И миллионы световых лет ничего не значат, если в конце пути ждешь меня ты

      Джон любил Хэнфорт.       Нет, не подумайте, не только из-за своих позолоченных статуй, разбросанных то тут, то там — они действительно идеально дополняли город, придавали ему больше роскоши и даже приносили прибыль от туристов, съезжавшихся со всех уголков мира ради пары фотографий на фоне этого золотого великолепия. Хэнфорт сам по себе был очень красивым городом с развитой логистикой, ровными дорогами, множеством зеленых и экологически чистых парков с лавочками, на которые можно присесть после долгой прогулки. Повсюду были разбросаны памятники культуры, кафе, маленькие уютные магазинчики с сувенирами в виде магнитов или книжных закладок. Даже набережная своя была и парк аттракционов. Ну чем не город мечты, вот правда? Джон ни капли не жалел, что выбрал именно его в качестве своего временного пристанища, ведь и природа вокруг Хэнофорта заслуживала отдельного внимания.       Даже сейчас, будучи полностью разрушенным и погруженным в хаос, он не утратил своей красоты.       Джон шагал по потрескавшейся магистрали, ловко лавируя между брошенными прямо на дороге автомобилями. Часть из них были оставлены прямо с открытыми дверьми и, если немного наклониться, то можно было рассмотреть оставленные там вещи. Журналы, очки, ключи, детские игрушки или рюкзаки. Кого-то забирали со школы, кого-то везли на дополнительные занятия: Джон легко мог представить, как жизнь здесь оборвалась в одну секунду, в одно короткое мгновение, после которого наступила полная тишина. Ну, не полная: где-то орали сирены машин, где-то буйствовал пожар, но в основном… тишина. Мертвая, поглощающая.       Мелкие камешки под ботинками отбивали какой-то свой непонятный ритм, похожий на старую попсовую песню, в свое время успевшую достать его чувствительный к прекрасному слух. Джон поморщился; нет, правда, ему это только кажется или гениальный разум начинает сбоить?       Он замедлился, стал прислушиваться, пытаясь разобраться, какую тайну мироздания пытаются поведать на этот раз. Как выяснилось, ему это только показалось. Захотелось даже разочарованно вздохнуть. Лололошке бы этот импровизированный концерт тоже понравился.       В какой-то момент смотреть себе под ноги осточертело, и Джон поднял голову к небу. Моментально солнце ослепило его, но ненадолго: всего лишь несколько жалких секунд, и потом сразу спряталось за тучами, будто стыдилось своего поступка. Было прохладно, темные тучи медленно, даже лениво проплывали над разрушенным городом, будто укрывая его от чьих-то глаз. Казалось, что вот-вот пойдет дождь. Но ни капли не упало на расколотый и раздробленный асфальт.       В голову пришла совершенно другая идея, но разве мог его кто-то за это осудить? Все, кто могли вершить над ним суд по какой бы то ни было причине, уже сделали это и вынесли приговор, а наказание пришло в исполнение уже давно. И Джон, как примерный заключенный, отбывал его с чистой совестью, не думая нарушать установленный порядок. Ну, разве что самую малость — никто ведь от этого не пострадает, верно?       Он забрался на одну из машин и развалился прямо на ее крыше. Нагретый металл приятно согревал спину, и Джон закинул руки за голову, собираясь отдохнуть. Самый лучший способ быть найденным — это оставаться на месте и ждать. Именно этим и собирался воспользоваться Джон.       Он прикрыл глаза, наслаждаясь теплом едва пробивающихся сквозь облака лучей. Покачивал ногой в такт своим мыслями, отстукивал ритм пальцами по голове, насколько хватало пространства. Потом, устав, сменил позу и перевернулся на живот: стал разглядывать темные окна домов, даже не зная, что именно хотел там найти.       Конечно, тайком даже от самого себя, он надеялся зацепиться взглядом за высокий, яркий силуэт; надеялся поймать в поле зрения голубой клетчатый шарф или спортивную белую куртку, кончики каштановых волос или — что было бы слишком идеально, а потому невозможно — уставиться прямо в чужие синие глаза.       Джон менял машину и положение несколько раз, но терял терпение все сильнее и сильнее, когда, замерев, услышал:       — Джо-о-н!       Доносилось откуда-то сверху. Он мигом поднял глаза к небу.       Где же? Где же ты?       — Джо-о-он! Ты зде-есь?!       Да, я здесь. А вот где ты?       Джон взобрался на самую высокую в поле зрения машину — фуру, перекрывшую дорогу. И только тогда смог разглядеть белое пятно на вершине одного из небоскребов.       — Джо-о-он!       — Я здесь! — крикнул он во все горло и едва не закашлялся. Да, это было тяжко.       — Я наверху!       — Я вижу! Сейчас поднимусь!       — Дверь на замке! Я не могу выйти!       — Сломаем!       Не став терять больше ни секунды времени, Джон спрыгнул с фуры и бросился ко входу в здание. Дверь, благо, оказалась открыта, а вот лифт работать отказывался. Едва не сломав все кнопки разом, он психанул и бросился к пожарной лестнице. Этаж за этажом, пролет за пролетом — здесь, лишенные всяких сил, они были больше похожи на людей, чем на демиургов, способных вершить судьбу целых скоплений миров. Усталость брала свое: конечности превращались в вату, пот стекал по лбу, а подъем становился все тяжелее. Но кто он такой, чтобы сдаваться?       Лололошка там. Ждет.       Этого было достаточно, чтобы Джон был готов преодолеть хоть десять тридцатых этажей.       Дорога наверх далась ему тяжело, и к тому моменту, как перед глазами замаячила стальная дверь с большим прочным замком, она успела растроиться, обрести собственные ноги и начать пытаться сбежать от него. Джон практически врезался в нее, пытаясь отдышаться. Маленькая капелька пота затекла за ворот, воздух царапал горло, но он был на месте, и это не могло не радовать.       — Джон? Это ты? — приглушенный голос Лололошки послышался с той стороны двери. Джон, сделав особенно глубокий вдох, наконец обрел возможность говорить:       — Да. Я.       — Что делать будем? У меня не получается ее выбить… как бы я ни пытался.       — Совсем?       — Совсем.       — Тогда дела плохи, — выдохнул он, переворачиваясь. Прохладная поверхность двери приятно охладила его спину даже через одежду, и Джон съехал по ней вниз, раскинув длинные ноги в разные стороны. — Но ты не переживай, Лололошка, мы что-нибудь придумаем.       Лололошка, судя по звукам, отзеркалил его позу.       — Я тебе верю, — тихо сказал он.

***

      Джон соврал.       Он ненавидел врать.

***

      Они ничего не придумали. Дверь ни в какую не хотела открываться, словно была сделана не из сплавов нескольких человеческих металлов, а из какой-то сверхпрочной космической породы, которая непонятно как попала на землю. Они и выламывали, и взламывали замок, и пытались сорвать с петель. Черт возьми, ради этого Джону пришлось два часа бегать по городу, чтобы найти несколько прочных шпилек! И все оказалось бесполезным. Ни грубая сила, ни хитрости — ничего не помогало, словно эта дверь была создана, чтобы стоять здесь до конца времен. Хотя, возможно, стояла бы и после.       Джон тяжело дышал. Со лба капал пот, а руки тряслись от напряжения. Он едва держался на ногах и, если честно, не был уверен, что выдержит еще одну попытку раздолбать этот хренов замок. Он уже умудрился сломать один ноготь и порезаться; боль то и дело давала о себе знать. Раздражала, черт ее дери. С той стороны слышалось точно такое же тяжелое дыхание: Лололошка тоже выдохся. Джон боялся представить, какая гематома появится у него на плече. Большая такая, синяя… или фиолетовая. Он поморщился и мотнул головой. Не о том думаешь, Харрис. Надо что-то другое.       — Я могу попытаться слезть, — чуть погодя сказал Лололошка. Джону захотелось покрутить пальцем у виска.       — Ты последние мозги себе отшиб? Или крылья отрастил, пока я не видел? Тридцать этажей, Лололошка! Одно неверное движение, и ты расшибешься насмерть. А мне что? За тобой прыгать?       Немного помолчали.       — Но дверь ведь не откроется. Ты это знаешь.       Аргумент железный, ничего не скажешь.       — И я не собирался просто слезать… — робко добавил Лололошка. — Все равно не получилось бы. Ты будешь меня ловить.       Возможно, именно это и было ложкой дегтя в их ахуенно маленькой бочке меда — быть так близко, но не иметь возможности прикоснуться друг к другу. Только в том случае, если удастся перехитрить смерть. Джону такой план совершенно не нравился, хотя в подобных ситуациях они бывали бесчисленное количество раз до этого. Когда-то справлялись, когда-то — нет… но они все равно шли дальше, даже если проложенная дорога состояла из одних раскаленных камней или осколков стекла. Шли, потому что знали — рано или поздно увидят друг друга.       — Жди, — это был чистый приказ. И пусть только попробует ослушаться.       — Как скажете, босс, — по голосу было слышно, как Лололошка улыбается. Оптимистичный идиот. Джон ему даже завидовал. Хотя он знал, что Лололошке на самом деле тоже страшно. Страшно сорваться, не успеть схватиться за протянутую руку. Страшно потерять его, Джона. Смерти они оба давно перестали бояться — она стала доброй подругой, которая всего лишь брала их за руку и вела в новое завтра, даже если ради этого приходилось пройти через боль. Или агонию. Когда как.       Джон спустился по лестнице на ватных ногах. Толкнул дверь и оказался в огромном офисном помещении. Вокруг — разбросанные бумаги с ныне бесполезными отчетами, стаканчики с успевшим остыть кофе, брошенные ручки и карандаши. На каких-то стульях еще висела верхняя одежда, будто ушедший хозяин должен был вот-вот вернуться и собраться домой. Джон хмыкнул. Иронично. Это место точь-в-точь повторяло офис JDHCompany в Хэнфорте. Тут даже висел огромный оранжевый логотип компании с его инициалами.       Окна были на той стороне, и когда Джон добрался до них, он начал чувствовать, как в груди тихо нарастает паника. Он должен был справиться, потому что в ином случае… об этом лучше не думать. Главное рассчитать время, скорость, силу… процент удачи… вероятность тоже… вообще все! Второго шанса у них не будет. Образно говоря, конечно. Будет, но он слишком дорого стоит, чтобы просто так растрачивать. Джон взялся за ручку и со всей силы дернул окно. Оно, спасибо и на этом, поддалось лишь с третьего раза. Когда он выглянул на улицу и неудобно повернулся, чтобы посмотреть наверх, Лололошка уже был там. Вернее, только его макушка с большими напуганными глазами и нервной улыбкой.       Ох.       Он не был к этому готов.       — Ну что, готов?       — Ага, — бесцветно пробормотал Джон. — Дай мне минутку…       Единственный шанс, напомнил он себе. Не поймаешь — тут же прыгнешь следом, чтобы вместе на асфальте составить красивую кровавую лужицу из костей и мяса. Может быть, если повезет, из их останков получится сердечко, прежде чем они распадутся на золотую пыль и исчезнут, будто их никогда не существовало. От собственных мыслей пробило на истерический смех.       — Джон?.. — позвал Лололошка. В его голосе все отчетливее слышался страх.       — Все нормально. Давай, я готов.       — Точно?       — Ты сам это предложил, — напомнил Джон со вздохом. Он постарался посмотреть Лололошке в прямо в глаза, но тот был слишком высоко, чтобы это имело смысл. Поэтому лучше смотреть на его лицо — чуть более угловатое, чем у него. С сотней раз поломанным носом, который непонятно как каждый раз срастался нормально, со шрамом, который он получил в последней при жизни битве. С лохматой челкой, свисающей со лба, и вьющимися прядями волос у ушей. Джон не видел всего этого, но отчетливо помнил. Запоминал каждый раз, когда они оказывались рядом, потому что боялся, что в следующий раз не вспомнит. — Все будет хорошо, Лололошка.       Может быть, Джон немного слукавил, когда сказал, что смерти они больше не боятся. Боятся. Но не так, как раньше. Это не страх неизвестности, не страх вечной темноты и невозможности пошевелиться, не страх адского котла, в котором суждено гореть до конца времен. Это страх потерять друг друга. Страх пройти через агонию, чувствуя, как твое тело создается снова буквально из ничего — космического холода и пустоты — чтобы оказаться так далеко, что они потеряются и никогда не смогут найтись.       Пока что им везло. Но никто не знал, когда это закончится.       Поэтому и права на ошибку не было.       — Прыгай.       И Лололошка прыгнул.       Джон, наверное, успел несколько раз поседеть на эти секунды, что Лололошка летел вниз. Хотя длилось всего ничего, ощущалось это, как целая вечность в липком страхе и ужасе от осознания, что случится, если он не поймает. Волосы Лололошки взметнулись вверх, как и одежда; его глаза широко раскрылись от страха, а руки, словно крылья птицы, взметнулись вверх. Джон мог бы сравнить его с кем-то, но времени на это не было. Бешено колотящееся сердце, как птица в клетке, качало кровь так, что она била по ушам и сводила с ума.       Секунда, две, три…       Лололошка оказывается так близко, что его можно поймать. Сначала Джон почувствовал холод его кожи — он всегда был холодным, будто вернулся с улицы зимой — а потом и его запах. А потом и вес. Затылок болел от удара, и Джон обнаружил, что смотрит на потолок, пока на нем развалилась туша на несколько килограммов тяжелее него самого. Ну и пусть. Это была его драгоценная ноша.       Лололошка весь дрожал: то ли страха, то от адреналина. Вцепился в него мертвой хваткой, прижался холодным носом к шее и сжался весь, как напуганный ребенок. Джон медленно водил ладонями по его спине в неловкой попытке успокоить. У них получилось. Это было главным.       Чужие волосы щекотали лицо. Тело начинало ныть от чужого веса на себе, да и Джон завалился поясницей на чью-то ручку, которая неприятно колола и наверняка оставляла глупые каракули. Но ему было совершенно все равно на любой дискомфорт.       — Ты поймал.       — Да, ласточка, поймал.

***

      Может быть, таким образом Вселенная пыталась их сломать.       Хотела закрыть в цикле непрекращающихся смертей и возрождений, чтобы лишить разума. Разобрать на атомы, перемолоть в своей бесконечности и потом выплюнуть, чтобы создать что-то новое. Может быть, она просто желала от них избавиться. Джон не знал ответа на этот вопрос, но он его и не волновал. Его больше ничто не волновало. Ни открытия, которые когда-то приносили удовольствие и такое необходимое чувство превосходства, ни достижения, которые позволяли почувствовать себя на вершине мира. Все, что ему было нужно — это другой он по правое или левое плечо и дорога, по которой они могут пройти вдвоем.       Ни ада, ни рая для них не будет. Ну и плевать, в общем-то. Свой они могут создать и сами.

***

      Джон понятия не имел, куда Лололошка их вел.       Он привык задавать вопросы. Много вопросов. Когда-то в далеком, туманном, ставшем почти легендой для него самого детстве, Саша не знала, куда деться от него и его постоянных вопросов. Он спрашивал так много — почему трава зеленая? Почему небо голубое? Почему облака белые? Почему идет дождь? А как работает интернет? А кто придумал деньги? А как появилось то, а это, а вот это…       В конце концов, родным надоело терпеть его постоянный любопытный треп, и ему наняли репетитора еще до начала школы. Хотя та женщина сначала отнеслась скептически к идее обучать пятилетку, совсем скоро она поняла, как сильно ошибалась. Джон каждое ее слово схватывал на лету. Он сходил с ума от возможности задавать все более сложные вопросы и получать на них развернутые ответы, а не бурканье сестры «ну потому что, что ты пристал!»       Это было одним из столпов его личности — задавать вопросы и находить на них ответы.       Но кое-кто так не считал.       — Я все равно тебе ничего не скажу.       — Лололошка! Это издевательство!       — Можешь считать, как хочешь. Мой ответ не изменится.       И так всю дорогу.       В этот раз они вновь оказались у черта на куличиках, но Лололошка утверждал, что знает это место. И куда-то их вел. А вот куда — говорить отказывался. Джон конечно знал, что он та еще гуляка, и побывал в бесчисленном количестве миров, как и он сам, но откуда, черт возьми, он наизусть знает засыпанный по колено снегом лес, да и еще когда на небе солнца не наблюдается? Темень! Кромешная! Луна да и только! Вот как он это делает?!       Джон делал, что велено. Ступал ровно в протоптанные для него следы, склонял голову под тяжелыми еловыми ветками, чтобы случайно не получить по лицу. Сильнее кутался в одежду, хотя холод не то что бы его беспокоил. Одна из плюшек бессмертия — любая погода была ни по чем. Что дождь, что град, что извержение вулкана. Но дорога от этого легче не становилась — он все равно провалился глубже, чем должен был. Застревал, как и Лололошка. Не проще было просто залезть на какое-нибудь дерево, романтично пообниматься и пойти утопиться в снегу, чтобы перейти к следующей локации? К чему это вообще все было? Он правда не понимал.       Толком ничего не видел. Только перед собой. А перед ним была спина Лололошки — высокого, черт его дери. Хотя и Джон карликом не был. Спина Лололошки — почти такая же, как и снег вокруг. Белая, но с черными вставками. Широкая, закрывающая собой всю впереди лежащую дорогу, которую он сам и пробивал для них. Глядя на него, Джон подумал, что ему, по большому счету, все равно, куда они идут, пока он видит эту спину.       — Ладно, — выдохнул Джон тихо. — С тобой — хоть в пекло…       — М? Ты что-то сказал?       — Веди, говорю.       Лололошка рассмеялся. Естественно, он все слышал.

***

      Джону захотелось взять свои слова обратно.       — Серьезно? — вырвалось непроизвольно, но это было криком души.       Нет, правда, серьезно? Вот абсолютно серьезно? Без шуток, без придури?       — А что не так? — прозвучало настолько растерянно, что Джон даже ушам своим не поверил. Возвел очи горе и так устало вздохнул, что Лололошка уже не просто растерянно звучал — смотрел на него ничего не понимающими синими глазами, больше напоминая щенка. — Джон?       — Ты серьезно привел меня на горку?       — Ну… да?       Его б кто-нибудь научил так очаровательно ресничками хлопать.       — Я просто… а, забудь. Не важно.       Джон отвернулся, массируя виски. Вот как такое возможно? Он давно мертв, потерял свою первичную физическую оболочку и по сути своей являлся бессмертным существом, запертым в чем-то по типу лимба, а головная боль, вызванная выходками окружающих его людей, никуда не делась.       Лололошка заслуживал настоящего памятника своей непосредственности.       Горка… — Господи боже, как это странно звучало! — представляла собой небольшой холм, который с одной стороны был покатым и достаточно удобным для подъема, а с другой — крутым, что было идеально для того, чтобы с него съехать. Казалось, даже отсюда Джон видел, как поблескивает в серебристом свете луны лед на ней.       — Скажи пожалуйста, что мы здесь делаем?       Лололошка немного замялся. Джон задал вопрос, хотя догадывался об ответе.       — Ну… а почему нет?       Действительно, почему нет?       И правда. Какая разница, чем они будут заниматься, если никакого влияния на внешний мир все равно не будет? Хоть целые горные хребты взрывай — подручными средствами, правда, а не магией, как было привычно — ничего не изменится. Они попадут куда-нибудь еще и все начнут заново. Бесконечный цикл и песочница в реальной… ну, не совсем жизни, но что-то в этом роде. Джон поправил очки, глядя на горку. Высокая. В детстве он, кажется, катался с похожей. Было весело, пока какой-то мальчик не врезался в него и не разбил ему губу. Саша тогда не на шутку разозлилась и долго с ним ругалась, пытаясь заставить извиниться. Джон уже и не помнил, как так вышло и был ли тот ребенок вообще виноват, сердце помнило лишь тепло от защиты сестры. Травма прошла, не оставив и следа, а воспоминания остались и грели до сих пор.       Из груди вырвался вздох.       Он правда это делает? Не ребенок ведь уже.       — Ладно, пошли.       Может быть, радость в глазах Лололошки была для него гораздо дороже собственного достоинства.

***

      Лололошка оказался совершенно бессовестным — толкнул его с горки, как только они забрались наверх. Это было не очень тяжело, но достаточно, чтобы почувствовать кривую имитацию усталости от подъема наверх, как бывает, когда пытаешься забраться на десятый этаж бегом, и ноги будто вязнут в ступеньках, как в трясине. Джон приземлился на спину, но не почувствовал боли — лишь мимолетный холод через тонкий слой рубашки — и через мгновение уже катился с криком головой вниз. Его несколько раз перевернуло, и холодный ветер попадал ему в рот, нос, уши; от него даже слезились глаза. Где-то на краю слышимости заливался смехом Лололошка, и Джон пообещал себе, что закопает его в снегу за такую дерзость.       Остановка вышла далеко не такой изящной: Джон зацепился пальцами за замерзший снег, ощущавшийся, как каменная порода, и по инерции его подбросило в воздух. Он удивленно выдохнул горячий пар изо рта; и, когда приземлился, оказался лицом в снегу, все еще слыша, как Лололошка непрестанно хохочет.       Нашел себе развлечение. Клоун, чтоб его…       Джон резко сел, стряхивая с себя снег. Холодным он не был, скорее, чуть прохладным, и ощущался как нежное облако, коснувшееся кожи. Он сердито смотрел на самый верх, где Лололошка, как царь горы, смотрел на него сверху вниз: даже издалека можно было увидеть, как сияют искорки в его синих глазах. Бессовестный, абсолютно бессовестный. Он прекрасно понимал, что Джон уже разрабатывал план мести, а потому не спешил спускаться сам. Как обычно, хотел заставить его побегать за собой.       В этом Джон уже был профи.       Где бы Лололошка ни был, Джон всегда его находил. Другая реальность, другой конец страны, другой остров, континент, конец города — всегда. Абсолютно всегда.       Это было высечено у него на подкорке, а внутренний радар настроен только на Лололошку.       — Не хочешь спуститься? — пришлось повысить голос, чтобы Лололошка расслышал слова.       — Нет, мне и тут хорошо! Не хочешь подняться? Прокатимся вместе.       Джон улыбнулся, поправил очки. В эту игру можно играть и вдвоем.       — Нет, спасибо. Мне и тут хорошо.       После чего, запрокинув руки за голову, развалился прямо на снегу.       Над ним — искусственное звездное небо. Почти такое же красивое, каким было в Архее, только без раздражающего фиолетового фильтра. Здесь оно больше синее. Почти как глаза Лололошки.       — Что ты там развалился?       — На небо смотрю.       — И как, красиво?       — Не настолько, как твои глаза.       Сверху пораженно замолчали, и Джон мысленно добавил себе плюс очко. Еще одна победа.       Это было их любимой игрой — исследовать друг друга. В конце концов, они были двумя сторонами одной монеты, и схожести у них столько же, сколько и отличий. И их было очень интересно искать. Например, Джону гораздо больше нравились сладости, чем что-либо еще, а Лололошка предпочитал в качестве закуски грызть сырые овощи. У них обоих были веснушки, только у Лололошки — совсем бледные, едва заметные, как звезды в дневном небе, а у Джона ими было усыпано все лицо. И он этого так стеснялся по юности, что просил сестру покупать тональное средство и все это замазывал. Здесь тоналке взяться было неоткуда, и первым, что сделал Лололошка после того, как узнал о веснушках Джона — сосчитал их. Просто повалил на землю, не позволяя встать, и считал. Насчитал сто тридцать три веснушки на всем лице и еще парочку — за ушами. Джон ни за что не признался бы, что был готов лежать так целую вечность.       — … Придурок! — крикнул ему Лололошка и, судя по звукам, тоже развалился на снегу.       Вот так они и лежали. Каждый смотрел на одно и то же небо, но с разной высоты. Лололошка был к нему ближе, чем Джон. Хотя с их положением это не имело значения — любой мог протянуть руку и попытаться схватить звезды. Но никто этого не делал. Они просто любовались.       — Эй, Джон.       — Что?       — А что это за созвездие вон там?       — Где? Я же не вижу.       — Вон там, слева от тебя. Большое такое.       Джон присмотрелся.       — Похоже на Большую медведицу, которую рисовал человек в состоянии алкогольного опьянения.       Лололошка хихикнул.       — А чуть пониже?       — Похоже на Малую медведицу.       — А там?       — «Там» это где?       — Ну вон! — Лололошка ткнул пальцем в сторону. Джон приподнялся на локтях, пытаясь рассмотреть, куда он показывал. — Странное такое… круглое.       — Не знаю. Но похоже на… сердце, наверно? Никогда такого не видел.       — Думаешь, здесь могут быть свои созвездия? — с любопытством. Конечно, ему было любопытно — это же целый искусственный мир, созданный только для них двоих! Как будто сотен других, кривых и не таких красивых, не существовало.       Джон пожал плечами и улегся обратно.       — Может, и есть. А может, это реальное созвездие, но искаженное до неузнаваемости. Можешь называть их, как хочешь. Все равно мы единственные, кто их видит.       Лололошка задумчиво уставился в небо. Замолчал надолго.       С перспективы и расстояния, на котором они находились, было невозможно рассмотреть его лицо и понять, о чем он думает, поэтому Джон решил прикрыть глаза и подождать. Они никуда друг от друга не денутся.       Прошло минут пять, прежде чем раздался голос:       — Джон, я самую яркую звезду нашел.       — И?       Его голос прозвучал хитро-хитро:       — Решил назвать ее в твою честь.       … Ладно, Лололошка.       23:22 в твою пользу.

***

      Этот засранец все-таки скатился с горки. И ладно бы, если бы просто скатился — вопросов бы к нему никаких не было. Джон бы просто посмеялся с его глупого выражения лица и забавной позы, помог подняться на ноги, стряхнул со спутанных волос снег, полюбовался крошечными снежинками, замершими на длинных ресницах, чмокнул в нос, и сцена на этом была бы завершена. Но Лололошка — не Лололошка, если не сделает какую-нибудь несусветную глупость исключительно назло. Ему же нравится хаос, который он создает своими руками, и еще больше нравится, когда в это невольно — может быть, совсем чуть-чуть вольно — втягивается и Джон тоже.       Так что он абсолютно бесшумно, как чертов ниндзя, съехал с горки, пока Джон лежал у него на пути. Да, именно так. И плевать ему откровенно было на все вокруг — и на Джона тоже, который слишком поздно обратил внимание на подозрительный шелест. Плевать было Лололошке на все, когда они кубарем прокатились по снегу, который завалился куда можно и нельзя, плевать ему было, когда он оказался впечатан в этот снег под угрожающим пылающим взглядом — он смеялся, как умалишенный, со снега в волосах Джона, в бровях, на ресницах, даже снег на одежде вызывал у него смех. Плевать ему было на угрозы задушить — он раскинулся на снегу, как на мягчайшей из перин, и принялся делать снежного ангела, задевая своими ногами широко расставленные чужие.       И тогда плевать стало уже Джону.       Как можно злиться, когда объект твоего раздражения — всего лишь несуразный сгусток неловкости, глупости и счастья?       — У тебя лицо смешное, — хихикнул Лололошка, и его шепот показался Джону дороже всего на свете. Как и искорки в глазах, как и морщинки вокруг них, как и каштановые завитушки рядом с ушами. Весь Лололошка — дороже любой драгоценности, любого тайного знания, любого древней силы. И, самое главное, — он был полностью Джона.       И так сильно захотелось дать ему об этом знать. Сказать, что Джон ему все простит — и глупости, и дурацкое поведение, и снег в волосах, который начинал таять и скатываться по затылку и лицу, и ушибленный копчик с носом — будь они все еще смертными, он наверняка бы начал кровоточить, — и бесконечные хождения туда-сюда по искусственным мирам. Что угодно, лишь бы он продолжал вот так бессовестно, ярко улыбаться. Лишь бы всегда оставался рядом, всегда находился, как бы далеко ни был.       Но, как только Джон открыл рот, все красивые слова куда-то пропали. Мигом исчезли, хотя он считал себя знатоком ораторского мастерства — перед публикой Джон всегда выступал на высшем уровне, а сейчас почему-то не мог выдавить и слова. Наверно, потому, что публика для него была обезличенным куском общества, которым можно управлять, как стадом напуганных баранов, а Лололошка, он… совершенно другое.       А Лололошка вдруг улыбнулся по-особенному — смущенно так, как улыбался очень редко, и оттого такие улыбки ценились гораздо дороже.       — Я тоже тебя люблю, — доверительно поделился он, а потом вдруг дернулся — и поцеловал. Почти невинно, просто прикосновение губ к губам, но для Джона в тот момент, казалось, целая новая галактика родилась. Он тут же накинулся на Лололошку, вжал его в снег и поцеловал уже так, как полагается — крепко, со вкусом, пытаясь поймать каждую его смешинку ртом, каждую искорку из глаз.       И плевать ему было совершенно, что с вершины горы спускалась лавина, которая накроет их всего через пару минут.       У Джона в руках было настоящее сокровище. А весь остальной мир мог подождать.

***

      Бывало, им крупно везло, и они находили друг друга очень быстро.       Джон любил такие миры — не мог не любить. Они оказывались так близко, что нескольких часов поисков, сорванного горла и ободранных ладоней с коленями хватало, чтобы оказаться в объятиях друг друга.       А бывало, им не везло. И тогда все становилось очень, очень плохо.       В этот раз все случилось именно так.       Джон поморщился от очередного потока ветра, ударившего ему в лицо. Что-то свежее, немного соленое и песочное — значит, пляж уже близко.       Он шел по деревянному мостику уже несколько часов, наверное. Оглядывался на растущие по обе стороны пышные, невысокие деревья, которые будто специально закрывали обзор на весь остальной мир, останавливался, чтобы прислушаться — не зовет ли его кто? Но каждый раз его встречала тишина и редкие крики чаек, которые никогда не попадались на глаза. Джон не удивился бы, если бы узнал, что птиц здесь никаких и в помине не было. Что звуки — всего лишь очередная проекция этой симуляции, и на самом деле они были тут одни. Или только Джон — один.       Грозовое небо над головой напрягало, как и сильные ветры, дующие со стороны воды. Все это наводило на очень неприятные выводы, к которым Джон все никак не хотел подходить — гулял вокруг да около, каждый раз уводя себя в совершенно другую сторону, но из раза в раз возвращался и, в конечном итоге, был вынужден признать поражение. Настолько хорош, что проиграл собственной гениальности. Или, все же, правильнее будет сказать «плох»?       Когда тот факт, что он приближался к воде, стало невозможно игнорировать, Джон автоматически перестал идти вперед. Набрал побольше соленого воздуха в легкие и медленно выдохнул, пытаясь успокоить что-то подозревающее сердце.       Он ненавидел воду. Реки, озера, моря, океаны — все это вызывало у него отторжение вперемешку с настоящим страхом, который Джон никак не мог победить. С этим не было связано никакой истории или травмы из детства, как если бы он, по собственной глупости, вывалился из отцовской лодки во время рыбалки и, едва не утонув, заработал себе фобию. Это было просто непринятие глубины — до того обширной, что на самое дно не проникал солнечный свет. Джон знал, что страх этот глупый и совершенно необоснованный, и что такому, как он, вообще не следует переживать, но ничего не мог с собой поделать.       Иррационально покрывался мурашками при одном взгляде на водоемы, у которых не видел дна. Избегал прогулок по набережным — или старался держаться подальше от края. Если приходилось купаться, то делал это исключительно на берегу, наплевав на песок, камни, палки и прочие прелести. Он просто не мог находиться в воде, не касаясь ногами дна. В детстве даже боялся опускать глаза, думая, что кто-то смотрит на него из той далекой, безумно холодной темноты.       И сейчас единственная доступная дорога вела именно к такой воде.       Вырвался нервный смешок, и Джон прикрыл рот, мысленно приказывая себе взять себя в руки.       Он сделал шаг. Потом еще один, и еще, и еще.       Джон буквально заставлял идти себя вперед. Он знал — другого пути просто нет.       Деревянный мостик закончился, и когда Джон наступил на песок голыми ногами, он остановился на несколько мгновений, желая просто прочувствовать этот момент. Рыхлая, немного колкая и прохладная текстура под ногами заставила его дернуть плечами, но уже совсем скоро пришлось столкнуться с главной проблемой — с огромным, по всей видимости, морем. Соль стала чувствовать не только в воздухе, но и на языке, и Джон проглотил ее, чувствуя, как она царапает ему глотку.       Идти в воду не хотелось.       Он обернулся — на много-много километров вокруг него была только эта дорога, усеянная растущими по обе стороны деревьями, и очень, очень далеко виднелась хоть какая-то цивилизация: высокие небоскребы какого-то города. Джон не был уверен, что это Хэнфорт, и проверять не хотел. Нутро подсказывало, что он просто потратит уйму времени просто так. Хотя, честно признаться… если бы его целью не был Лололошка, Джон без раздумий бросился бы обратно в город в надежде отыскать его там.       Но его целью был не кто-то другой.       А потому Джон со скрипом повернулся обратно к беспокойной, серой воде, волны которой вызывали у него желание вернуться с песка обратно на деревянный мост.       Но пути назад не было — он чувствовал, как за спиной выросла невидимая, воображаемся кирпичная стена, на которую не взобраться и которую не обойти. Он должен был идти вперед, туда, где заканчивалась суша и начиналась бескрайняя водная гладь.       Джон глубоко вздохнул. Он уже мысленно представлял, что потребует с Лололошки за этот акт самопожертвования в его честь, и даже немного улыбнулся, представив его реакцию. Да, недовольства будет не избежать, но он сам не сильно горел желанием мокнуть до нитки, но выбора не было. А думать о том, что будет, если окажется, что Лололошка все-таки находится в городе, а не где-то там… нет, вот о таком точно лучше не думать.       Вода оказалась прохладной, почти холодной — под стать мрачной ветреной погоде. Тело сразу же покрылось мурашками, а одежда — неприятно липнуть к коже. Джон помялся с ноги на ногу, привыкая к температуре и уже потихоньку начиная дрожать всем телом.       — Я его ненавижу, — шептал самому себе Джон, делая маленькие шаги дальше в глубину. Он обнимал себя за плечи и морщился от множества неприятных ощущений, но продолжал идти — разговоры с самим собой помогли не обращать внимание на неважные вещи и сосредоточиться только на главной задаче. — Очень ненавижу. Вот придушил бы… да-а… ссс… придушил бы, заразу такую…       Пальцы ног начинали неметь к тому моменту, когда Джон оказался по горло в воде. Он держался на цыпочках и боялся представить, что будет, когда даже так, при совсем-то росте, перестанет доставать до дна. По крайней мере, около берега не плавала никакая живность, и он не рисковал быть съеденным какой-нибудь акулой… которых, возможно, здесь даже не было.       Чаек все так же не было видно — ни в небе, ни на воде, и Джон все больше уверялся в собственной догадке, что их здесь на самом деле не было. В других мирах им, бывало, попадалась какая-то живность, но не в этот раз, по всей видимости. Длинный, дрожащий выдох — ноги перестали чувствовать дно, и Джон, на мгновение прикрыв глаза, начал плыть.       Было тяжело — открытая вода была еще более беспокойной, чем у берега. Его мотало из стороны в сторону, а давление мешало нормально дышать. Успокаивало только то, что держаться на плаву получалось более или менее хорошо, хотя, когда волны накрывали его с головой, становилось не по себе. В такие моменты Джон старался закрывать глаза, чтобы в них ничего не попало и чтобы не столкнуться взглядами с непроглядной темной бездной, разверзнувшейся под ногами.       Руки и плечи очень быстро уставали, и Джону приходилось переворачиваться на спину, чтобы гребсти уже ногами. Он старался следить за дорогой, чтобы случайно не уплыть в другую сторону. Смотрел на пролетающие мимо облака, подозрительно напоминавшие грозовые. Чувствовал, как холодный ветер кусал за лицо, как капли стекали по лицу и мокрым волосам.       Несмотря на беспокойство моря, он чувствовал себя… странно спокойно. Если не смотреть вниз и не думать, что находишься в, возможно, десятках километров от и над ближайшей землей, то такое положение даже успокаивало. Джон просто плыл, на какое-то мгновение позабыв о своей главной цели. Было тихо, только вода буквально шумела в ушах — ее звук показался Джону приятным. Он прикрыл глаза, полностью расслабившись — но тонкая серая полоска неба все равно проглядывалась через полуприкрытые веки.       Возможно, окажись они здесь при других обстоятельствах… если бы не было нужды друг друга искать… они бы весело провели время. Лололошка обязательно бы нашел магазин с купальными костюмами и прочей ересью, нахватал бы надувных кругов и матрасов, и они плескались бы на берегу, будучи единственными посетителями пляжа.       Очень легко было представить, как Лололошка смеялся бы с нежелания Джона заходить в воду больше, чем по пояс. Он обязательно брызгался бы, дразнил, заставляя заходить все дальше и дальше, а потом схватил бы и уронил вместе с собой в воду, чтобы под ней поцеловать. Губы немного дернулись при мысли об этом — такая живая, реалистичная картинка, что встала прямо перед глазами…       Но это не было реальностью.       Джон резко открыл глаза и перевернулся в воде. Тряхнул головой, отгоняя глупости, и снова начал грести изо всех сил — только так можно было продолжать движение, не околев полностью.       Он материл Лололошку, на чем свет стоял, ругал такими сложными и витиеватыми фразами, что не был уверен, получиться ли повторить их языком, а не только в голове, но, по крайней мере, это помогало сбрасывать стресс, который увеличивался, как снежный ком.       Джон обернулся — берега, с которого он вошел в воду, уже не было видно. Как и впереди, и по бокам — нигде ни клочка суши.       Он был в воде полностью один, без транспорта. Просто вошел в воду и уплыл так далеко, что не был уверен, что сможет безопасно вернуться на берег. Если вообще сможет.       Если он умрет… и Лололошка останется здесь, в этом мире, один…       Это будет настоящей катастрофой.       Джон глубоко вдохнул и выдохнул. Не время паниковать, когда идет борьба за жизнь. Нужно взять себя в руки и продолжать плыть.       Не могло же здесь быть никаких маленьких островов, в самом деле? Ну… хоть что-то…       Джон старался высматривать на поверхности волн темную макушку, голубой шарф, который показался бы яркой вспышкой на фоне множества оттенков серого. Он так отчаянно всматривался, что даже успел наглотаться воды, мерзкой и соленой на вкус. Несколько раз попало даже в нос, и он поморщился, чуть не чихнув. Тело крупно дрожало, да и в глаза, как бы сильно он ни старался беречь, все равно попадала вода. Всматриваться стало еще тяжелее.       Вся эта затея начинала казаться невозможно глупой. Что он будет делать, если каким-то чудом доплывет до берега на другом конце, никого так и не встретив? Что, если Лололошка тоже вошел в воду, но немного дальше, чем он? Что, если он и правда в городе? А что, если по пути утонет Джон? А если они проплывут мимо, не заметив друг друга?       Слишком много вопросов, слишком много «но», которые могли сыграть злую шутку. Джон поджал губы, шумно выдохнул, но продолжил плыть.       — Лололошка! — прокричал он так громко, как только мог. — Лололошка!       Он вкладывал в этот крик все свои силы, которые медленно покидали тело. Джон не знал, насколько этого тела хватит — обычно они могли проходить большие расстояния и при этом не уставать, но сейчас… он боялся, что в этот раз все будет иначе. Что тело под постоянным давлением будет быстрее уставать, и силы, тающие на глазах, покинут в самый неподходящий момент.       Но разве Джон мог сдаться? Мог умереть или бросить Лололошку одного?       С ним могло произойти что угодно. Он мог пораниться или потерять сознание, оставшись один. Он мог ждать Джона где угодно, в любом из уголков этого проклятого искусственного мира, и у Джона просто не было права его бросить. Он обязан был продолжать искать, продолжать плыть, даже если в конечном итоге закончит на самом дне кормом для несуществующих рыб. Если Лололошка был на другом конце моря — Джон до него доплывет, даже если останется без конечностей.       Сколько всего они уже выдерживали. И бури, и пожары, и снежные лавины, и падение с высоты.       Леса, моря, горы, реки, заброшенные города, пещеры — через все это они проходили множество раз. Даже когда терялись, то все равно вставали и шли вперед, навстречу друг другу, несмотря ни на что. Они спускались с небес и рыли землю, чтобы найти друг друга. Были готовы уничтожать миры настолько, насколько могли в своих слабых, теперь уже человеческих и бессмертных только на словах телах — только ради того, чтобы посмотреть в самые дорогие, самые красивые в мире глаза.       Ни одно звездное небо не могло сравниться с глазами Лололошки.       Ни одно солнце не могло сравниться с тем чувством тепла, которое дарила его улыбка.       Так что Джон обязан был продолжать. Раз за разом находить в себе силы, бороться с отчаянием и страхом, затыкать в себе голос сомнений или даже разума. И просто плыть, зная, что если никого не найдет в воде, то просто пойдет искать дальше. Срывая голос, оббивая все пороги. Срывая кожу на коленях и ладонях, измазываясь в грязи, зарабатывая синяки и ссадины, на которые не обращал бы никакого внимания.       В этом месте у них было все время Вселенной и Джон собирался использовать его без остатка.       Но какой бы сильной, какой бы страстной ни была его решимость — тело имело другие планы и виды.       — Ненавижу, — продолжал шептать Джон, стараясь не стучать зубами слишком сильно. — Ненавижу, ненавижу… кусок идиота… ну почему именно вода… почему… ненавижу! Лололошка! Где ты?! Утопился что ли?!       Как и ожидалось — ответа не последовало.       Сила течения увеличивалась, и вода больше не собиралась терпеть неповиновение. Становилось все холоднее, настолько, что пробирало до самых костей. Пальцы уже не слушались и руки стали больше похожи на посиневшие грабли, которыми кое-как зачерпывалась вода, чтобы продолжать движение, которое, кстати, уже ни капли не согревало. Сначала его ударило подводным течением так, что утянуло на несколько метров назад. Джон прокашлялся, тряхнул головой и попытался убрать соленую влагу с ресниц, но сделал только хуже. Не успел он толком глаза продрать, как накрыло волной уже другой волной со стороны и его отнесло снова вперед. В процессе, правда, он оказался под водой и перевернулся, едва не наглотавшись морской воды.       Джон бешено замахал руками, выплывая на поверхность, и ветер тут же ударил в лицо. А потом над головой сверкнула молния, ослепившая на несколько секунд. А почти сразу за ней — гром.       — Дерьмо, — сказал он самому себе и нервно хихикнул.       Ситуация становилась все хуже и хуже.       Собрав волю в кулак, Джон бросился вперед… а вперед ли? Точно ли он плыл в нужную сторону, или уже успел сбиться с пути, пока очередной раз выныривал на поверхность? Он резко обернулся, пытаясь найти хоть какой-нибудь ориентир, который подсказал бы, в какую сторону двигаться. Но ничего не было — вплоть до самого горизонта была лишь одна темная, неспокойная вода. Облака на небе постоянно меняли форму и зловеще клубились, так что и по ним тоже не удалось ничего определить.       Он теперь понятия не умел, плыл ли вперед или обратно. Или, может, вообще куда-то не туда, в третью сторону.       Размышлять об этом уже не было времени.       Джон просто куда-то плыл, надеясь, что это безумное решение не приведет его к смерти раньше времени.       Нет, Лололошка точно легко не отделается.       В следующий раз за такое испытание они должны попасть в какой-нибудь солнечный, красивый город. Или каньон. Или холмы. В общем — куда угодно, лишь бы красиво и вдвоем. Хотя можно даже без красоты ландшафта — просто вдвоем, рука об руку. Чтобы не отмораживать себе все, что можно и что точно нельзя, в ледяной воде.       Джон плыл достаточно долго, чтобы начать уставать — движения замедлились. Холод сковывал тело и мешал полноценно двигаться вперед. Он бы, наверно, душу сейчас продал, чтобы получить что-то, на что можно было бы опереться и отдохнуть. Вода стала до того ледяной, что простое нахождение в ней вызывало настоящую боль. Конечности слушались слабо — вяло, едва-едва поспевали за мыслями и желаниями своего хозяина. Джон начал думать, что, вероятно, просто никуда не доплывет. Либо просто будет до бесконечности переворачиваться на спину и барахтаться неизвестно где, пока его не вынесет на берег.       И именно в этот момент он услышал странный звук.       Очень тихий, очень далекий, заглушаемый ветром и волнами, но они стали настолько привычными, что различить что-то инородное не составило никакого труда.       Джон резко повернулся, пытаясь понять, откуда этот звук исходил. Стал с остервенением всматриваться в горизонт, пытаясь поймать за бушующей водой желанную фигуру — даже если это будет всего лишь крошечная, далекая точка.       Она будет. Этого — достаточно.       Звук повторился, но уже будто ближе.       Джон вертел головой, но так и не мог заметить. И решился:       — Лололошка!       Крик вышел слабым, хриплым — горло слишком устало от постоянных воплей. Джон обратился в слух, надеясь разобрать хотя бы очертания.       — … он!..       — Лололошка! — моментально проорал он в ответ. — Лололошка! Где ты?!       Наконец, вдали показалась такая желанная точка, которая с каждой секундой становилась все ближе и ближе. У Джона открылось второе дыхание, и он тут же бросился навстречу, позабыв обо всем на свете — о боли, о волнах, которые будто специально тянули его назад, о холоде. Обо всем забыл.       Весь центр его небольшой вселенной заключался в едва различимой, такой крошечной на фоне моря фигуре.       — Джон! — долетел до него голос. — Вот же… дурак! Стой на месте! Не плыви! Я сам до тебя доплыву!       Это было рациональное предложение, но соглашаться на него Джон не стал — он просто не мог остановиться, увидев его. Услышав его голос. Поняв, что еще немного — и они врежутся друг в друга, как две галактики. Хорошо хоть, что не взорвутся от этого.       Когда Лололошка оказался ближе, Джон смог хорошо рассмотреть его лицо — тоже бледное, с синими от холода губами, и до того злое, что показалось, что его сейчас ударят. К нему протянули руку, но не для того, чтобы ударить, а для того, чтобы схватить и крепко в себя вжать, опутать конечностями, как какой-нибудь осьминог и крепко к себе прижать. Джон не стал оставаться в долгу и вцепился в него в ответ, натянув промокшую до нитки белую ткань толстовки до скрипа.       — Ты идиот! — рявкнул ему в ухо Лололошка, и Джон поморщился. — Нахрен в воду полез?! Ты же… ты же не любишь! Джон! Сидел бы себе на берегу, я бы сам до тебя доплыл!       — Лололошка…       — Не «Лололошкай»! Ты прекрасно все знаешь, все видишь! И все равно полез! Головой стукнулся, что ли?! А если бы ты утонул?! А?! Как бы я об этом узнал?!       Несмотря на яростные вопли, пробивавшиеся через вой ветра, Лололошка продолжал бережно и крепко прижимать его к себе. Джон чувствовал надежные объятия, в которые был заключен; чувствовал крепкую грудь, на которую мог опереться и хоть немного расслабиться несмотря на патовую ситуацию. Лололошка был его плотом и якорем одновременно: даже самая сильная волна не смогла бы заставить их отпустить друг друга.       — Лололошка… — повторил Джон немного более терпеливо и едва не вжал голову в плечи, когда ему прямо в душу уставились два горящих синем пламенем глаза.       — Да что?!       — Ты з-знаешь, что я не мог, — дрожь в голосе унять не получилось — было слишком холодно. — Просто сидеть и… ждать…       Взгляд напротив смягчился, и Лололошка вздохнул едва слышно. Его плечи расслабились, но менее надежными от этого не стали.       — Знаю, — сказал он так, будто сдавался. — И… что теперь делать? Плыть обратно?       Как только он закончил говорить, Джону на нос упала капля. А потом еще, и еще, и… в конце концов, начался дождь — почти ливень.       — Блять, — пробормотал Лололошка, еще крепче сжимая Джона к себе. Его глаза забегали по округе, пытаясь придумать хоть что-то — даже сквозь эту какофонию природных звуков было слышно, как усердно работают шестеренки в его голове. Догадаться, о чем он думал, было несложно: протащить Джона на себе весь обратный путь до берега и спрятаться где-нибудь. Но волны поднимались уже такие, что этого просто не получится сделать: они утонут.       Теперь это уже точно было известно.       Конечно, разве могло быть иначе? Зачем еще было заманивать их обоих в воду, если не для того, чтобы убить самым мерзким способом? Отобрать сразу же, как они встретились?       Джон, борясь с ощущением нервозности и дрожью не только от холода, но и от иррационального страха, зажмурил глаза и вжался в Лололошку с такой силой, что тот выдохнул.       — Джон?.. — голос был едва-едва различим.       — Просто не отпускай, ладно? Все равно обратно не доплывем.       Лололошка ничего не сказал. Через несколько секунд его руки сомкнулись на Джоне, как самый настоящий замок, ключа от которого просто не существует.       Если бы Джон остался на берегу ждать его — не дождался бы. Они бы не успели увидеться.       Так что в его дурацком акте неповиновения прок все же был. Иначе умирать пришлось бы одному.       В конце концов, разве не в этом был смысл их наказания? Разве не ради этого они были сюда помещены? Когда-то они вздумали попытаться обмануть целую Вселенную, играть против правил, которые были задуманы задолго до их рождения. И вот, чем они поплатились — бесконечным циклом смертей и перерождений в попытке найти друг друга. И, хотя они всегда находились, всегда цеплялись друг за друга, никто не знал, когда настанет момент, и это прекратится. Может быть, однажды их закинет в разные миры, и они больше никогда не смогут найтись. Бывало ли такое? Нет. Но могло ли произойти? Джону казалось, что да.       Вселенная — та еще хитрая, изворотливая мразь, действия которой невозможно предугадать. Она поместила их сюда, отрезала пути к выходу и оставила сходить с ума от непрекращающихся поисков, будто надеялась сломать.       — За такое дерьмо ты просто обязан мне комфортные условия в следующий раз.       Лололошка хихикнул, проведя носом ему по виску.       — Это не от нас зависит, но я согласен.