Семья, а не хлам

В комнате темно, как в подвале. Сквозь шторы  падают узкие полоски света. Себастьян сидит на полу, прижимая к себе локти. Он побит. Губа треснута, скрипка рядом — треснувшая, как он сам. Густав стоит напротив. Тень от его фигуры словно гильотина на стене. — Забудь про весь этот мусор, — говорит он, даже не повышая голос. — Про хлам. Про грязь. Про свободу. У тебя нет выбора.  И уходит. В углу, незамеченный — медиатор. Один, как и Себастьян. *** Комната пахла кофе и лакированным деревом. Стол был накрыт безупречно. Белая скатерть, фарфор с золотой окантовкой, свечи в канделябрах — всё словно с картинки из дорогого журнала, где благополучие подается с гарниром из показухи. Вино налито. Ложки лежат строго по линеечке. Сверкал. Словно готовился не к трапезе, а к фотосессии. Себастьян сидел прямо. Волосы — аккуратно зачёсаны, бабочка под подбородком, манжеты — идеально выглажены. На запястьях — часы и тонкие следы от былого. Руки на коленях, взгляд устремлён в бокал. Тонкая грань стакана слегка дрожала от вибраций старинного граммофона. Джаз. Опять джаз. Ему хотелось выключить музыку — и врубить гитарный визг, по уху, по сердцу — но он не осмеливался даже подумать об этом слишком громко. Напротив сидела его жена — женщина с прямой спиной, холодным взглядом и губами, которые почти всегда надменно улыбались.  — Кстати, я пригласила Армана и Кристину на ужин в воскресенье. Надеюсь, ты будешь поприветливее, чем в прошлый раз. Он снова кивнул. Вино во рту горчило. — Конечно. Она бросила на него косой взгляд. — Ты опять витаешь в облаках. Знаешь, иногда ты бываешь просто… недосягаем. — Все нормально. Я просто устал после работы. Жена закатила глаза. — Ну извини, извини. Просто… Неважно. Ты слышал про новую линию производства? Себастьян не слышал. Он давно уже ничего не слышал. Всё, что он чувствовал — как что-то внутри него, с каждым днём, становится всё тише. Словно он сам — фабрика, где когда-то играла музыка, а теперь — только гул пустых цехов. Густав откинулся на спинку стула, наблюдая за их диалогом с ледяным интересом. Он больше не вмешивался в бытовые разговоры — он их наблюдал. Как доктор наблюдает за поведением лабораторных крыс. — А как твои дела на фабрике, сын? — Производство стабилизировалось. Мы договорились с поставщиками  из Чехии, — отчеканил Себастьян, как по справке. — Хм. Наконец-то, — сухо. Себастьян провёл пальцем по краю бокала и вдруг… вдруг вспомнил. Тёплую ночь. Уличный свет. Гитару на груди и медные струны под пальцами. И как Чес орал: «Чё за уроды!» Он усмехнулся. Совсем чуть-чуть. Настолько, что никто даже не заметила. И хорошо. Рядом — Лидия. Сдержанная. Она что-то говорила про отчёт, про цифры, про поставку партии с фабрики. Густав резал мясо, не поднимая глаз. На лице — ни одного лишнего жеста. Всё тот же порядок. Всё тот же холод. — Ты слышал, Себастьян? — Лидия отставила вилку. — Я спрашиваю, ты согласен поехать в Лион в следующем месяце? — Да, конечно. — Его голос был ровный. Без эмоций. Как всегда. Жена бросила взгляд. Утверждающий. Он почувствовал, как между лопаток прошёл ледяной сквозняк. Всё в порядке. Всё идёт по плану. Но внутри — тишина. Мёртвая. И где-то глубоко под ней — будто отголосок той гитары. Того хлама. Той жизни, которой он никогда не прожил. Себастьян поднялся первым. — Спасибо за ужин, — коротко. — Я пойду поработаю. — Себастьян, ты даже десерт не попробовал, — сказала жена, её голос стал холоднее. Он ничего не ответил. Вышел. Закрыл за собой дверь с той самой мягкой осторожностью, какой не было ни в ком из них. И в коридоре, среди тусклого света и запаха мебели, он на секунду остановился. В кармане брюк что-то зазвенело. Маленький медиатор. Чёрный, с белой полоской по краю. Как призрак. Себастьян посмотрел на него. И впервые за весь день — впервые за всё это фарфоровое представление — сжал его в кулаке так, будто сжимал не просто кусок пластика, а голос. Голос, который он когда-то потерял. *** Позже, когда жена уже легла, оставив после себя только слабый запах парфюма и колючие слова про очередной благотворительный вечер, он остался один в гостиной. Сел в кресло, развернул газету, сделал вид, что читает. Но внутри было неспокойно. Не от ссор, не от упрёков. От чего-то другого. Он услышал шум улицы — чей-то байк проехал под окнами. Моторный рёв. Сердце дёрнулось. Глухой, низкий, знакомый звук. Не рёв двигателя — а аккорд. Потерянный, но узнаваемый. Он зажмурился. Перед глазами — миг: он и Чес. Грязная улица, импровизированная сцена, он играет, и у него в глазах не свет офисного потолка, а свет прожекторов. Он потеет не потому, что жарко, а потому что живо. И потом — вспышка, как затвор камеры. Конец. Он открывает глаза. Газета мята. Всё. Ничего не осталось. Ни фото. Ни медиатора. Ни Чеса. Ни себя. И он вдруг понял: Он забыл. Он всё забыл. И теперь это даже не больно — это просто тупо пусто.