Остаться дома

      ‎Темнота бара окутывала Бокуто, концентрическими кругами сходясь к основанию его шеи. Темнота душила и давала надежду на скорое избавление. Темнота… Почему он здесь? Бокуто бросил затуманенный взгляд на мигнувший экран телефона. 00:14. Он должен вернуться домой. Акааши будет…       Бокуто рвано выдыхает, залпом выпивает оставшееся на дне виски, лёд громко звенит о стенки бокала. О стенки черепной коробки Бокуто тоже. Он поджимает губы, его подбородок мелко дрожит, поэтому Бокуто просит бармена повторить. И ещё, ещё раз…       ‎В его спину врезается горячая мужская ладонь. Золото пьяных глаз обжигает подошедшего. Куроо. Золото пьяных глаз обжигает сердце Куроо, оставляя на языке привкус гари. Он улыбается ещё ярче, ещё более натянуто:       ‎— Йо, Бо. Нужна компания? Хотя, выбора у тебя особо и нет, — Куроо нагло усмехается и валится на барный стул, прижимая раскалённое бедро к бедру Бокуто. — Бармен, нам бутылку того, что он пьёт последние два часа, — большой палец Куроо указывает на пустой стакан Бокуто.       ‎Куроо придвигается ближе, очень близко, и кладёт ладонь на предплечье Бокуто. Плечи, дрожавшие от напряжения, опускаются. ‎Вино и сигареты — это все, что нам осталось ‎      Кухню освещало лишь дрожащее пламя свечей. Аромат жасмина и чайной розы растекался под кожей, вызывая нервный зуд. Минутная стрелка с оглушающей громкостью перемещалась по циферблату. Он опаздывает. На двадцать минут, на сорок, на час. Бокуто проверяет телефон каждые несколько минут, снова убеждается, что включил звук уведомлений, снова пытается позвонить, открывая книгу контактов дрожащими пальцами. Гудок… Гудок… Гудок… ‎      Он отбрасывает телефон и яростно сбивает со стола тарелку с говяжьим стейком. Бокуто откладывал, чтобы взять самый лучший, самый «мраморный» кусок. Бокуто до полуночи искал рецепт. Бокуто четыре часа возился с чёртовым мясом. Бокуто с самого утра готовился к этой минуте. Точнее, к минуте, истёкшей полтора часа назад.       ‎Проходит ещё двадцать минут, сорок минут, час. Двадцать минут, сорок минут, час. Акааши не вернулся домой. Сегодня у Бокуто и Акааши вторая годовщина. *** ‎      Бокуто пил, и пил, и пил. Первая бутылка опустела почти сразу, вторую не позволил открыть Куроо: ‎      — Бо, тебе уже хватит, — сильная рука мягко выдернула скользкое холодное стекло из ослабших пальцев. — Пойдём, тебе нужно проветриться, — Куроо оставил бутылку на стойке и помог Бокуто спуститься с барного стула. ‎      Мир пошатнулся и Бокуто пошатнулся вместе с ним. Ему нравилось ощущать эту искусственную лёгкость, это мнимое освобождение. Когда мышцы горят и кровь вскипает от горького виски, не от жрущей нутро боли. Он хочет упасть, разбить колени и голову, в которой пульсирует отчаяние. Куроо не позволяет сделать этого. Он бережно обхватывает плечи Бокуто и медленно направляет его к выходу. Прочь от душного смрада навстречу ночным огням Токио, такси, дому. ‎      Куроо открывает дверь машины. Куроо держит ладонь надо головой Бокуто, пока тот садится в салон. Куроо оказывается рядом, чтобы Бокуто мог положить одурманенную голову на его плечо. Ворочая тяжёлым языком, Бокуто еле слышно теряет в сгиб шеи Куроо: ‎      — Кейджи… ‎      Куроо не позволяет себе разрыдаться, дрожащей рукой обхватывает плечи Бокуто и утыкается носом в макушку, пахнущую хвоей. ‎Душить друг друга в ванной и снимать свою усталость       ‎Бокуто пьян. Снова. Он не может иначе. Не может подойти к Акааши утром, когда он, наглухо застёгнутый в деловой костюм, курит очередную сигарету. Не может подойти вечером, пока Акааши просматривает деловую документацию и изредка поправляет очки, сползшие по переносице. Но Бокуто может подойти к Акааши, кладущему на полку зубную нить, ночью, вусмерть пьяный, на негнущихся ногах и потребовать ответ за раздирающую глотку боль: ‎      — Кейджи, скажи мне, что происходит? Что случилось с нами? — Бокуто хватает Акааши за плечи, разворачивая его к себе, и неозвученные слёзы дрожат на белых ресницах.       Акааши вопросительно вздёргивает бровь и недовольно кривит губы: ‎      — Ты пьян, Котаро, отпусти, — он шевелит плечами, пальцы Бокуто разжимаются, чтобы нежно сомкнуться на тонких фарфоровых запястьях Акааши, огладить полупрозрачную бледную кожу. ‎      Когда-то Акааши тихо шептал его имя в темноте спальни, прижимаясь гибким жилистым телом к груди Бокуто. Или он пытается поверить в мираж, созданный воспалённым сознанием? ‎      — Ты любишь, Кейджи? — Бокуто сдерживает слёзы, и его дрожащий голос становится ещё тише, — Ты любил, Кейджи? ‎      Эти слова падают в оглушительную тишину между ними. Акааши вырывает руки из тёплых ладоней и грубо отталкивает Бокуто, который врезается в угол раковины и шипит от боли. Акааши не оборачивается. Бокуто хватает его. Удар. Ладонь горит. Холодные глаза Акааши вспыхивают гневом, и он отвечает Бокуто. Удар, ещё удар. Снова, и снова, и снова. Ногти царапают чужую кожу. Зубы оставляют кровоточащие раны на шее. Они любят друг друга. Они душат друг друга на холодном полу маленькой ванной. ***       ‎Лихорадочный взгляд Бокуто скользил по смуглой коже Куроо. Шея, плечи, руки. Он не мог остановиться, как не мог прикоснуться. Только смотрел, смотрел и сгорал от желания. Куроо, нависший над ним, медленно склонил голову и оставил на шее Бокуто лёгкий поцелуй, проводя носом под пламенеющим ухом. Не прекращая оставлять на горящей коже нежные поцелуи, Куроо достиг уголка губ Бокуто и замер:       ‎— Бо, мы можем остановиться, — жарко выдохнул Куроо. — Ты хочешь, чтобы я прекратил? ‎      Бокуто молчал. Тяжёлый воздух распирал его грудную клетку. Куроо мягко, обречённо улыбнулся и отстранился, собираясь встать. Бокуто отчаянно последовал за этим движением и быстро накрыл губы Куроо своими. Он вздрогнул, метнул взгляд на зажмурившегося Бокуто и не ответил. Поцелуй продлился всего несколько секунд. Куроо мягко положил свои ладони на плечи Бокуто, отстраняя его от себя. Он открыл горящие золотом глаза и увидел лицо Куроо. Болезненный излом тонких бровей, влажные тёмные глаза.       ‎— Не надо, Котаро, — надрывный шёпот Куроо заставил Бокуто содрогнуться. — Не надо, это не правильно. Ты не хочешь этого, не хочешь того, что будет потом, — губы Куроо дрожали пока он говорил слова, которые знаменовали конец. ‎      Конец. Конец, конец, конец. Тело Куроо покрылось холодным потом и он бессильно опустил голову. Так и должно быть. Он знал это с самого начала. И всё равно верил. Во что? И зачем? ‎      — Но я хочу, — горячечный шёпот Бокуто въедался под кожу Куроо, проникал в вены, срывал слёзы с дрожащих ресниц. — Я правда хочу, — Бокуто обхватил ладонями его лицо и поднял голову. — Я хочу тебя, Тецуро.       ‎Куроо шумно вдохнул и не смог выдохнуть. Котаро хочет. Хочет его. Это не правда. Он знает. Но Куроо всё равно верит. Наклоняется над лицом Бокуто и долго-долго вглядывается в мерцающее золото. Выдыхает. Целует. Знает — не сможет отпустить. Знает — отпустит. ‎Мой сон — твои объятия, ‎А мой космос — гематома ‎      Бокуто трепетно проводил руками по бледной коже Акааши, упиваясь запахом его волос. Жасмин и чайная роза — нежный шёпот и сладкая аритмия. Аритмия, потому что он мраморно красив, потому что его тонкие пальцы дрожат от напряжения, потому что его чёрные волосы разметались по подушке. А ещё он молчит. Отводит взгляд в сторону, позволяет коротко целовать себя в холодные приоткрытые губы и молчит. Бокуто устало прислоняется к тонкокостному плечу разгорячённым лбом. Капли пота скатываются с его волос на длинную белую шею. И скользят, скользят… ‎      — Кейджи, — в голосе Бокуто надлом, крик, дерущий глотку спазм. — Кейджи, пожалуйста, — хриплый шёпот опаляет ухо Акааши. ‎      А он смотрит на потолок их спальни. Ни одной трещины, ни одного скола, гладкая заштукатуренная пустошь. Трещины и сколы в пустоши сердца Акааши болезненно ноют в мечте зарасти, затянуться, исчезнуть. В них Бокуто, Бокуто умоляющий Акааши перестать. Забыть, отторгнуть. Отпустить. ‎      — Не молчи, Кейджи, скажи хоть слово! — Бокуто яростно смотрит в неодушевлённое лицо, срывается на крик, почти ненавидит синие жилки под мраморной белизной кожи. ‎      Акааши закрывает глаза. Не думать, не отвечать, не поддаваться скорбящей пустоши. Ещё немного и он будет свободен. Свободен. Наконец-то. ‎      Бокуто гневно хватает точёный подбородок и грубо впивается в ледяные губы Акааши. Кусает. Тоскливо, больно. Акааши больно, больно, больно. Пустошь ревёт. Бокуто сжимает тонкие рёбра, оставляя синяки на мёртвом мраморе. Акааши открывает глаза и отвечает. Свирепо, неистово. Он кусает, царапает, ставит метки и рассыпается на части. ‎      Она оба горят. Это дико. Это не любовь — соитие. Так легче. Секс опустошает тело, не душу. Душу Бокуто опустошает секс.       ‎По спине Акааши мурашками слышится тихое содрогание пустоши. Ещё немного и он будет свободен. Бокуто будет свободен, а Акааши мёртв. Потому что пока не до конца, пока недостаточно. Пока пустошь ещё может скорбно молить. *** ‎      Во сне Куроо льнёт к руке Бокуто, нежно, доверчиво. Он такой тёплый, такой беззащитно близкий. Тихо шепчет что-то наивное, светлое. Утыкается носом в плечо. Урчит. ‎      Бокуто должен вернуться домой. Сейчас. Одну секунду, только одну. Он просто хочет чувствовать тепло ещё одну секунду. ‎Впечатай меня в стену, ‎Чтобы я остался дома