the wear and tear of my skin

Жан Моро давно смирился с тем, что Джереми Нокса невозможно игнорировать. Так уж сложилось, что это было составляющей существования Джереми в этом мире — громкий по натуре, он освещал любое место, где находился, как солнце, всегда в движении, всегда улыбающийся и всегда болтливый. И, честно говоря, не то чтобы Жан имел что-то против. Полуденное солнце опустилось низко над кампусом, наполняя воздух сгущающимся теплом, пока Жан стоял перед своим лекционным залом, в ожидании бездумно прокручивая ленту на телефоне. Как только он поднял взгляд, Джереми тут же оказался в поле его зрения, идя через площадку с ленивой, но уверенной походкой — в каждом движении все еще присутствовала его привычная энергичность. Жан сразу же заметил его джерси — в красном и золотом цветах, яркое, как закат. Он медленно моргнул. Джереми всегда был одет в форму «Троянцев», словно он был их личным талисманом; так, будто команда взяла его на роль своего неофициального маскота, хотя он сам буквально был игроком. И все же, это не было чем-то новым. Новое пришло позже. Керамика не была той дисциплиной, которой Жан ожидал, что займется однажды, однако Джереми втянул его в это занятие с тем же неустанным энтузиазмом, который в последнее время вовлекал Жана во многие другие вещи. — Будет весело, — настаивал Джереми. — И не потребует больших усилий! Обещаю. Поначалу Жану казалось, что Джереми соврал, потому что они оба пытались справиться с комковатой глиной перед ними, прилагая к этому все свои возможные силы. Однако вскоре Жан не смог отрицать то удовлетворение, что чувствовал каждый раз, когда ему удавалось что-то создать, даже если это и не выглядело идеально. Сегодня он уже готовился встретить еще одну мелкую, но незначительную катастрофу, когда его внимание привлекло нечто неожиданное. Джереми слегка повернулся, чтобы поговорить с одним из своих многочисленных друзей. Точнее, с одной из них — какой-то девушкой, с которой они учились в одном классе по Мировой Литературе. И тогда Жан посмотрел на его джерси. Снова. На ней был его номер. Его. Его сердце чуть не сбилось со своего ритма, когда от увиденного по груди стремительно разлилось тепло, распространяясь так быстро, что едва не задушило Жана своей мощью. Он с трудом переварил свой собственный резкий вздох — взгляд прилип к красной ткани, обтягивающей спину Джереми, на отчетливом «Моро», расположившемся точно между его лопаток. Он никогда не видел своего имени на ком-то другом подобным образом. Фанаты часто использовали его, но это было чем-то совершенно другим. Джереми, совершенно не подозревающий, что мир Жана вокруг него резко остановился, смеялся над чем-то, что сказала ему девушка. Его голова слегка откинулась назад, золотистые кудри отражали дневной свет, а все его тело выглядело расслабленно и непринужденно — так, как это было абсолютно свойственно ему. Жан тяжело сглотнул. Ему нравилось это. Очень. Он хотел прямо сейчас утащить Джереми домой и позволить своим рукам сказать все за него: вжать его в матрас, наблюдать за тем, как эта джерси задирается, обнажая золотистую кожу. Он хотел, чтобы на Джереми больше никогда не было надето ничего другого. Керамическая мастерская была совершенно неподходящим местом для подобных мыслей. Жан заставил себя отвести взгляд, сжав пальцы в кулаки и заземляясь прикосновением к грубой текстуре собственного фартука. Он сделал медленный ровный вдох, стараясь вернуть сердцу прежний ритм. Все в порядке. Он в порядке. Почти. Джереми, совершенно не замечая урагана, разворачивающегося всего в трех футах от него, наконец обернулся к Жану с легкой усмешкой на лице. — Ну что, каких масштабов катастрофу мы устроим сегодня? Жан громко вздохнул. — Я делаю кружку. Ты делаешь что-то, что, вероятно, будет похоже на кружку. Джереми тихо рассмеялся, игриво толкнув его локтем, когда он уселся на табурет. — Неправда. Я делаю значительные успехи. Жан закатил глаза, но тепло, забравшееся к нему под ребра, так и не угасло.

***

Они едва дожили до конца занятия. Разум Жана все еще был спутан из-за мыслей об этой чертовой джерси, о том, как тело Джереми идеально смотрелось в ней, об остром желании, которое не ослабевало с того самого момента в мастерской. К тому времени, как они вернулись в их общую квартиру, Жан больше не думал о незначительных керамических катастрофах. Джереми едва успел запереть дверь, и они оба только успели снять обувь, как Жан схватил его за переднюю часть джерси, утягивая его в глубь квартиры. — Хей… Ох, — попытался начать Джереми, но его слова оборвались, когда Жан жадно впился в его губы. Жар стремительно разлился по его позвоночнику, когда Джереми тут же ответил на поцелуй, словно тая в нем. Пальцы Жана вцепились в ткань, приподнимая ее ровно настолько, чтобы ощутить под ней голую кожу. — Ты наденешь ее еще раз, — пробормотал он в губы Джереми. Джереми, слегка задыхаясь, моргнул, смотря на него. — Эм… Хорошо? Его хватка усилилась. — Только ее. Осознание щелкнуло в голове Джереми, и уголки его губ дрогнули. — О, — медленная, лукавая улыбка расплылась на его лице. — Должен признаться, мне очень нравится, когда ты становишься таким властным. Жан ничего не ответил. Он просто поцеловал его снова, глубже на этот раз; тепло этого удушающего чувства, возникшего ранее, расцвело во что-то, от чего он уже не мог убежать. Где-то в глубине своего сознания Жан задумался над тем, каково это — быть таким желанным, быть принятым таким образом, чтобы это ощущалось не как обладание, а как принадлежность к чему-то. Возможно, Джереми всегда знал о том, каково это — даже до того, как в принципе стал таким человеком. Возможно, это означало нечто большее. Возможно, это было буквально всем. — Кэт и Лайла? — пробормотал Джереми: его дыхание уже участилось, когда Жан нашел путь к его шее, на миг отбросив в сторону все эти глубокие размышления. По правде говоря, он едва различал чужие слова, будучи всецело поглощенным теплом под своими губами и ровным биением сердца, которое он ощущал собственным ртом. Он чувствовал себя дезориентированным, опьяненным всем этим. Джереми. Его джерси. Его номер. Его. Ему потребовалась секунда, чтобы переварить вопрос Джереми. — Они пошли на пляж с Бармом, — наконец пробормотал Жан ему в кожу, подчеркивая каждое слово медленным скольжением зубов по ней. Джереми вздрогнул, и Жан почувствовал эту вибрацию в том месте, где их тела плотно прижимались друг к другу. Джереми издал тихий, надломленный стон, когда Жан снова нашел его губы, и это — этот звук, — поселился глубоко под ребрами Жана, крепко обвивая его грудную клетку изнутри. Ему хотелось услышать это еще раз. Еще и еще. Он провел руками по бокам Джереми, чувствуя движение мышц под тканью, жар его тела. Он даже не был уверен, в какой момент начал двигать ими, однако внезапно обнаружил, что Джереми больше не был прижат к двери — Жан тянул его вперед за собой, нуждаясь в большем, в том, чтобы быть ближе, нуждаясь в том, чтобы быть где-то, где он сможет уделить ему внимание должным образом. Джереми с легкостью позволял ему направлять себя, пока его пальцы путались в передней части рубашки Жана. Его губы были приоткрыты и слегка блестели, волосы немного растрепались там, где Жан зарывался в них пальцами, а зрачки заметно расширились в момент, когда Жан опустил голову, на мгновение прижимая их лбы друг к другу. Жан хотел сказать так много всего, но в то же время у него не было абсолютно никаких слов. Его рука снова нашла спину Джереми, проводя по четкой 29, напечатанной на ткани, прежде чем полностью скользнуть под джерси — так, чтобы его пальцы наконец встретились с обнаженной, теплой кожей. Джереми резко вздохнул, и он тяжело сглотнул, приковывая взгляд к карим глазам, которые всегда, всегда безошибочно находили его в любом помещении и среди множества людей. Джереми. Джереми, который вывел его на свет в то время, когда Жан даже не до конца осознавал, что все еще живет так глубоко во тьме. Джереми, который никогда не относился к нему, как к чему-то сломанному. Джереми, который надел его фамилию на свою спину и носил ее так, будто та была его собственной. Жан хотел, чтобы это чувство длилось вечно. Он не верил в Бога, но если бы и существовало нечто, похожее на рай, то это было бы оно. Джереми в его руках. Джереми, произносящий его имя. Джереми. Джереми сделал еще один вдох, по-прежнему внимательно наблюдая за ним и читая Жана так, как это мог сделать лишь он один. Его губы шевельнулись, словно он собирался что-то сказать, но Жан снова поцеловал его, прежде чем он все же успел бы это сделать, прежде чем какие-либо слова сумели бы изменить этот момент. И он растворился в этом поцелуе; руки нашли свой путь к талии Жана, крепко сжимая и держась за него, пока Жан медленно и неуклонно вел их в спальню. Жан вздохнул в поцелуй, ощущая удовлетворение, которое все еще казалось ему чудом. Он потратил много времени, учась собирать себя по частям заново, жить со своими шрамами, а не погребать себя под ними. А что же сейчас? Сейчас, когда он прервал поцелуй для того, чтобы поскорее добраться до спальни, увлекая за собой Джереми, чьи щеки пылали таким же румянцем, как у него самого, он просто хотел существовать в этом моменте — в тепле рук Джереми, в тихом гуле чего-то, что казалось опасно похожим на покой. Дверь в их спальню как обычно была приоткрыта, а внутри комнаты царила тихая гармония их совместной жизни. Джереми уговорил Жана покрасить стены в нежно-голубой цвет; сначала Жан сопротивлялся, утверждая, что вполне подойдет обычный белый цвет, но в конце концов Джереми одержал победу, и Жан обнаружил, что не имеет ничего против конечного результата. Этот цвет подходил им. У стены стоял единственный комод, поделенный между ними поровну. Сторона Джереми представляла собой хаотичный беспорядок из аккуратно сложенных рубашек и неизменным присутствием нескольких джерси «Троянцев», которые всегда должны были быть под рукой. Сторона Жана же была гораздо более аккуратной — каждая вещь была разложена с особо тщательным подходом. И каким-то непостижимым образом этому сочетанию все же удавалось сосуществовать в одном пространстве. Возле кровати стояла простая тумбочка, поверхность которой постоянно была завалена мелочами, отражающими их повседневную жизнь. Лампа, которую выбрал Джереми. Книга на французском, которую Жан так и не дочитал. Часы Джереми, его зарядка для телефона, пара спутанных наушников. В углу возвышалась шаткая стопка DVD-дисков — коллекция, которая постепенно росла и достигла своего апогея благодаря пристрастию бабушки Джереми к кино. Как-то раз Жан как бы невзначай попытался намекнуть Джереми на то, что для нее найдется место в их гостиной, но Джереми лишь мягко улыбнулся и положил на вершину еще один диск. Жан больше не поднимал этот вопрос. Это была мелочь, но она делала Джереми счастливым. Кровать, — достаточно большая, чтобы они оба могли с комфортом разместиться на ней, — была настоящим центром комнаты. Простыни были смяты, подушки небрежно разбросаны — результат того, как они всегда находили путь друг к другу по ночам. Когда они только переехали в эту квартиру, ФБР предоставило им лишь место для проживания и ничего больше, поэтому им пришлось самостоятельно приобретать всю мебель — и тогда они купили две односпальные кровати для своей комнаты. Раздельные пространства. Неуклюжая попытка создать видимость нормальности в жизни, которая к тому времени уже давно перестала быть нормальной. Однако Кэт, бросив тогда один-единственный взгляд на эту попытку, лишь расплылась в улыбке и заявила: «О, так не пойдет». Она обняла их обоих, поцеловала в щеки и сразу же объявила, что теперь, когда они «признались» в том, что и так было до боли очевидно, им нужна была кровать побольше. Джереми тогда рассмеялся, обняв ее в ответ, а Лайла не заставила себя долго ждать, решив не терять времени и принимаясь помогать им выбрать новую, куда более лучшую кровать. Жан лишь остался пораженно стоять на месте. От легкости этого момента, — от их радости за него, радости за них обоих, — у него закружилась голова. Не то чтобы он думал, что девочки не будут счастливы за них с Джереми, но все же Жан испытывал такое огромное облегчение, что все, что он мог делать на тот момент, это просто стоять там. Теперь, когда он прижимал Джереми к этой же двуспальной кровати размера кинг-сайз, он лишь задавался вопросом о том, зачем они вообще тогда в первую очередь тратили время на раздумья о тех самых раздельных односпальных кроватях. Джереми тяжело сглотнул, его кадык заметно дернулся, когда Жан поменял свое положение, нависая над ним и устраиваясь прямо между его бедрами. Его руки уже скользнули под джерси, заставив ткань сбиться складками в районе его ребер и обнажив золотистую кожу для прикосновений Жана. Он провел рукой по рельефным линиям живота Джереми, чувствуя, как мышцы напрягаются и расслабляются под его ладонями. Джереми тихо выдохнул, слегка откинув голову назад. — Знаешь, — произнес он с придыханием, — я не был уверен насчет джерси. — Почему? — Жан медленно моргнул, слегка надавливая пальцами на бока Джереми, просто чтобы почувствовать мягкость его кожи, ощутить тепло его тела. Сердце пропустило удар от этого признания и от тихой нерешительности в голосе Джереми. Тот пальцами вцепился в белые простыни, а его щеки порозовели еще сильнее. — Я боялся, что тебе будет некомфортно. Жан сглотнул, его пальцы сжались на ребрах Джереми — медленное прикосновение, сравнимое с якорем, удерживающим их обоих на своих местах. Он никогда не задумывался о том, каково это — видеть свое имя на ком-то другом, не в таком виде, как сейчас и не когда его носят с такой легкостью и уверенностью, с какой это делал Джереми. И, думая об этом, он действительно чувствовал много всего, но ни одна из этих эмоций не была дискомфортом. — Но… Я хотел этого. Хотел, чтобы они это видели, — Джереми облизнул губы, пристально следя за каждой реакцией Жана. Жан затаил дыхание. Вес этих слов осел где-то глубоко внутри него. Они уже говорили об этом раньше — о них, о том, что значит для Жана открыто говорить о своих чувствах. Решение далось нелегко. Джереми полностью положился на его выбор, пообещав, что никогда не станет на него давить. И Жан сделал выбор сам. Не потому что мир заслуживал того, чтобы знать, а потому что этого заслуживал он сам. Потому что за всю его жизнь достаточно людей уже и так отобрали у него слишком многое, а Жан не мог позволить отобрать им еще и это. И так он вышел на свет. И Джереми был прямо здесь, рядом с ним, ведя его к этому свету. — Вовсе нет. Она тебе идет, — наконец произнес Жан и медленно выдохнул, когда Джереми потянул его вниз, сокращая расстояние между их лицами. Их носы легонько коснулись друг друга, дыхание слилось воедино. Жан отпустил контроль, позволив вести себя; позволил себе утонуть в обжигающем тепле тела Джереми, позволил рукам блуждать от резких очертаний его ребер к плавным изгибам его спины. Образ Джереми, казалось, был выжжен в памяти Жана навсегда. Жан коснулся его губ поцелуем, медленным и наполненным не высказанной вслух нежностью. Джереми ответил без промедления: его пальцы скользнули вверх по его спине, притягивая Жана ближе и тихо простонав, когда тот прикусил его нижнюю губу — непроизвольный звук, который заставил тепло скрутиться узлом внизу живота Жана. Его хватка усилилась, пальцы сжали мускулистую спину Джереми, прежде чем скользнуть вниз, предпочтя прикосновение к коже ткани джерси. Жан слегка отстранился, и на его лице промелькнуло беспокойство. — Прости, — пробормотал он тихо. Взгляд Джереми потемнел, его зрачки расширились, а губы приобрели пунцовый оттенок. Его руки переместились ниже, крепко прижавшись к лопаткам Жана и прижимая того ближе к себе. — Все в порядке, — тихо произнес Джереми в ответ. Его голос звучал уверенно, а тело было мягким и податливым под тяжестью веса Жана. Его взгляд на мгновение задержался на губах Жана. — Сделай так еще раз. Сердце Жана вновь сделало кульбит — это чувство все еще казалось чем-то невероятным. Его новая реальность, осознание того, что Джереми этого хочет — что он хочет именно его. Он решил ничего не говорить в ответ. Вместо каких-либо слов он прижался губами к пульсирующей жилке на шее Джереми, чувствуя, как чужое сердце отбивает ритм под его губами, чувствуя, как крепко сжимают его спину руки Джереми, удерживая Жана на одном месте. Джереми откинул голову, предлагая себя, и Жан принял это приглашение. Зубы слегка царапнули кожу, а затем теплый язык осторожно успокоил ее своим прикосновением, стараясь не оставить следа, но одновременно с этим до дрожи желая этого. Жан осыпал поцелуями его шею до тех пор, пока не добрался до воротника джерси, а затем поцелуями вновь поднялся к губам, на этот раз целуя их с бóльшим желанием, в то время как его руки все еще касались теплой кожи, запоминая каждый ее сантиметр. Это все принадлежало ему. Джереми издал невнятный звук в знак протеста, когда Жан отстранился — что-то короткое и капризное, нечаянно вырвавшееся у него из горла. Его пальцы вцепились в петли льняных брюк Жана, безмолвно умоляя остаться. Жан лишь фыркнул, тихо рассмеявшись, а после наклонился, чтобы разжать пальцы Джереми — но лишь слегка. В следующий миг он позволил своей рубашке соскользнуть через голову, отбрасывая ту в сторону. Джереми моргнул, осматривая его сквозь полуприкрытые веки — взгляд был медленным и тягучим, а выражение лица на мгновение стало непроницаемым, прежде чем его руки нашли пуговицу на брюках Жана, расстегивая ту с привычной для него легкостью. У Жана перехватило дыхание: пульс снова подскочил, и дело было не только конкретно в этом действии. Это был Джереми. Все это. То, как Джереми подался вперед, все ближе и ближе придвигаясь к краю кровати. То, как он смотрел на Жана снизу вверх из-под густых ресниц — совершенно открытый и уязвимый, совершенно его. Жан поднял руки, пропуская сквозь золотистые кудри Джереми собственные пальцы, ощущая самыми их кончиками контраст между структурой окрашенных светлых волос и темных, нетронутых краской, корней. Его ногти легонько царапнули кожу чужой головы, и Джереми буквально растаял, издав тихое, довольное мычание и подавшись навстречу этому прикосновению. Хватка Жана слегка усилилась, когда он осторожно потянул его на себя — ровно настолько, чтобы Джереми откинул голову назад, ровно настолько, чтобы снова заставить его посмотреть на себя. Его губы были приоткрыты, дыхание ровное, но полное немого ожидания. Его глаза следили за каждым движением Жана, когда его руки скользнули ниже, а пальцы пробежали по шее, затем спустившись к горлу. Жан почувствовал, как Джереми сглотнул под его ладонью, мягкую, теплую податливость кожи под его прикосновением. Его большой палец очертил линию челюсти Джереми, а после нежно скользнул по его нижней губе. Джереми медленно моргнул, и Жан засмотрелся на его длинные ресницы, едва коснувшиеся щек, но ровно до того момента, как кончик языка Джереми внезапно не дотронулся до большого пальца Жана. Он резко выдохнул, словно слишком долго находился под водой и наконец вынырнул на поверхность. Жар волной разлился по позвоночнику, свернувшись узлом в самой нижней его части и пронзая каждый его нерв, каждую клеточку его сознания. Губы Джереми слегка дрогнули в почти что дразнящей улыбке. Однако он молчал. Он просто замер, наблюдая за тем, как Жан изучает его взглядом серых глаз. Жан медленно выдохнул, пытаясь вернуть себе самообладание. Он чуть сильнее надавил большим пальцем, чувствуя нежное тепло губ Джереми, влажное скольжение его языка, и тот вдруг сомкнул губы вокруг его пальца — его взгляд встретил взгляд Жана, абсолютно немигающий, и его дыхание сбилось снова. Брюки стали для него невыносимо тесными, когда Джереми мягко втянул его палец в рот, языком лаская самую подушечку, неторопливо, но жадно, и разум Жана в этот момент словно перегорел. На целую минуту он забыл обо всем на свете — забыл, где они находились, чем они занимались, — потому что все, о чем он мог думать сейчас, это номер в отеле, в котором они были пару недель тому назад, и о Джереми, деловито заявляющем: «Я хорошо работаю ртом», и доказывающим это прямо сейчас. Лишь когда это ощущение стало почти что невыносимым, Жан наконец отдернул руку, и его большой палец выскользнул с тихим, влажным чпоком, нарушившим тишину между ними. Руки Джереми снова задвигались, скользя по спине Жана; пальцы очерчивали знакомые находящиеся на ней шрамы. К нынешнему моменту он выучил их наизусть, исследуя, словно карту, снова и снова — не с жалостью, а с чем-то непоколебимым, с чем-то настоящим. Затем это были его губы. Поцелуй, приземлившийся на живот Жана, — мягкий и теплый, — и едва ощутимое прикосновение языка, прежде чем тот переместился на другой участок кожи. Жан судорожно втянул воздух, его пальцы непроизвольно дернули ткань этой чертовой джерси. Руки Джереми обхватили его бедра, удерживая на месте, в то время как его губы продолжали свой медленный, неторопливый путь по коже Жана, оставляя за собой обжигающий след. Жан на секунду напрягся, разрываясь между желанием отстраниться и непреодолимой потребностью остаться. Позволить продолжить. И тут Джереми поднял на него взгляд, прошептав одно-единственное: — Жан. Жан выдохнул; имя, сорвавшееся зовом с чужих губ, прозвучало как мольба и как обещание одновременно. Он протянул руку, убирая вьющиеся пряди со лба Джереми — его ответ был дан самым простым способом из всех, которые он знал. Он остался. Его пальцы очерчивали его лоб, форму его бровей, его нос и гладкую кожу под глазами, изучали теплую кожу под пальцами. Это прикосновение было похоже на перышко, но все же достаточно ощутимое для того, чтобы Джереми закрыл глаза и прижался к нему, а его дыхание снова обожгло живот Жана. Пальцы Жана наконец снова нашли губы Джереми, очерчивая изгиб дуги Купидона и надавливая на пухлую нижнюю губу, пока не взяли Джереми за подбородок. — Посмотри на меня, — попросил он тихо, и Джереми послушался, глядя на него сквозь полуприкрытые веки карих глаз. Под этим взглядом по спине Жана пробежала заметная дрожь — знакомое выражение, полное удовольствия, пока Джереми ожидал продолжения. Его капитан был хорош в том, что касалось умения ждать, но Жан не собирался заставлять его ждать долго. Единственным прогрессом, которого они достигли на данный момент, была рубашка Жана, валяющаяся на полу, и его расстегнутые брюки — и тогда раннее нетерпение Жана увидеть Джереми в одной лишь джерси вернулось в полную силу, потому что Джереми был здесь, в его руках, под его прикосновениями, отдавая ему все, что способен был дать. Это было настолько хорошо, насколько в принципе было возможно. — Ложись, — тихо проговорил Жан, и тот кивнул, откинувшись на кровати и устроившись на подушках с абсолютным доверием. Несмотря на свое нетерпение, Жан не мог не уделить время тому, чтобы снова просто посмотреть на него, потому что Джереми был чертовски красивым мужчиной. Он был красивым всегда. Однако сейчас, вот такой, — с раскрасневшимися щеками, с джерси, задравшейся ровно настолько, чтобы обнажить четкие изгибы его бедер, — он был просто потрясающим. Жан подался вперед, и его руки скользнули по бокам и контурам тела Джереми, прежде чем опуститься ниже, кончиками пальцев касаясь теплой кожи его обнаженного торса. Джереми тихо выдохнул. Его глаза прикрылись от прикосновения, и какое-то время Жан просто наблюдал за ним, запоминая и подмечая, как реагировало его тело, как даже малейшее движение заставляло того себя чувствовать. И затем, осторожно, он перешел к пуговице на брюках Джереми, которую пальцы расстегнули с уже привычной легкостью. Руки Джереми раскинулись по бокам; слегка приподняв бедра в безмолвном понимании, он смущенно улыбнулся, услышав, как дыхание Жана сбилось, когда Джереми дал ему разрешение продолжать. Медленно Жан потянул джинсовую ткань вниз, обтянув ей сильные бедра и осторожно стащив ту с икр, прежде чем наконец бросить ее на пол. Его руки снова нашли ноги Джереми, теплые и крепкие под его прикосновением, и пальцы провели дорожку от колена к бедру. Джереми слегка напрягся — маленькое, скорее инстинктивное действие, которое незамедлительно пронзило грудь Жана чем-то острым. Ладонь Жана прижалась к возбуждению Джереми сквозь тонкую ткань его белья, и он наблюдал, как дыхание Джереми прерывается, а румянец на его щеках становится еще ярче. Он сделал так еще раз, медленно и неторопливо, наслаждаясь тем, как Джереми вздрагивает под его прикосновением, а его спина выгибается ровно настолько, чтобы получить больше контакта, и теперь его дыхание стало куда более частым. Карие глаза резко распахнулись, темные и горящие, и в ту же секунду встретились с глазами Жана. Он опустился ниже, устраиваясь удобнее между ног Джереми; его руки скользили по сильным бедрам, осыпая поцелуями нежную кожу чуть выше колена, прежде чем двинуться вверх. Он не спешил, изучая каждый дюйм его тела губами: изгиб бедра Джереми, углубление мышц вдоль нижней части живота. Каждое прикосновение было выверенным, дразнящим, тщательно избегающим жара в самом центре тела Джереми, хотя он чувствовал, как тот пульсирует, прижимаясь к его челюсти. Он почувствовал, как пальцы Джереми вплелись в его волосы — мягко, едва ощутимо потянув за них, одновременно удерживая и ища для себя опору. Жан позволил себе задержаться, оставив еще один поцелуй чуть выше талии, прежде чем, наконец, обхватить губами член Джереми сквозь ткань. Реакция была мгновенной. Дыхание Джереми стало прерывистым, его бедра слегка дернулись, и по всему телу пробежала дрожь, когда его пальцы крепко вцепились в волосы Жана. Из груди Жана вырвался урчащий звук, стоило ему прижаться к Джереми сильнее, и этот звук, полный удовольствия и собственничества, эхом отдавался в воздухе между ними. Ему нравилось это. Нравилось наблюдать за тем, как Джереми теряет контроль над собой, находясь под ним, нравилось знать, что именно он — причина дрожи в конечностях Джереми и его сбивчивого дыхания. Жан провел языком по очертаниям члена Джереми, медленно и дразняще, чувствуя, как тепло его кожи проникает сквозь ткань. Джереми заерзал под ним, вцепившись в волосы Жана крепко, но осторожно, словно не зная, что хочет сделать больше — притянуть его ближе или наоборот оттолкнуть от себя. Жан едва ощутимо выдохнул, и теплое дыхание коснулось влажной ткани. Джереми вздрогнул. И тогда Жан решил, что хочет услышать больше. Он уткнулся в нежную кожу внутренней стороны бедра Джереми, позволяя носу почувствовать его жар, прежде чем вернуться туда, где член Джереми пульсировал, практически прижавшись к его губам. Он провел языком по ткани, медленно и размеренно, в то же время крепко обхватив руками бедра Джереми, чтобы удержать его на месте. Он обожал это. Этот момент, это пространство, принадлежащее только им двоим, вкус Джереми на его языке, его тепло под его руками, мелкие мурашки, пробегающие по этому загорелому телу. Идеально. Джереми целиком и полностью состоял из острых углов и мягкой кожи, сильный и открытый во всех смыслах этого слова. Жан оставил еще один поцелуй на ткани, прежде чем слегка выпрямиться в спине, а после его пальцы зацепились за пояс нижнего белья Джереми. Он поднял взгляд, ожидая не то реакции, не то разрешения — потому что знал, что будет готов ждать даже вечность, если Джереми того захочет. Но Джереми лишь подался бедрами навстречу, буквально предлагая, вверяя себя в его руки так, что Жан едва не потерял сознание от всепоглощающей нежности и возбуждения, клубком свернувшихся глубоко в его груди. Он наконец стянул белье вниз, спуская его по длинным, загорелым ногам, и наблюдая, как член Джереми красиво изгибается, прижавшись к его животу. Спустя секунду он бросил последнюю преграду на пол, ни на секунду не отрывая взгляда от Джереми. Джереми уже выглядел разбитым — его полуприкрытые глаза горели желанием, потемнев в моменте, а и без того неровное дыхание сбивчиво прорывалось сквозь приоткрытые губы. Румянец, покрывающий его лицо, теперь окрасил и его шею, исчезая под фирменной джерси Троянцев и наверняка доходя до закрытой тканью груди. Жан тяжело сглотнул. Его собственная эрекция создавала некомфортное давление в районе ширинки, но он едва ли уделял этому внимание, будучи слишком увлеченным происходящим: Джереми, тем, как его тело так легко и непринужденно откликалось на самого Жана. Джереми моргнул, глядя на него ошеломленно; его пальцы то и дело слегка подрагивали, сжимая простыни. «Он прекрасен», подумал Жан, резко выдохнув, и в очередной раз провел руками по бедрам Джереми, наслаждаясь видом, открывшимся перед ним. —Tu es magnifique, — пробормотал Жан тихо и с нескрываемым благоговением в голосе. У Джереми перехватило дыхание, и Жан в ту же секунду для себя решил, что не перестанет доказывать ему это, пока был жив. Он отстранился ровно настолько, чтобы дотянуться до прикроватной тумбочки, и его пальцы задели кожу Джереми — мягкие, мимолетные касания, которые поддерживали их друг с другом связь. Он чувствовал, как дыхание Джереми снова и снова прерывается от малейшего прикосновения кожи к коже, как тепло его тела проникает в кончики пальцев Жана, словно медленно разгорающийся огонь Найдя флакон смазки, Жан наконец позволил себе раздеться. Он одним движением спустил брюки вместе с бельм, спешно сбрасывая последние клочки ткани, разделявшие их, и позволил им присоединиться к куче ранее сброшенной одежды на полу. Воздух, окутывающий его кожу, казался наэлектризованным, но не настолько, как взгляд Джереми, которым тот сейчас пожирал его. Жан не стал тянуть время, вновь заняв свое место между ног Джереми, и жар их тел снова слился воедино. В следующее мгновение он позволил бутылке со смазкой упасть рядом с ними, на мгновение забытой в пользу чего-то более важного. Губ Джереми. Жан поцеловал его глубоко, нетерпеливо, наклонив голову так, чтобы в полной мере ощутить его вкус. Горький кофе все еще оставался на языке Джереми, смешиваясь со сладостью клубничного пирожного, и, боже, Жан определенно хотел утонуть в этом. Их тела плотно прижались друг к другу, — так, чтобы кожа к коже, — и когда их твердые члены коснулись друг друга, ощущения от этого контакта пронзили Жана, словно молния, заставляя простонать в поцелуй одновременно с Джереми. Они задыхались, они были голодны. Руки Джереми инстинктивно нашли его, притягивая ближе, а пальцы прошлись по спине Жана, словно он пытался заново изучить и запомнить каждый его дюйм. Затем он едва ощутимо двинулся, слегка наклонив бедра и прижавшись к Жану медленным, скорее инстинктивным толчком. С губ Джереми сорвался тихий, прерывистый всхлип, который тут же был проглочен ртом Жана. Жан, в свою очередь, содрогнулся, проникнувшись этим до самых костей, а после подумал — уже не в первый раз, — что ему никогда не будет достаточно этого. Никогда не будет достаточно Джереми. Он прижался губами к губам Джереми, и их дыхание смешалось, когда он прошептал: — Не существует такого места, где я предпочел бы быть больше, чем здесь. Джереми тихо выдохнул. Его пальцы напряглись на спине Жана, держась за нее так, словно он никогда не хотел его отпускать. Жан спустился ниже, слегка прикусив линию челюсти Джереми — ровно настолько, чтобы почувствовать напряжение в его теле, чтобы заставить его задрожать под собой. Джереми наклонил голову в безмолвном приглашении, обнажая больше кожи, предоставляя Жану весь доступ, которого тот желал. И Жан принял это приглашение: его рот скользнул вниз по крепкой шее Джереми, в то время как его язык очертил горячий путь по пульсу, прежде чем оставить засос на его плече. — Никто кроме тебя не имеет значения (тоже сноску добавлю, there is no one else but you), — прошептал Жан в его кожу, и, несмотря на то, что слова были едва слышны, они были наполнены глубоким смыслом. Джереми издал звук, короткий и отчаянный, от которого по спине Жана пробежала дрожь. Он поменял положение, поддерживая опору для себя одной рукой, в то время как другая скользнула между их телами, обхватывая оба их члена — и в тот момент, когда он коснулся их вместе, все тело Джереми моментально напряглось под Жаном; его пальцы впились в его спину с новой силой, а ногти ощутимо царапнули кожу. Поначалу он двигал рукой неспешно, крепко обхватив кулаком оба их возбуждения и чувствуя каждую судорогу, проходящую сквозь мышцы Джереми; каждую пульсацию, каждый резкий выдох, срывающийся с его губ. Он покрывал поцелуями каждый сантиметр тела Джереми, не прикрытый майкой: его челюсть, шею, ключицу, не в силах остановиться или хотя бы замедлить самого себя. — Жан, пожалуйста, — прохрипел Джереми, крепко зажмурившись и усилив хватку на его спине. Сердце Жана пропустило удар, и он почувствовал, как его собственное дыхание сбилось. Он поднял голову и посмотрел на раскрасневшееся лицо Джереми — на его приоткрытые губы, на то, как он выглядел совершенно разбитым просто от прикосновений Жана. — Все, что угодно, — пообещал Жан и наклонился, чтобы украсть еще один поцелуй, глубокий и всепоглощающий. Целуя его так, пока у них обоих не закончится кислород; пока все вокруг них не исчезнет, перестав иметь какое-либо значение. Когда Жан прервал поцелуй, отстранившись от него, он отклонился назад, едва заметно выпрямляя спину. Отсутствие контакта тут же заставило Джереми издать тихий, разочарованный звук, зародившийся где-то в глубине его горла — и Жан не мог не улыбнуться ему. Джереми терпеливо относился ко многим вещам. К жизни, к дружбе, к тому, как он заботился о людях — всегда открытый и искренний, всегда отдающий все, что он в принципе мог дать. Но здесь и сейчас, с Жаном, он брал. Он требовал. И это согревало Жана до самых костей, потому что Джереми действительно заслуживал этого; он заслуживал добиваться того, чего хотел, и заслуживал, чтобы его так же яростно добивались в ответ. И Жан имел в виду каждое сказанное им слово. Он безоговорочно даст все, о чем бы Джереми его не попросил. Потому что это был именно он. Именно Джереми. Его путеводная звезда. Человек, который привел его домой теми способами, которых Жан совершенно не ожидал; способами, на которые он никогда не смел даже надеяться. Джереми дал ему место, где он мог наконец принадлежать самому себе, руку, за которой можно было потянуться в те моменты, когда Жан не был уверен, что у него осталось что-то, кроме боли. Джереми, с его теплыми карими глазами, его легкой улыбкой, его неустанной добротой. Джереми, который когда-то посмотрел на Жана и увидел нечто, что стоило сохранить. Ради этого человека Жан был готов на все. Начиная с этого. Он потянулся к одной из ног Джереми, осторожно двигая ее и сгибая в колене, чтобы раскрыть его, дать Жану больше его самого — и Джереми позволил ему сделать это, наблюдая за происходящим с неровным дыханием и сквозь полуприкрытые глаза. Жан потянулся за лубрикантом, лежащим рядом с ними, а после выдавил щедрое количество смазки на ладонь, растирая ее между пальцами, чтобы согреть, прежде чем снова опустить руку вниз. Он нежно поцеловал внутреннюю сторону бедра согнутой ноги Джереми, и его губы ненадолго задержались на горячей коже, прежде чем его скользкие пальцы нашли дорогу к месту ниже. Медленными движениями он дразнил нежную кожу вокруг отверстия Джереми, массируя чувствительную мышцу с максимальной осторожностью. Его глаза ни на секунду не отрывались от лица Джереми, наблюдая, запоминая каждое движение, каждую вспышку удовольствия, отображающуюся на нем. Джереми издал тихий, довольный звук, и его дыхание на одно короткое мгновение задержалось. Воодушевленный его реакцией, Жан надавил на кольцо мышц, в следующую секунду вводя один палец внутрь, проверяя, сгибая запястье ровно настолько, чтобы почувствовать, как тело Джереми откликается на его действия. — Ох, — вздохнул он резко, в то время как его бедра инстинктивно двинулись навстречу прикосновению Жана. Жан почувствовал, как этот звук прокатился по грудной клетке Джереми, как он буквально растаял на кровати, а напряжение уступило место чему-то более похожему на расслабление, и тогда он, удовлетворенный этим, оставил еще один поцелуй на его бедре, двигая пальцем внутрь и наружу с медленной, методичной точностью, и растягивая его с таким же осторожным терпением. Пальцы Джереми вцепились в простыни. Его губа была прикушена зубами, когда он покачивался навстречу руке Жана, стремясь получить большее давление внутри себя. — Еще, — пробормотал Джереми: его голос дрожал от пронизывающего его желания, а карие глаза были тяжелыми и темными. Жан выдохнул, почувствовав, как что-то глубоко в его груди сжалось от того, как именно Джереми просил, от безоговорочного доверия в его голосе. — Все, что захочешь, — пообещал Жан, проталкивая второй палец внутрь и поворачивая его ровно настолько, чтобы надавить на его простату. Он улыбнулся, замечая, как Джереми ахнул, а его тело в то же мгновение отреагировало на это действие — его бедра подались вверх навстречу прикосновению Жана, а дыхание распалось на смесь беспомощных и сумбурных звуков. Жану нравилось это — видеть Джереми вот таким, развязным и жаждущим. Своим. И он собирался дать ему все. Жан двигал пальцами внутри Джереми, задавая ровный темп и наблюдая за каждым проблеском удовольствия на его лице, за каждым срывающимся с его губ вздохом. Их тела буквально отражали друг друга: оба раскрасневшиеся и изнывающие от возбуждения, члены в одинаковой мере сочились смазкой, прижавшись к напряженным животам. Джереми так сильно ерзал, что его джерси задралась, бесформенным куском ткани обернувшись вокруг его тела и обнажая большую его часть. Жан с трудом сглотнул. Прекрасен, подумал он про себя. Если бы существовало хоть одно воспоминание, которое он мог бы вырезать на своих костях, выжечь в самой своей душе, то это было бы именно оно. Джереми, распаленный и открытый под ним; его путеводная звезда, сияющая так ярко, что Жан не понимал, как раньше он вообще мог без нее выживать. Вдруг Джереми заскулил — высокий, требующий звук, от которого по телу Жана пробежала дрожь, — когда он наконец вытащил свои пальцы. Жан тихим шепотом успокоил его, оставив последний поцелуй на внутренней стороне его бедра, прежде чем опуститься ниже. Он поцеловал горячую головку члена Джереми на самом ее конце, ощущая скользкую каплю предэякулята на своем языке. Джереми резко втянул воздух, когда Жан провел языком по вене на нижней его части, медленно очерчивая ее только для того, чтобы снова услышать этот звук — этот срывающийся, надломленный и едва слышный стон Джереми, который Жан хотел запомнить навсегда. Он еще раз провел языком по головке, уделяя особое внимание уретре, прежде чем отстраниться окончательно. Джереми издал протестующий звук, но Жан лишь потянулся за смазкой, ловкими движениями щедро смазывая уже себя. Его собственное дыхание теперь стало абсолютно неровным, его собственная потребность — острой и требовательной, но это — все это — имело значение в первую очередь именно для Джереми. — Встань в коленно-локтевую для меня, — попросил Жан. Его голос был тихим, но уверенным, в то время как его рука лениво ласкала его собственный член, пока он наблюдал за Джереми сквозь полуприкрытые веки. Джереми кивнул, немного дрожа и все еще переводя собственное дыхание. — Ты невероятен, — прошептал Жан, помогая Джереми развернуться и аккуратно ставя его в нужное положение. Он потянулся за подушкой, подкладывая ее под бедра Джереми, чтобы обеспечить ему больше опоры. Затем, целенаправленными и расчетливыми движениями, он поправил джерси так, чтобы та оказалась в точности на изгибе ягодиц Джереми, а его фамилия и номер все еще были видны на его спине. Жан позволил своим рукам свободно блуждать вдоль позвоночника Джереми, чувствуя тепло его кожи сквозь ткань, прежде чем проскользнуть под нее, пока пальцы очерчивали знакомые линии. Он ладонью проследовал по изгибу его поясницы, едва касаясь рельефа мышц, прежде чем убрать руку и снова обхватить себя. Упершись коленом в матрас, он устроился позади Джереми, направляя свой член так, чтобы тот дразняще касался его кожи. Джереми застонал и издал тихий выдох. Жан повторил это действие еще раз, прижимаясь к его ободку мышц, пока Джереми нетерпеливо подавался ему навстречу, и предвкушение в воздухе свернулось между ними тугим узлом. А затем, медленно, и осторожно, он наконец толкнулся вперед. Тугой, обжигающий жар окружил его, посылая огонь по позвоночнику Жана и заставляя его дыхание прерываться. Джереми выгнулся под ним — дрожащие пальцы с новой силой вцепились в простыни, его тело на мгновение напряглось, но уже спустя пару секунд охотно расслабилось, принимая Жана в себя глубже. Жан шумно выдохнул, едва удерживая над собой контроль. Его руки сжали бедра Джереми, когда он погрузился во все, что Джереми предлагал. Он никогда не перестанет хотеть этого. Хотеть его. Жан вошел полностью, вздрогнув, когда по ощущениям достиг предела, и его лоб на несколько мгновений опустился на спину Джереми, прижавшись к ней. Его пальцы сильнее стиснули его бедра, пока он мысленно заставлял себя подождать. Джереми ощущался слишком хорошо, слишком тепло, просто слишком. Секунды тянулись, их учащенное дыхание наполняло пространство между ними. Затем Джереми двинулся первым: его тело подалось назад, навстречу Жану, пробуя и ища большего. Жан зашипел от этого ощущения. Его ногти рефлекторно впились в загорелую кожу, и этого было достаточно, чтобы он сдался. Он двигался, следуя осторожному ритму, заданному Джереми: сначала медленно, выходя ровно настолько, чтобы снова погрузиться, чувствуя каждый его дюйм, наслаждаясь тем, как Джереми задыхался, как он покачивался при каждом толчке. Затем Жан увеличил темп, толкаясь глубже, сильнее, преследуя нечто, что, как он знал, он мог дать Джереми. И когда он нашел это — когда он попал в эту самую идеальную точку — Джереми сжался вокруг него так сильно, что Жан увидел звезды. Он застонал, и его хватка усилилась, когда он сделал это снова. И снова. И снова. Джереми ахнул. Его спина выгнулась, а гибкое тело задрожало от каждого неумолимого нажатия на это чувствительное место внутри него. Правая рука Жана скользнула вверх, сжав плечо Джереми, притягивая его назад с каждым толчком — удерживая его именно так, как Жан в нем нуждался. Их тела двигались вместе; бедра Жана резко подавались вперед жадно, ненасытно, а звук соприкасающейся кожи наполнял комнату безостановочно. Джереми застонал под ним, разрушенный под натиском ощущений и жаждущий большего, и Жан, почувствовав это — почувствовав его, почувствовав все — без сомнений в очередной раз осознал, что это был его дом. Взгляд Жана застыл на его номере, смело вышитом на спине Джереми — ткань сдвигалась с нее с каждым глубоким движением его собственных бедер. Это было гипнотически: вышитые буквы двигались с каждым толчком, словно отмечая каждую секунду удовольствия между ними. Звуки, наполняющие комнату — стоны Джереми, его собственное прерывистое дыхание — давили на кожу Жана, проникая в его кости, обескураживая в лучшем смысле этого слова. И тут его имя, слетающее с губ Джереми, словно мольба, словно молитва, начало повторяться беспрерывно, снова и снова. Грудь Жана сжалась. В который раз с момента встречи с Джереми он осознал, как много это значит, насколько глубоки его чувства на самом деле. Эмоции нахлынули, слишком много, слишком быстро, смешиваясь с жаром, разливающимся по его телу. В горле пересохло, глаза горели, но он позволил этому поглотить его, моргая от головокружительной интенсивности происходящего. Быть желанным. — Кончай, — прохрипел Жан, его голос приобрел непривычную густоту, а на последних нотах звучал ниже и грубее обычного. Джереми понадобилось всего несколько секунд, чтобы сдаться, потерявшись в дымке этого безумия, однако затем он все же повиновался — осторожно меняя позу, теперь он опирался на локоть одной руки, чтобы удерживать себя в одном положении, а его спина изогнулась под более выраженным углом. Это положение дало Жану еще больше доступа, и он воспользовался этим, сжимая таз Джереми сильнее и толкаясь глубже, запоминая каждый звук, который издавал Джереми под ним. Стоны Джереми стали еще громче, когда его свободная рука скользнула между его собственных бедер, обхватив себя там, где он давно нуждался в этом больше всего. Жану не нужно было видеть, чтобы знать; он уже видел ранее, как Джереми удовлетворяет себя в погоне за удовольствием, запечатлев каждое его движение в памяти. Он знал, как Джереми начнет с того, что сначала подразнит головку, круговыми движениями обводя чувствительную кожу большим пальцем и заставляя самого себя задыхаться; его дыхание станет прерывистым, и только тогда он начнет двигать рукой правильно, лаская себя уверенными, натренированными руками. Жан стиснул челюсти, физически ощущая, как решимость раскаленной лавой текла по его венам. Он снова нашел простату Джереми, вбиваясь в это идеальное место с каждым резким движением бедер – полный решимости довести его до предела, окунуть его в удовольствие настолько глубокое, что оно оставит его в абсолютно разрушенном состоянии. Способом, который, он знал, без сомнений нравится Джереми. И тогда Жан наконец почувствовал, как Джереми под ним окончательно теряет над собой контроль — громкий, сорванный звук слегка приглушался матрасом, а его тело дрожало от силы происходящего. То, как Джереми дрожал в его руках, послало последнюю искру жара, разрывающую тело Жана, воспламеняя каждый нерв, каждый сантиметр его натянутых до предела мышц. Удовольствие обрушилось на него, словно огонь, пожирающий сухие листья, заставляя его задыхаться; все его тело сковало напряжением, прежде чем то сменилось волнами облегчения. На протяжении нескольких долгих мгновений он совершенно не мог дышать. Казалось, будто он все это время был под водой и только сейчас вынырнул на поверхность, все еще сбитый с толку обилием кислорода и выдержкой собственных легких. Жан прерывисто выдохнул, ослабляя хватку на плече Джереми. Его пальцы рассеянно скользнули по влажной от пота коже, коснувшись затылка Джереми и цепляясь за ткань джерси, все еще прилипшей к его спине. Спустя несколько секунд медленно, осторожно, Жан все же выскользнул из него. Сжавшись вокруг пустоты, Джереми издал тихий, скулящий звук от потери привычного ощущения наполненности, и слегка поерзал на матрасе. Взгляд Жана задержался на нем, впитывая каждую деталь: покрасневшая кожа, влажные пряди волос, красиво вьющиеся на висках. Затем его глаза опустились ниже, туда, где его сперма белесыми каплями уже начинала вытекать из обмякшего тела Джереми. Он протянул руку, и его большой палец провел по этому беспорядку, едва касаясь чувствительного ободка мышц. В ответ на его действие Джереми заскулил, — еще один тихий звук, свидетельствующий о том, насколько перевозбужденным он сейчас был, — и вздрогнул от прикосновения. Это заставило Жана улыбнуться. Тихо и с уже привычной заботой он потянулся за подушкой, лежавшей под бедрами Джереми, и убрал ее, позволяя тому устроиться удобнее на кровати. Затем, наконец, Жан позволил себе рухнуть рядом с ним, все еще чувствуя, как остаточные ощущения короткими судорогами проходятся по его конечностям. Голова Джереми склонилась набок, повернувшись лицом к нему — его глаза все еще были закрыты, а тело излучало тепло и блестело от пота. Жан, не задумываясь, потянулся к нему в ответ: его пальцы скользнули сквозь влажные локоны, и ногти слегка оцарапали его кожу головы. Джереми в свою очередь промычал, издав довольный, протяжный звук, а после все же медленно открыл глаза. Карие глаза, затуманенные усталостью и абсолютным удовлетворением, встретились с такими же затуманенными серыми глазами Жана. Когда Джереми пошевелился, одна его рука вынырнула из-под его груди и поднялась между их телами. Его пальцы замерли всего в нескольких сантиметрах от пальцев Жана, и когда Жан посмотрел вниз, он увидел скользкий блеск спермы, покрывающей кончики пальцев Джереми. Рука Жана медленно прошлась вдоль спины Джереми к его пояснице, проскальзывая под джерси и чувствуя его неистовое тепло, прежде чем вновь подняться выше. Он вопросительно изогнул бровь. Джереми, недолго думая, без какого-либо смущения поднял пальцы выше, делая безмолвное предложение, и губы Жана приоткрылись в понимании. Приглашение. И Джереми принял его. Он сократил расстояние между своей рукой и приоткрытым в готовности ртом Жана, и Жан мягко обхватил фаланги губами, очищая их от семени, пока язык с неторопливым намерением скользил вокруг пальцев Джереми. Спустя пару мгновений Джереми все же изменил положение руки, смотря на него сквозь полуприкрытые веки и с едва заметной улыбкой, играющей в уголках его губ, позволяя Жану убрать все до последней капли и наблюдая за тем, как Жан не торопясь занимается своим делом, в то время как его язык медленно скользил по его коже, смакуя его вкус. Жан просто улыбнулся в ответ, всецело и абсолютно удовлетворенный. Когда на его пальцах ничего не осталось, большой палец Джереми коснулся нижней губы Жана, мягко надавливая на нее, прежде чем скользнуть по изгибу его щеки в нежной, осторожной ласке — Жан лишь слегка наклонил голову, и его губы приоткрылись ровно настолько, чтобы поцеловать ладонь Джереми, прежде чем тот отстранился. Джереми едва успел окончательно убрать руку, как Жан нагнал его вновь, захватив его губы в еще одном поцелуе, глубоком и продолжительном, полным чего-то, для чего ни у одного из них не было слов. Он тихо выдохнул в его губы, без остатка растворяясь в тепле этого поцелуя, прежде чем они наконец оторвались друг от друга. Голос Жана был тихим, огрубевшим от усталости и полученного ранее удовольствия, когда он наконец произнес: — Иди сюда. Джереми послушался без каких-либо возражений, двигаясь ближе и прижимаясь к груди Жана, и их ноги тотчас же переплелись под простынями. Жан обнял его, осторожно прижимая к себе в ответ. Его пальцы вырисовывали ленивые узоры на голой коже спины Джереми под джерси. Он услышал, как Джереми вздохнул — его дыхание согрело ключицу Жана, однако никто из них даже не пошевелился, чтобы убрать оставленный в порыве беспорядок, оба слишком довольные тем, что их тела остаются переплетенными в этом тихом моменте послесловия. Он знал, что им следовало бы сделать это, но Джереми нравилось, когда его обнимают после процесса, а Жану нравилось давать Джереми то, чего он хотел. Джереми оставил мягкие поцелуи на его ключице, перешедшие на основание его шеи; теплые губы касались влажной от пота кожи. Жан нашел в себе силы лишь на один вздох, издав тихий звук поощрения и почти немого удовлетворения. — Ты потрясающий, — пробормотал Джереми между поцелуями, и его голос звучал мягко, улавливая интимность момента. Жан прижал его к себе крепче. — Тебе ли об этом говорить, — пробормотал он в ответ, но, в отличие от Джереми, его собственный голос был звучал хрипло и низко, наполненный всепоглощающей привязанностью к одному конкретному человеку. Джереми рассмеялся, легко и непринужденно, выглядя полностью умиротворенным. — Это все джерси, — пошутил он, уткнувшись носом в кожу Жана. — Это все ты, — ответил Жан, совершенно не колеблясь. Потому что это действительно было так. Это был Джереми. Его собственный рай, его собственная путеводная звезда. Мысль об этом — о масштабности этого чувства — была ошеломляющей. Что все это и правда существовало между ними двумя. Что кто-то может говорить с ним таким мягким голосом, что кто-то может хотеть его так сильно, так же сильно, как Жан хотел его. На уме было так много вещей, которые Жан хотел сказать, но в английском языке попросту не существовало подходящих слов, которые могли бы выразить то, что он чувствовал, в полной мере. Невозможно вместить глубину этого чувства, эту любовь в язык, который никогда не будет казаться таким же реальным, как тот, который его душа признавала родным домом. Он наклонил голову, прижимаясь губами к влажным кудрям Джереми, и, задержавшись в этом положении на мгновение, прошептал единственную правду, которая имела значение. — Mon cœur. — Je t’adore.