Слышать и слушать

После дописывания всей бесконечной кучи бумаг Рита, попутно зевая, едет домой. Не к себе домой, где она последний раз была наверное недели три назад, а к Вале. Их отношения развивались медленно и спокойно, без спешки, и за год они успели узнать друг друга лучше, чем за прошлые десяток лет дружбы и работы в одной организации. Рита к Вале относилась с нежностью и бережностью, которой она и заслуживала. Не то что её бывший муж… Валечка была очень разной. В один момент почти застенчивой в любовных ласках, а в другой перехватывающая инициативу и удерживающая её на весь остаток времени. С ней никогда не было скучно, но между тем было отчего-то так спокойно, как будто они абсолютно уравновешивали друг друга, сходясь, точно два кусочка одной картины. У Риты никогда ещё не было таких адекватных и доверительных отношений ни с кем. А с Валей она чувствовала себя собой, но при этом принимаемой, любимой и оберегаемой. Никогда в их взаимоотношениях не было такого недопонимания, чтобы это можно было счесть камнем раздора, способным разрушить всё. До этого дня. Заливая в себя бог знает какую кружку кофе, Рита заходит в подъезд, мысленно уже обнимая Валю и утыкаясь в приятно пахнущие блондинистые волосы. Оказываясь в тепле и в безопасности. Но дверной звонок игнорируется, а открыть двери приходится своим ключом. Три часа дня, в конце концов. У Вали отпуск. Может ушла куда, в магазин, в кафе, просто прогуляться. Это вызвало нотку печали у Риты, но она быстро перевела себя к сладкой мысли о сне за прошлые, кажется, около полутора суток в вертикальном положении. Она входит молча, ничего не говоря. Дети с отцом на море уехали, а они с Валей тут, хотя у Антоновой тоже отпуск. Так что, раз ей не открыли, вероятно, дома никого не было. Но это не совсем так. Валентина сидит за барной стойкой в кухне, пьёт чай из своей маленькой аккуратной кружки с птичками. Одетая, будто собранная на работу или ещё куда. В малиновом платье. Только разве что без обуви, просто в капронках. — Привет, — тут же здоровается Рита, — я думала тебя нет. В дверь звонила, — говорит она, наклоняясь, чтобы стянуть с себя берцы. Ответа нет. Антонова что, в наушниках? Рита, скинув верх, всё же заходит на кухню, чтобы таки достучаться до любимой женщины. — Валюш, — улыбается она, являя себя прямо перед глазами Антоновой. Ждёт, пока женщина наушники свои крошечные беспроводные снимет, улыбнётся, обнимет может. Валя смотрит сквозь неё. Нахмуренная, напряжённая. Рита тянет к ней, чтобы легко потрясти за плечо, но не успевает даже коснуться, когда её прерывает ледяной голос Антоновой. — Не трогай, — говорит она так, будто Рита ядовитая змея, не меньше. Если что в жизни Власову в последнее время могло ошарашить, то только вот это. Становится ясно, что никаких наушников на Вале нет, и звонок её, и слова она прекрасно слышала. Радужки глаз женщины изморозью покрыты, а может это уже Рите так кажется от шока. — Валь? Что случилось? — тянет она, опуская руку и больше не пытаясь коснуться. Просто смотрит и не понимает, вот в упор. Антонова не отвечает. Молчит, только под кожей желваки от стискивания зубов. Такого, на памяти Риты, не было никогда. Поведение Вали с каждой секундой все больше и больше ставит в тупик, так что от неопределённости нервничать и злиться начинает уже сама Рита. — Валь? Поговори со мной, пожалуйста. Что-то случилось? Валя впервые бросает на неё взгляд. Злой, жесткий и ужасно колючий. Рита даже в ссорах никогда такого в свою сторону не видела. — Помолчи, Власова, я пытаюсь решить, что делать, — откровенно огрызается Антонова, своими словами явно пытаясь Риту к барному стулу пригвоздить. И у неё получается. Рита смотрит на женщину, почти умоляя что-то сказать. Это же Валя. С Валей можно только нежно, заботливо, с любовью. Как общаться с ней, если она сама в этот момент напоминает разъярённую фурию, было неясно. А главное — почему? Что такого могло произойти, чтобы довести спокойную, приветливую и милую Антонову до такого состояния? — Ты…тебя кто-то обидел? — снова пытается Рита, так мягко, как только умеет. Да, плохо умеет, но прикладывает усилия. — Только если твоя тупость и необразованность, Власова, — рычит Валя, — Помолчи две минуты, чтобы я не сорвалась и не попыталась тебе голову открутить. Шансов у меня против тебя нет, сама знаешь. Это не объясняет что произошло, конечно, но даёт прямой намёк на то, что в этом замешана сама Рита. Она пытается перебрать в голове всё, но так и не может понять, за что на неё может быть так зля Валя. Ну явно же не за забытую на столе чашку? И не за не помытую вечером посуду. А все её косяки такими бытовыми штуками ограничиваются. Она своей Валюше не врёт, ничего не скрывает, и, упаси боже, никогда не изменяла и не станет. Да и вообще, Валя про её жизнь знает ну практически всё, больше чем кто-либо. Даже больше Галины Николаевны, если уж на то пошло. Так что всё, что остаётся, это ждать, глядя на Валю настороженно и тревожно. Наконец, Антонова вздыхает тяжело и длинно, и фокусирует взгляд на сидящей напротив Рите. От этого становится даже более тревожно, чем когда она просто молчала. — Я утром заехала на работу, — говорит она холодным голосом, — Забирала хирургички, перестирать и перебрать решила. С Артёмом столкнулась, он уже на работу к тому времени пришёл. Думала, за одно тебя заберу и отвезу домой. Но до тебя не дошла. Рита не совсем понимает. Она не была в курсе, что Валя приезжала. Сидела за документами в свободном кабинете, печатала и писала, собирала всё в кучу для передачи в суд. А Валя продолжает, и с каждым словом слова тяжелеют, а тон обретает злобность. — Артём рассказал о вашем деле со спицей. — Мы только его закончили, — говорит Рита, продолжая теряться в догадках. И получает очередные слова, будто пощечину: — Я не договорила. Рита решает, что лучше помолчит, пока Валя не расскажет всё и не выплеснет пар. В знак капитуляции она поднимает руки вверх и сжимает губы, достаточно показательно, чтобы было понятно, что она молчит. — Так вот, — продолжает Валентина, — мы обсудили кровотечение и тут Артём вспомнил о вашем разговоре в буфете, и спросил, почему у моей Риты такие людоедские взгляды на медицинские вопросы, — Антонова снова смотрит так, как будто мечтает ударить её. Валя никогда бы этого не сделала. Она всегда против насилия в любой форме. Однако тема беседы… — Чего? — всё же не сдерживается, и произносит она. Что ещё за «людоедские взгляды»? Что Артём сказал Вале? — Ты знаешь, я задала тот же вопрос. Артём был очень любезен, так что объяснил всё в деталях. Практически процитировал, я бы сказала, — последние слова Валя выплёвывает. Поднимается с барного стула и делает пару шагов в сторону окна. Открывает нараспашку, впуская свежий воздух в душноватую, как кажется Рите, комнату. Откуда-то в руках Антоновой оказывается уже открытая пачка сигарет и она дастаёт одну, вкладывая между губ. В пачке не хватает ещё минимум трёх сигарет, автоматически замечает Рита. Это тревожно. Валя не курила на её памяти вообще, хотя и говорила, что раньше с ней такое бывало. Если она закурила снова, это значило, что она в ужасном состоянии. Валя отворачивается, стоит спиной к Рите, выдыхает дым в открытое окно и молчит. Несмотря на усталость, Власова кое-как собирает разговор с Тукаевым и Шустовым у себя в голове. Так, сначала было про то, что одна женщина хотела сохранить беременность, вторая избавиться. Дальше что-то про статистику, про способы контрацепции. А, между этим она говорила, что нельзя убивать маленьких детей. Кажется, эта мысль была самая человеколюбивая из всех. Дальше было про оральный способ контрацепции и про то, что нужно говорить «нет». Ну…что из этого так сильно вывернуло Валю, что она пришла в состояние адского гнева. — Ты даже не понимаешь, — не разворачиваясь, зло и горько говорит Антонова, продолжая курить. Первая сигарета тлеет, и она зажигает ещё одну. Даже перерыва не делает. Табаком воняет ужасно, так что Риту даже начинает чуть подташнивать. А может, дело в тревоге из-за всего, чёрт знает. — Объяснишь? — как может спокойно и твёрдо спрашивает Власова, но на душе скребут кошки. Валя никогда не была с ней холодна до этого. Никогда так не злилась, даже если они спорили или ссорились. От нынешнего же отношения хотелось выть и плакать, хотелось упасть и смотреть щенячьими глазами, чтобы её простили. Это были какие-то наивные детские мысли, эхом мелькнувшие. В реальности же она держит себя в руках, стоит с каменным лицом и готова защищать себя, свои слова и мнение. Вот только получится ли защититься от Антоновой? Вторую сигарету Валентина выкуривает только на половину и тушит бычок об подоконник с внешней стороны. Засовывает недокуренную сигарету обратно в пачку, откладывает, и только после этого разворачивается. Поза закрытая. Руки скрещены на груди и сжаты в кулаки, ноги тоже скрещены. Валя опирается на подоконник бедром, но не садится. Выражение ярости с лица никуда не исчезло, а будто стало ещё более концентрированным. Во взгляде голубых глаз, смотревших на Риту раньше с нежностью и любовью, сейчас бесконечный лёд. И почему-то это пугает Власову до чёртиков, до холодных мурашек, бегущих по спине. Оружие, направленное на неё преступниками даже близко не стоит с тем, что с ней сейчас, от одного только взгляда любимой женщины. А ведь она даже ничего не сказала ещё. — Твои слова не процитирую, меня там не было. Но риторика твоя передана была Артёмом чётко и ясно. Оказалось, что в сраном двадцать первом веке, казалось бы, образованный человек… И не просто человек, а женщина, говорит о запрете абортов на законодательном уровне как о чём-то желанном с её точки зрения. Рита и правда это сказала. Примерно теми же фразами, причём. Но что в этом так взбесило Валю? Это не было издевательством, она и правда не понимала. — Я говорю, что против убийства детей. Он…живой. Он двигается и да, я против убийства. Что в этом привело тебя в такое…состояние? Рита говорит тихо, осторожно. Даже пытается слова подбирать, только бы не разозлить Антонову ещё сильнее. — А женщина? Женщина не живая? — рычит Антонова так, словно сейчас набросится. Вероятно, стоило всё же молчать. А впрочем, уже поздно. — Живая, разумеется. — Ты правда не понимаешь? — снова спрашивает Валя с надрывом, — Вот что это, безграмотность, просто человеческая тупость или действительно людоедство? — она качает головой и прикусывает губу. Но будто бы больше не выглядит так, будто готова накинуться и растерзать. Словно запал потух. Картинка обрисовывается как минимум странная. Валя, её милая Валечка, мягкий и эмпатичный человек, сейчас обвиняет её в людоедстве, потому что она против абортов? Для женщины, которая родила четверых детей это как будто бы было из ряда вон что-то. Да и никогда ничего подобного Валя вслух не говорила. Не то чтобы у них такие речи заходили, правда. Возможность забеременеть от их близости была нулевая, если не сказать минусовая. — У тебя четверо детей. Ты не можешь быть за аборты, за…детоубийство, по сути, — хмурится Рита, всё же произнося вслух всё, о чём думала. Валя смотрит на неё так, будто она щенка утопила только что. — Мои четверо детей, Рита, были желанными и росли любимыми. Ни одна из моих беременностей не угрожала жизнью мне. Ни один из моих детей не родился со страшными пороками развития, с хромосомными мутациями. Все скрининги во время беременности говорили о нормальном развитии плода. Ни одна беременность не стала результатом изнасилования. Мне было где жить, было что есть. У меня был муж и родители, которые готовы были помочь. У меня была работа и рождение детей нисколько не угрожало ни ей, ни моим планам на жизнь. Я хотела быть матерью, я готова была к этому, морально и физически. Это были запланированные беременности, — почти кричит на неё Валя, побуждая Риту сделать шаг назад почти неосознанно, — Поэтому я родила четверых. А не потому что случайно залетела и была против аборта. — Но это живой человек, — начинает Рита, но договорить ей Антонова не даёт, снова налетая, как бешеная собака. — Власова, я заставлю тебя наизусть вызубрить методичку по эмбриологии для первого курса лечебного дела, — сулит Валя, заставляя Риту просто стоять и моргать, не зная, что на это можно ответить, — Сядь и слушай меня, — в итоге всё ещё грозно командует Антонова, — устрою тебе ликвидацию безграмотности. Ну и что ей остаётся, кроме как сделать то, что сказано? Она забирается на барный стул, не сводя взгляда с Вали. — Значит так, слушай и запоминай базу. Ребёнок это уже родившийся человек. Десятинедельный плод это не ребёнок. Знаешь почему? Потому что вне тела женщины он не жизнеспособен в принципе. Он не отдельное существо, он существует и развивается только за счёт ресурса женского организма. Валя её сейчас в чём пытается убедить? — У него есть нервная система…— пытается она. — У гидры и медузы тоже есть, Рита! До 9 недели у плода даже органогенез не окончен. Так, ладно, — Валя делает несколько вдохов и выдохов, чтобы успокоиться, — Я сомневаюсь, что есть смысл пояснять все процессы развития эмбриона, поэтому осознай, что трёхмиллиметровый сгусток клеток это не человек. И даже сантиметровый это не человек. И даже пятисантиметровый. Аборты разрешены только до двенадцатой недели, если мы говорим про желание женщины. По медицинским и социальным показаниям их проводят на любом сроке. Об этом ты в курсе хотя бы? Рита очень медленно кивает. Слушает внимательно. Пытается, правда пытается понять, что Валя хочет донести до неё. — Ответь не мне, а себе, на пару вопросов. Стоит ли рожать ребёнка-анэнцефала, заранее зная, что он не проживёт дольше нескольких дней или недель, потому что в процессе развития его мозг по какой-то причине не сформировался? Рита молчит. Она не знает как ответить на этот вопрос, чтобы не противоречить самой себе. Сделать аборт или нет, не важно, этот ребёнок всё равно умрёт. Он не жизнеспособен, как бы больно и кошмарно это не звучало. — А стоит ли изнасилованной отцом пятнадцатилетке рожать ребёнка? От таких вопросов натурально становится дурно. — Стоит ли девушке, страдающей от тяжёлого хронического заболевания, передающегося по наследству, рожать ребёнка? Стоит ли ей это делать, если роды или беременность угрожают её собственной жизни? А, Рита? Это стоит делать, как ты думаешь? Власова сидит и пытается дышать. Язык не поворачивается ответить что-либо на это. — Или может стоит рожать ребёнка, заранее зная, что у него какая-нибудь миопатия Дюшенна? Или спина бифида, когда спинной мозг выходит наружу? Отсутствие костей черепа? Неоперабельные пороки сердца? Скажи мне, Рита, это тоже убийство ребёнка по твоему мнению? — Медицинские показания…— только и успевает сказать Власова. Огонь внутри Вали снова вспыхивает. — То есть, изнасилованная девочка обязана выносить и родить от насильника, я тебя правильно поняла? И плевать, если это плод инцеста по сути. И плевать, если её психика разрушена, а тело просто не в состоянии выдержать процесс родов. Так? — Я имела в виду не это, — стойко и твёрдо говорит Рита, чуть приходя в себя. — Правда? А как же тот самый стопроцентный по твоему мнению способ контрацепции, когда говоришь ртом «нет»? Ведь насильник, он сразу отойдёт и прекратит. Ведь так оно обычно происходит, а, Власова? Чего у Вали было не отнять, так это красноречия. А кроме того, способностей давить оппонентов их же словами. — Это не говоря уже о репродуктивном насилии над женщинами, когда их буквально заставляют рожать, делая из них инкубатор. Не важно по каким причинам, социальным ли, религиозным ли, — зло, но уже не так громко продолжает Валентина, — А давай вспомним о наркоманах, алкашах, чьи дети обречены заранее? О женщинах без крыши над головой, которые может не пьют и не курят, но детей им кормить просто не на что. У нас что, мало таких в стране? Нищета, эпидемия вич, нестабильная экономика, произвол, геополитическая ситуация вообще мозг взрывает. Да будь мне сейчас двадцать, я бы тоже не стала рожать! Куда? Или мы что, думаешь, мало находим новорождённых в помойках, зарытых в земле, да даже, вон, в холодильниках! А ведь это и правда уже детоубийство! Которого можно было избежать, если бы женщина вовремя выпила одну чёртову таблетку, избавившись от сгустка клеток, который ещё и плодом-то не стал! — Я тебя услышала, — сдавленно шепчет Власова. Лишь бы Валя прекратила это. Перестала говорить все эти вещи, вселяя в Риту чувство, будто кругом в этом виновата она. — Услышала? — издевательски тянет Валя, — Она услышала! А что ты поняла из того, что я только что сказала? — она зло фыркает, — Запретить аборты на законодательном уровне, подумать только! А знаешь, однажды в нашей стране, да-да, нашей с тобой, в Советском Союзе, где мы обе родились. В тридцать шестом году запретили аборты. Законодательно, как ты и хотела бы. М? Только вот абортов от этого меньше не стало. Они все перешли в подполье. И вместо столь желанного повышения рождаемости страна получила грандиозное увеличение женской смертности и количества осложнений от подпольных абортов. Ты же так любишь историю, Рита! Так вот поинтересуйся статистикой за тот период. Женщины засовывали в себя железные вешалки, спицы, ножи. Травили себя, лишь бы избавиться от нежеланной беременности. Умирали пачками. Потому что легальных абортов не было. Как странно, да? Секса в СССР не было, а беременности были. И подпольные аборты с летальным исходом тоже были. Так что, давай, Власова, напряги свои извилины и сделай уже выводы. Вменяемые выводы на основе опыта целой страны. На основе столетий научных изысканий. На основе свой, надеюсь, не скукожившейся эмпатии. Запрет аборта не приведёт ни к чему кроме смертей и массы страданий в первую очередь для женщины. А иногда и для ребёнка, которого родили, хоть и не хотели. Валя выдыхает в конце. Её натурально трясёт от злости и эмоций и, несмотря на то, что она только что буквально орала в лицо Власовой, Рита очень хочет её обнять. Потому что говорила это всё Антонова с таким жаром, такой болью, будто все эти пострадавшие женщины и дети стояли перед её глазами в этот самый момент. И Рите на секунду показалось, будто перед ней тоже. — Валь? — зовёт она тихо, — Валюш, я поняла. Можно…можно я тебя обниму? Антонова выглядела так, будто ей это сейчас было нужно. — Что ты поняла? — ядовито переспрашивает Валя, пока не давая ответа на вопрос. — Я…была неправа, — с усилием говорит Рита, — И мои слова действительно прозвучали людоедски, — она морщится от слова, — И я пересмотрю свою позицию по этому вопросу, изучу все аспекты, медицинские, социальные и исторические. Валя зло выдыхает, но будто бы чуть смягчается. — И не будешь больше транслировать свои вредные во всех смыслах посылы, тем более в ФЭС. Ради бога, Рита! — Валина злость окончательно сдувается, как шарик, и теперь Антонова выглядит расстроенной и несчастной. У Риты руки чешутся прикоснуться, но, памятуя о резком окрике в прошлый раз, она не спешит делать этого без согласия женщины. — Я всё поняла, — Рита огибает стол, медленно приближаясь к партнёрше, — Валюш… — Тошно от всего этого, — хмурится Антонова. Рита понимает. Но главное, что Валя не сказала, что точно от неё самой. А с остальным, что ж, уже можно работать. Рита делает ещё один шаг вперёд и останавливается. — Можно? — просит она. Валя вздыхает, прикрывает глаза и кивает. Получив разрешение Рита делает то, о чём мечтала ещё при входе в квартиру, не зная, что ей предстоит. Валя тёплая, её кожа мягкая, а волосы пахнут сладостью вишни и клубники. — Шшш, любимая, — шепчет Рита, ласково проводя по спине женщины, — Тебя всю трясёт, Валь. Через некоторое время Рита чувствует, как Валя сдаётся и отвечает на объятие, бурча негромко. — Да ты, Власова, кого угодно до трясучки доведёшь. Я надеюсь, что ты и правда услышала и поняла, потому что, Рита, мне невыносима мысль, что мой любимый человек имеет вот такую вот позицию по принципиально важному для меня вопросу. — Я тоже тебя люблю, — нежно шепчет Власова, продолжая гладить блондинистые волосы, — и да, я всегда слушаю и слышу тебя. И, да, я могу быть безграмотной, как ты сказала, в некоторых вопросах. Но я способна учиться. Валя фыркает и утыкается лицом ей в шею, больше не желая ничего говорить.