели и начали смутно отдавать тупой болью. Тэхён поймёт. Он станет моей королевой бала. Хочет он того… или нет.  

За два дня до выпускного

  Школа гудела, словно разворошенный улей весной. Сотни голосов сливались в один гул, наполняя коридоры и классы. Воздух был соткан из обрывков разговоров, смеха и шёпота, пропитанных предвкушением чего-то нового, неизбежного. Все вокруг были погружены в свои, казалось бы, неотложные дела, создавая калейдоскоп школьной суеты. Кто-то, ссутулившись над партами, судорожно повторял речь, специально для выхода во время церемонии вручения дипломов, их лица были напряжены от усердия. Чьи-то голоса сливались в жарком споре о том, какое платье лучше выбрать для выпускного бала, обсуждая фасоны, цвета, ткани с такой серьёзностью, будто они не купили их ещё за несколько месяцев до этого события. А кто-то уже строил грандиозные планы на лето, предвкушая беззаботные дни, путешествия, новые знакомства. Их глаза горели огнём, ведь так хочется отдохнуть ещё немного перед тем, как вступать во взрослую университетскую жизнь. А он… Чонгук, как обычно, сидел на своей задней парте, словно невидимый для всех. Сидел ссутулив плечи так, будто и сам хотел скрыться от чужих глаз – ярких и наполненных весельем, в отличие от его собственных потухших. Тишина внутри него была оглушительнее, чем весь этот школьный шум. Она гудела, вибрировала, заполняя каждый уголок его сознания, создавая ощущение вакуума. Иногда хотелось разрушить его. Как следует дать себе кулаком по голове или жёсткой пощёчиной, как это всегда делал отец, но он лишь сжимал ладони и смотрел. Казалось, что в пустоту, но на самом деле его взгляд все эти дни был прикован лишь к одному человеку. К Тэхёну. Он снова смеялся сегодня. Его заразительный хохот эхом разносился по классу, заставляя Чонгука сжиматься, словно от физической боли. Тэхён сидел в окружении друзей, обнимая их за плечи, легкомысленно болтал, оживлённо жестикулировал, показывая что-то в телефоне. Его движения были свободными, а голос звучал так легко и беззаботно, словно у человека, которому принадлежит весь этот мир, и ничто не сможет омрачить его сегодня. Как… Как он может так улыбаться, будто ничего не произошло? — эта мысль сверлила мозг Чонгука, словно сверло, медленно и мучительно проникая в самые глубины его души. Она пульсировала в висках, заставляя крошиться внутри всё больше и больше от горькой обиды. Чонгук медленно опустил взгляд в парту, словно пытаясь спрятаться от всего мира, от этого яркого, насмешливого солнца, от этого слишком громкого смеха. Его пальцы, лежавшие на шершавой поверхности старого дерева, непроизвольно сжались в кулак так сильно, что костяшки побелели, а ногти впились в ладонь. Он чувствовал, как внутри него снова зашевелились вчерашние воспоминания – липкие, отвратительные, как застарелая кровь, которая уже не оттирается от грязного пола. Они просачивались сквозь сознание, отравляя каждый вдох, каждый выдох. Вчера он вернулся домой позже обычного. Шаги по тротуару казались слишком медленными, а ноги становились всё тяжелее. Ещё до того, как его рука коснулась дверной ручки, Чонгук почувствовал этот мерзкий, удушающий запах – смесь дешёвого пива, несвежего пота и застарелого сигаретного дыма, что пропитал все стены их дома. Запах отца. Он сразу понял: сегодня будет разговор. Привычный жестокий ритуал. Как только он открыл дверь, тяжёлый, прокуренный воздух ударил в лицо, заставляя задохнуться. Хотелось бы надеяться, что отец просто уснул, но… он уже ждал на кухне, сидя за столом спиной к двери. Чонгук почувствовал его тяжёлый гнев, попытался бесшумно закрыть двери и проскользнуть к лестнице, пока его не заметили. — Опоздал, мразь? — голос отца прорезал воздух, как зазубренный, ржавый нож, каждый звук которого оставлял в душе Чонгука глубокую, кровоточащую рану. Он смотрел на сына мутным, ненавидящим взглядом, впиваясь им в него так, будто хотел отодрать кусок плоти. А Чонгук молчал. Не было смысла. Любое слово, любой взгляд, любой жест только распалили бы гнев отца ещё сильнее. В воздухе повисла напряжённая тишина. Давящая, оглушающая, прерываемая лишь хриплым дыханием отца. — Отвечай, когда к тебе обращаются! — рявкнул мужчина. Внезапно последовал рывок за воротник, грубый и сильный настолько, что голова Чонгука дёрнулась назад, а шею пронзила острая, разрывающая боль, словно позвонки ломались от такого натиска. Затем удар кулаком в живот, чуть выше пупка. Мощный, сбивающий с ног, от которого перехватило дыхание. Лёгкие сжались до рези, и воздух вылетел из них тихим свистом, оставляя внутри лишь жгучую пустоту. Даже будучи пьяным, отец продолжал бить резко и точно выверенными замахами. Он всегда говорил, что армия «выбила из него слабость». Видимо, всё, что он не успел выбить там, выбивал теперь из Чонгука. Выдохнуть ему не даёт никто, последовал ещё один удар – по лицу. Настолько резкий, что по кухне разносится хруст ломающегося носа, а мир перед глазами плывёт, окрашиваясь в красные и чёрные пятна. Тело отлетело к шкафу, с глухим стуком ударившись о твёрдую поверхность холодного дерева, оставив на рёбрах след, что расцветёт тёмно-синим нечто. В голове прострелила острая боль, но мозг давно уже научился глушить её, превращая в тупое, ноющее ощущение, словно голова была набита ватой, пропитанной свинцом. Он падал, словно марионетка с перерезанными нитками, и каждый удар, каждое падение только подкрепляло чувство безысходности, собственной никчёмности.  — Почему ты не можешь быть нормальным, а? Почему ты такой же, как твоя мать? — крик отца разрывал тишину кухни, и каждое слово било больнее, чем физические удары, оставляя глубокие, незаживающие раны на душе, которые со временем начинали сочиться гноем. — Никчёмный! — удар ногой приходится в рёбра, а во рту появляется отчётливый привкус крови. — Жалкий! Кусок дерьма! Чонгук не слышал всего, что отец кричал ему. Слова расплывались, превращаясь в гул, а сознание цеплялось лишь за стук крови в ушах – быстрый, нарастающий, заглушающий всё остальное. Он чувствовал, как по подбородку стекает тёплая струйка крови, которая падает на грязный пол, а в глазах щиплет от непролитых слёз и едкого привкуса бессилия. Парень ощущал себя мешком для битья, пустым и бесполезным, существом без права на собственное мнение, на собственную жизнь. Боль уже не была острой, она превратилась в такой же фоновый шум, в постоянного спутника, глубоко въевшегося в каждую клеточку его истерзанного тела. Когда отец, выплеснув всю свою злобу и опустошив очередную бутылку, наконец, ушёл, Чонгук поднялся, сильно пошатываясь в стороны. Каждый мускул ныл, каждая косточка болела. Он побрёл в ванную, спасительную крепость, где можно было закрыться от мира, от этого дома, от себя самого лишь задвинув хлипкую щеколду. Закрывшись, он медленно опустился на холодный кафельный пол, уронив голову на колени, пытаясь свернуться в комок, стать как можно меньше. Дрожащими пальцами провёл по запястью, ощущая тонкую кожу под ними, и в голове возникла отвратительная, но до боли притягательная картина: лезвие, прорезающее плоть, тонкая красная линия, появляющаяся на коже, а затем – тишина. Так будет проще. Всё закончится. Я больше не буду чувствовать ни боли, ни страха, ни этого отвращения к себе. Исчезнуть. Просто исчезнуть. Внутренний голос нашёптывал настойчиво и сладко. Это ведь просто. Взять из шкафчика с зеркалом набор отцовских лезвий для бритвы, полоснуть по одной руке, затем – по второй. Немного неприятно, но картина стекающей от запястий к локтям крови успокоит, пока не начнёт уносить его сознание далеко-далеко. Где не будет отца-тирана, предателя Тэхёна, насмешливых взглядов одноклассников.  Слёзы текли по его лицу, обжигая кожу и смешиваясь с кровью из носа, но он их не вытирал. Они были горькими, как желчь, и солёными. Но Чонгук просто сидел, дрожа всем телом, и чувствовал, как внутри растёт отвращение к самому себе, к своей слабости, никчёмности. Я не хочу быть таким. Не хочу думать… Потому что ещё до того, как он закрылся в ванной, пока отец проходился по нему жёсткими ударами, а боль расползалась, обхватывая всё его тело, Чонгук думал. Тёмные, густые мысли, от которых его воротило, от которых мутило в пустом желудке, но которые оплетали его сознание, как ядовитый плющ, проникая в самые его глубины. Они казались ему донельзя правильными. Что если бы я ударил первым? Вцепился бы в его горло, не отпуская? Что если бы я схватил нож со стола, такой блестящий и острый, и вогнал ему прямо в горло? Туда, откуда постоянно раздаётся крик? Что если бы я слышал, как он захлёбывается собственной кровью? Она  булькала бы у него в глотке, пока он цепляется за дыру в себе, медленно оседает на пол, ведёт себя всё тише и тише, и тише… пока он не заткнётся к чертям, не перестанет так мерзко орать, сдохнув на этом полу, где избивал меня ногами всю мою жизнь!  Что если бы каждый день я приходил бы со школы домой, оказываясь в тишине, пока этот ублюдок, эта тварь гниёт на том же самом месте, где я его и оставил? Чонгук крупно вздрагивает от этих мыслей. Сжимает голову руками, пытается вытеснить эти мысли из своей же головы, а когда не помогает – замахивается и бьёт себя. Бьёт с силой, сжимая зубы до скрипа, и сдавленно воет. Он чудовище. Он каждой клеткой своего тела чувствовал, как грязь пачкает его всё сильнее, смешиваясь с кровью, слезами и соплями. Нет… это неправильно… Нет, я не могу… я чудовище. Я такой же. Такой же. Руки его замирают в очередном замахе, а заплывший взгляд поднимается вверх, находя зеркало. Чонгук поднимается, упирается руками в грязную раковину и смотрит на себя. Видит бледного, совсем худого парня с опухшими глазами и таким же носом, под которым струйкой до самого подбородка засохла красная кровь. Только что он хотел покончить с собой, хотел исчезнуть, раствориться, стать пылью, которую никто не заметит больше. Отчаяние билось в его висках, пока он продолжал думать. Ему тошно, ему противно, но пелена безысходности разрезается ударившей мыслью-молнией. Почему же должен умирать именно он? Почему должен исчезнуть, когда они, все они, живут? Почему не они? Почему он должен страдать, когда они живут, смеются, когда они счастливы, не думая даже о том, в каких муках находится он? Чонгук снова поднимает взгляд. Его глаза, как магниты, скользнули по классу, находя среди всех этих бестолковых людей Тэхёна. Тот всё ещё смеялся, обняв подругу за плечи, наклоняясь к её лицу, чтобы что-то сказать. Его лицо светилось от радости, озаряя всех вокруг. Друзья смотрели на него, слушали, смеялись вместе с ним, словно Тэхён был центром их маленькой вселенной, её ярчайшей звездой. Как же красиво он улыбается… Теперь в этой мысли не было ни капли тепла. Не было прежнего восхищения, ни тени нежности, что совсем недавно ещё горели в нём тёплым огоньком. Была только тьма. Густая и всепоглощающая, словно чёрная дыра, затягивающая его и уничтожающая всё на своём пути. Она окутывала его, становясь частью его самого. Почему ты можешь так жить? Ты можешь дышать полной грудью, смеяться, строить планы, когда я задыхаюсь от боли и отчаяния. Ты сказал мне «нет». Ты даже не представляешь, как больно мне было это слышать. Ты даже не заметил, как я умирал из-за этих слов, как рушился мой мир. Мысли начали пульсировать, как набухшие вены на висках, словно невидимые, но ощутимые, удары сердца. Они становились всё громче, чётче, превращаясь в безудержный хор в его голове. Я хочу, чтобы ты знал.  Чтобы ты почувствовал. Чтобы ты молил меня о пощаде. Чтобы никогда больше не смотрел на меня с такой жалостью, с таким безразличием. Его пальцы дрожали, сжимая кулак до боли. Внутри всё сжималось и раскручивалось одновременно, как пружина, натянутая до предела, готовая распрямиться с разрушительной силой. Он чувствовал себя грязным, больным чудовищем, рождённым из боли и ненависти. Отвращение к самому себе поднималось волной, грозя захлестнуть его, но вместе с этим он впервые чувствовал, что дышит. Дышит полной грудью, вдыхая этот странный, запретный воздух свободы и контроля собственной жизни. Я сделаю тебя своей королевой бала. Хочешь ты того… или нет. Его глаза, теперь совсем тёмные и пустые, без признака какой-либо теплоты, уставились прямо на Тэхёна. На его смеющееся, беззаботное лицо. В них уже не было прежней тоски, прежней влюблённости, которую он хранил от чужих злых рук, как самое дорогое, что у него есть. В них поселилась холодная решимость.  

За день до выпускного бала

  Последний день проходил в каком-то оцепенении, сквозь которое просачивались лишь обрывки реальности. Уроки сменялись один за другим, словно страницы старой, давно прочитанной книги. Слова учителей звучали как приглушённый, монотонный гул за окном, не доходя до сознания Чонгука, запертого в своей внутренней темнице. Он не слышал их, не воспринимал. Внутри него что-то тяжёлое, чёрное, неопределимое тянуло его вниз, к самому дну, туда, где было темно и холодно, где обитала лишь безысходность и вечное одиночество. Это было то место, куда он привык возвращаться, его личный ад, выстроенный из страхов и неуверенности. Когда прозвенел звонок на последнюю перемену, его пронзительный, почти болезненный звук, разрезал пелену, в которой всё это время пребывал Чонгук. Он поднялся, словно марионетка, дёрнутая за ниточку невидимым кукловодом, его тело двигалось механически, бездушно. Подросток шёл по коридору, прижимая учебники к груди, как щит от окружающего его мира, и сдавливал их пальцами так сильно, что обложки скрипели под напором. Его шаги были почти бесшумными, словно он боялся нарушить тишину, царящую в его собственном разуме, или потревожить остальных своим присутствием. Он знал, куда его ведут ноги, и это знание было одновременно пугающим и притягательным, как бездна, манящая к себе. В прошлый раз было то же самое.  Просто поговорить. Поговорить… На лестнице ученики расталкивали друг друга плечами, спеша поскорее оказаться внизу или вверху школьного здания. Один парень случайно задевает его плечом, даже не обернувшись, чтобы извиниться. Чонгук остановился на секунду, сжав зубы так сильно, что заболела челюсть. Но потом сделал шаг, второй, спускаясь вниз и чувствуя, как с каждым шагом внутри становится всё тише. Первый этаж встретил его более прохладным воздухом, запахом влажной земли, принесённой на подошвах ботинок, и далёкими криками учителя физкультуры откуда-то с поля. Он прошёл мимо ряда шкафчиков, где девчонки громко обсуждали что-то, мимо доски с объявлениями, где висело расписание репетиций к выпускному, мимо открытой двери кабинета биологии, где учительница резким голосом отчитывала кого-то за несданную работу. Его шаги стихли только у раздевалки в самом конце коридора около спортивного зала. Там всегда было тихо в это время – урок уже шёл, а Тэхён, как обычно, пришёл позже всех, чтобы не отсвечивать перед учителем и спокойно прогулять. Чонгук знал его привычки. Знал всё о нём. Знал, что Тэхён любит сидеть на скамейке в углу, развязав шнурки и болтая ногами в воздухе, напевая что-то себе под нос, думая, что никто его не слышит. Чонгук глубоко вдохнул, прижимая учебник к себе ещё сильнее. Сделал шаг вперёд, открывая дверь, которая тихо скрипнула в гулкой тишине. Шагнул внутрь. Тут всегда пахнуло какой-то сыростью, затхлой спортивной формой, въевшейся в стены, и дешёвым мужским дезодорантом, который не мог скрыть ядрёный запах пота и застоявшегося воздуха. Воздух тут был тяжёлым, спёртым, как в склепе. Тэхён стоял у своего шкафчика, роясь в сумке, насвистывая что-то под нос – какую-то глупую попсовую мелодию, звучащую здесь особенно неуместно, почти издевательски. Его спина была обращена к Чонгуку, и это давало ему несколько секунд, чтобы собраться с духом, чтобы унять дрожь, пробегающую по его телу. В горле пересохло, язык прилип к нёбу, словно внутри образовалась пустыня. — Тэхён… — голос прозвучал тихо, почти шёпотом, словно вырванный из глубины его души, но Тэхён всё равно обернулся, вздрогнув. Он явно не ожидал увидеть и услышать тут кого-нибудь ещё, оттого на его лице не было привычной светлой улыбки – только мрачное выражение человека, к которому вторглись в неподходящее время. — Ты опять? — он тяжело вздохнул, его плечи опустились так устало, будто он нёс на них непосильный груз, коим являлся Чонгук. — Если ты пришёл снова приглашать меня на бал, мой ответ всё тот же – нет. — Но почему «нет», разве нельзя… отменить всё с… — Чонгук, давай по-честному, — блондин перебивает его и выпрямляется, — я не хочу идти на бал с тобой. Ты странный. Так что оставь меня в покое, пожалуйста, — карие глаза не задерживаются на парне, и Тэхён вновь склоняется над своей сумкой.  Он не видит. Не замечает, как слово «странный» бьёт по Чонгуку сильнее, чем когда-либо били отцовские кулаки. Оно не оставляет синяков на коже, но врезается в самое нутро, разрывая последнюю тонкую нить, державшую его на краю пропасти, на краю безумия. Оно было клеймом, выжженным на его душе, подтверждением всего, что он и сам о себе думал. Внутри что-то оборвалось с глухим стуком. Мир вокруг него стал расплываться, теряя свои очертания, становясь похожим на акварельную картину, залитую водой. Звуки померкли, цвета стали тусклыми. Осталось только одно – это слово, звучащее нарастающим эхом в его голове. Ты странный. Ты странный… Ты странный… Руки Чонгука сами опустили книгу на одну из лавок и подцепили оставленное кем-то полотенце, а затем перекинули его через голову Тэхёна, который был уверен в том, что парень как появился, так и ушёл. Он почти не слышал, как одноклассник захрипел, не чувствовал, как его ногти впиваются ему в запястья, в попытках отстранить от себя Чонгука. Мир зазвенел тонким писком, в висках стучало, сердце колотилось где-то в горле, оглушая собственным бешеным ритмом, который сливался с чужим напуганным. Он чувствовал собственными ладонями вибрацию голоса, который пытался что-то сказать, пытался умолять и тонул во внутренней буре Чонгука. Тэхён дёрнулся в последний раз, конвульсивно, словно рыба, выброшенная на берег. И всё стихло. В раздевалке повисла гробовая тишина, и лишь глухая пульсация в ушах Чонгука и его собственное дыхание заполнили мир. Он стоял, согнувшись над обмякшим телом, его пальцы всё ещё впивались в полотенце, не в силах разжаться, не в силах оторваться. Он смотрел на тело перед собой, его взгляд был прикован только к Тэхёну, как и вчера, и позавчера… и в первый день их встречи в стенах этой школы много лет назад. А тот смотрел на него остекленевшими глазами. Куда-то сквозь, в никуда, в пустоту, в вечность, которая только что наступила для него. В груди горело что-то обжигающее, страшное и… сладкое, такое желанное и отвратительное одновременно. Это было ощущение власти, контроля, которого он никогда прежде не испытывал. И тут все эти ощущения – напряжение, страх, злость, унижение, сила – слились в одно, отдаваясь горячей и пульсирующей волной внизу живота, между ног. Это было неожиданно, внезапно, словно ледяная вода, выплеснутая на горячую кожу. Его передёрнуло. Отвращение подкатило к горлу, смешенное с липким, удушающим стыдом. — Господи… — прошептал он, его голос был сломан и едва слышен. — Что со мной… Я… правда я?.. Он не мог закончить мысль. Слова застряли в горле огромным комом, не позволяя сформулировать ту ужасную реальность, что накрыла его. Грудь сдавило волной рвоты, горчащей желчью, но тело всё ещё дрожало от неведомой смеси ужаса, отвратительного возбуждения, слабости, которая к этому привела, и невыносимого облегчения. Облегчения от того, что теперь он не слабый. От того, что больше никогда не будет слышать этого унизительного слова, что сорвалось с красивых губ блондина. Облегчения от того, что теперь Тэхён не сможет сказать ему «нет». Чонгук закрыл глаза и прижал ладони к лицу, ощущая, как по щекам стекают горячие слёзы – слёзы безумия, освобождения, отвращения к самому себе. Он дрожал всем телом, словно его внутренний мир рассыпался на тысячи осколков и содрогался от мощнейшего землетрясения.  Он не хотел этого. Не должен был… Но внутри было так тихо. Тише, чем когда-либо за его восемнадцать лет. Эта тишина была пугающей, но одновременно и притягательной, словно голос сирены, зовущий в бездну. Это была тишина, которая наступала после шторма, тишина, в которой слышался лишь его собственный сбивчивый пульс.  

🔪

  Вечером, под покровом наступающей ночи, когда тени удлинялись и сливались с темнотой, он тащил тело Тэхёна домой. Пришлось долгое время сидеть на одной из лавок там, в раздевалке, ведь тогда выходить нельзя было. Тогда, когда коридоры были наполнены голосами учеников, учителей и других работников школы. Он знал, что нужно ждать, что если выйдет в коридор вместе с телом, его увидят, а Тэхёна отнимут, как всегда всё отнимали. Чонгук закрывал глаза, прислушивался к шуму, доносящемуся из коридоров, и считал секунды, минуты, выстраивая в голове план: как возьмёт тело, как понесёт его по коридору, как выйдет через аварийный выход, который всегда был открыт для проветривания. Время тянулось липкой, вязкой массой, он не знал точно, сколько просидел там. Часы на руке остановились – батарейка села ещё зимой. Он просто ждал и, когда школа стихла окончательно, встал. Сказал шёпотом «пойдём домой», поднял тело, прижимая его к себе так, словно обнимал живого Тэхёна, и вышел в коридор, где лампы мерцали редким, полумёртвым светом, а воздух пах пустотой и пылью. И сейчас каждый его шаг по улицам города был осторожным. Парень бережно обнимал охладевшее тело так, будто нёс не безжизненную ношу, а хрупкий, бесценный артефакт, который мог разбиться от неосторожного движения. Дверь в дом открылась с тихим скрипом. Чонгук замер, вжимаясь плечом в косяк, и прислушался. Тишину разрывал только громкий, рваный храп, доносившийся из глубины коридора – из спальни отца. Он медленно переступил порог, всё ещё прижимая тело Тэхёна к себе так крепко, что руки уже ощутимо ныли, как и спина. Шаги были тихими, хотя урони он сейчас кастрюлю на пол, отец всё равно не проснулся бы. Мужчина был слишком погружён в сон и слишком пьян, чтобы вскочить с кровати от малейшего шороха. Чонгук миновал кухню, где в раковине валялись грязные тарелки, облепленные остатками соуса и макарон, которые отец ел позавчера. Прошёл мимо ванной, где на полу валялось полотенце, всё ещё немного влажное после утреннего душа. Мимо старого комода покрытого слоем пыли, на котором стояла уже потрескавшаяся единственная уцелевшая фотография матери. Голова Тэхёна безвольно свисала ему на плечо, и Чон на секунду остановился, чтобы поправить её. Поднял подбородок рукой, как кукле, чтобы лицо снова было обращено вперёд. Чтобы он мог видеть его. Тяжёлая дверь в подвал открылась. Петли завизжали, но храп отца всё ещё продолжался, ровный и безразличный ко всему на свете. Лестница вниз была крутой и тёмной. Чонгук включил маленький фонарик на телефоне, зажал его зубами, чтобы освободить руки. Луч света прыгал по сырой, потрескавшейся штукатурке, по ступеням, где в углу копошились маленькие жучки. На последней ступени он остановился, перевёл дыхание и крепче прижал тело к себе. Подвал встречал их холодом и запахом земли, пыли и старого железа. Здесь всегда было так, будто время остановилось. Бережно уложив Тэхёна на старый брезент, расстеленный на земляном полу, Чонгук провёл тыльной стороной ладони по его щеке, оставляя на холодной коже тёплый след.  Подняв сумку Тэхёна, открыл её и достал оттуда телефон, чтобы выключить его, и кошелёк с семнадцатью долларами. С этими деньгами, ощущая их вес в кармане штанов, словно они были нечто гораздо большим, чем просто купюры, он вышел из дома. Улица была пуста, лишь тусклые фонари освещали путь. Чонгук добрался до круглосуточного магазина, его яркая вывеска и свет из зала резали глаза в ночной темноте. Там, среди рядов с товарами, он выбрал воздушные шары – яркие, разноцветные, обещающие отличный праздник. Затем – длинные ленты серпантина, которые казались бесконечными в своих мотках. Пачку чипсов, его любимых, солёных. И на последний доллар – газировку «Файго», ту самую, которая ассоциировалась у него с беззаботным детством, с тем, чего у него никогда не было. Это была детская газировка, сладкая и приторная, но сейчас она казалась идеальным дополнением к его плану. Возвращаясь домой, он думал только о том, как всё будет прекрасно. Как никто не сможет отобрать у него ни этот, ни следующий вечер, это чувство контроля, это новое, пугающее ощущение власти над чужой жизнью, над своей собственной судьбой. Вернувшись обратно в подвал, его личное убежище, он приступил к преображению. Каждое движение было наполнено сосредоточенностью. Он украсил потолок шариками, которые медленно поднимались вверх, касаясь низких деревянных балок, за которые Чонгук всё время случайно цеплялся головой из-за своего роста. Затем он развесил серпантин, его разноцветные спирали свисали, как фантастические лианы. Расставил одноразовые стаканчики на старой полке, словно ждал гостей на какую-то вечеринку, которая никогда не состоится. Спустил вниз старый, видавший виды магнитофон. Его пластиковый корпус был потёртым, кнопки – стёртыми, но он исправно работал. Чонгук специально проверил, ненадолго включив медленную песню – скрипучую, мелодичную, обволакивающую, идеально подходящую для его задумки. Тэхён сидел, опустив голову, его белые волосы закрывали бледное лицо, словно маска. Чонгук присел перед ним на корточки и аккуратно убрал прядь за ухо, открывая его лицо, и улыбнулся. Теперь он и сам с нетерпением ждёт завтрашний бал. Он будет его собственным. И Тэхён будет его единственным, но самым важным гостем.  

Настоящее время, вечер выпускного бала

  Спортивный зал был украшен так, будто кто-то перенёс всех присутствующих в подростковый фильм: огромные шары летали под самым потолком, валялись под ногами, как и ленты серпантина, свет гирлянд и прожекторов ослепляли всевозможными цветами, а из больших колонок лилась самая популярная попсовая музыка, наполняя помещение праздничной атмосферой. Выпускники уже собрались. Девушки пестрили вечерними платьями, парни ходили в строгих костюмах, учителя и родители всё рыскали по залу, улыбаясь и фотографируя каждый миг этого вечера. Кто-то смеялся, кто-то плакал, кто-то ждал, когда объявят короля и королеву бала. Чонгук стоял в самом конце зала, прижавшись спиной к стене. Он смотрел на всё это веселье как на чужую жизнь. На девчонок в блестящих платьях, на мальчишек, поправляющих галстуки, на учителей, которые вытирали слёзы, глядя на своих учеников в последний раз. Он слушал музыку, слышал смех, но всё проходило мимо него, как вода сквозь пальцы. Тэхёна здесь не было. Он знал почему. И это наполняло его странным, сладким спокойствием. Музыка всё менялась, ведущая объявляла первый медленный танец. Пары выходили в центр, свет слегка приглушили, зажгли более тёплые жёлтые софиты. Кто-то даже звал Чонгука, пытаясь заговорить с ним, но он, не слыша слов, развернулся и вышел из зала. Коридоры были пусты. Его шаги отдавались эхом от стен, пока он не вышел на улицу и, вдохнув прохладный воздух, отправился домой. Дверь тихо скрипнула, когда он вошёл. В коридоре было темно, лишь тусклый свет из кухни немного разрывал тьму. Оттуда же раздавалось сиплое, тяжёлое дыхание. Отец сидел за столом, опустив голову на сложенные перед собой руки, рядом валялись пустые бутылки дешёвого пива. Чонгук стоял в дверях, смотрел на него. На человека, который сделал его таким, какой он есть сейчас. На человека, который всегда забирал у него всё. Парень прошёл внутрь, тихо ступая каблуками туфель по грязному полу. Обошёл отца, скользнул взглядом по кухонной столешнице и зацепился за отблеск ножа, что торчал из доски для резки овощей. Рука сама потянулась к нему, взялась за чёрную рукоять и выдернула лезвие из дерева. — Пап, — тихо произнёс, становясь за крепкой ссутуленной спиной, — сегодня мой выпускной… Ты помнишь? Твой сын выпускается из школы. Тёмный взгляд скользит по чужой седине, прорезающую чёрные волосы. По толстой шее, дрожащим от прерывистого дыхания плечам. Отец зашевелился, приподнял голову, но не успел даже понять, что происходит. Чонгук удобнее перехватил нож и одним быстрым движением полоснул лезвием по его горлу. Он не дрожал. Тёплая кровь брызнула на его руку, залила рукав белоснежной, выстиранной рубашки ярко-красным цветом. Отец дёрнулся, захрипел, пытаясь прижать руки к шее, перекрыть рану, но кровь лилась слишком быстро, стекая по его пальцам. Глаза его широко раскрылись, полные ужаса и боли, уставились на сына, стоящего позади в полумраке. Но Чонгук просто смотрел. Он не чувствовал ничего.  Ни страха.  Ни злости.  Ни сожаления.  Только то, как с него спадают невидимые оковы, пока отец оседает на стуле. Голова его безвольно склоняется вперёд, а кровь продолжает капать с подбородка, собираясь в алую лужу на линолеуме под его ногами. Чонгук провёл рукой по лицу, размазывая кровь по щеке. В этот момент он подумал, что мужчина наконец-то мог бы им гордиться. Его сын вырос сильным. Сильнее, чем он сам когда-либо был. Вытерев нож о футболку отца, Чон кладёт его на стол и выходит из кухни. Его настоящий выпускной бал только начинается. Спустившись в подвал, он включает тусклую лампочку, подвешенную к потолку. Она бросает длинные, искажённые тени на стены, создавая  в небольшом пространстве атмосферу таинственности. Шарики, надутые им ранее, висели в воздухе, словно разноцветные пузыри. Магнитофон начинает играть медленную мелодию, пропитанную скрипами старой плёнки, добавляя происходящему ощущение его собственной сказки. Чонгук взял Тэхёна в свои объятия, одной рукой осторожно обхватил его за талию, другой же прижал холодную ладонь к своей груди, словно они танцевали. Голова блондина безжизненно свисала ему на плечо, волосы мягко касались его щеки. Тело было тяжёлым и давно остывшим, но для парня оно всё ещё было живым, послушным, абсолютно его. Он закрыл глаза, прижимаясь лбом к его щеке, чувствуя леденящий холод чужой кожи. Музыка продолжала играть, наполняя подвал своей меланхолией, становясь саундтреком к его собственному мрачному балу. Вниз живота снова рвануло горячей волной, той смой, что накрыла его в раздевалке. Это чувство было одновременно отталкивающим и притягательным, как запретный плод, который манил к себе, обещая нечто неизведанное. Оно было возбуждением, но и паникой, страхом перед самим собой. Он надеялся, что Тэхён не почувствует ничего. Чонгук всхлипнул, слёзы скатились по щекам, смачивая чужую кожу.  В памяти всплыло, как когда-то давно, когда ему было лет семь, родители снова ругались на кухне. Голоса срывались, слова были колючими и острыми, как ржавые гвозди, вбиваемые в уши. Он помнил, как прижимался к стене, как закрывал уши ладонями и всё равно слышал. А потом крик. Такой крик, что внутри него всё сжалось в комок и заставило выбежать в коридор, быстро спускаясь босыми ногами по ступеням к кухне. Мама лежала на полу, одна рука вытянулась в его сторону, будто она хотела защитить его даже в тот момент. Пока отец стоял над ней на коленях, обхватив тонкую шею женщины руками. Он душил её. Душил медленно, тяжело дыша, пока по его лбу стекают капли пота, а глаза смотрят на жену… пустотой. Такой же пустотой, которая обитала сейчас в глазах Чонгука. Он смотрел, как мама бьётся под ним, как пятками скользит по полу, как пальцами судорожно сжимает запястья мужчины, пытаясь ослабить хватку. Он видел, как её лицо становилось красным, потом синим, как глаза закатываются вверх. Слышал хрипы, слышал, как её дыхание становилось всё неразличимее.  Теперь он сделал то же самое. Только на этот раз он был сильнее. Он держал в своих руках чужую жизнь, и она была послушна ему. Он выбирал, кому быть, а кому уйти. Он был тем, кто контролировал, кто решал. И это было опьяняюще, это чувство власти, это ощущение, что он наконец-то взял свою жизнь под собственный контроль. Отец всегда считал его слабым. Но теперь, лежащий бездыханный наверху, он не мог ничего сказать.  Чонгук был сильным.  Чонгук смог.  Он поднялся над своим страхом, над своей слабостью, став тем, кем всегда хотел быть – повелителем своей судьбы. Он кружил Тэхёна в танце, прижимая его тело к себе так, как всегда мечтал. В этот момент больше не существовало выпускного зала, школы, улицы, отца, одноклассников. Существовали только они двое.  

Не будешь ли ты моей королевой бала?..

Я могу стать твоим королём.