О касаниях

      Узел за узлом. Не слишком тугой, но крепкий — вокруг костлявых запястий, чуть ниже — ещё один, слабее, и самый надёжный — у деревянного изголовья кровати.              — Это обязательно? — смеётся Лучо.              — Ну, ты сам согласился, — слегка улыбается в ответ Томмазо.              — Извращенец.              — Ой, иди ты, а. — Теперь и он подхватывает смех Лучо.              — Мне некуда идти, — тот дразнится, взглядом указав на связанные руки, за что получает шутливый, почти невесомый шлепок по бедру.              Да, у Томмазо свои причуды. Он понял это ещё тогда, когда в прошлом году тот вывалил на него очередной концепт клипа: одна очаровательная, но слегка дурноватая монашка-инопланетянка берёт Лучо в плен, крепко связывает, и вся его задача на протяжении каждого кадра — как можно яростнее вырываться. Ещё тогда он хихикнул — Томá, что за фетиши? Но Лучо не против периодически их удовлетворять. Как минимум, от него никогда этого не требовали. Лишь порой мягко предлагали, и он практически всегда соглашался — без чувства долга, скорее из чистого желания отблагодарить и сделать приятно. В конце концов, с его причудами Томмазо ведь тоже всегда приходилось мириться.              У них разные темпераменты. Томмазо за свою жизнь так или иначе перепробовал всего понемногу — девчонок, парней, местных, иностранцев, в разных местах и позициях, мягко и погрубее. А для Лучо секс был всё равно что игра в гольф: нечто едва ли понятное и совершенно его не интересующее, но он рад этим заняться с кем-то близким — исключительно за компанию. Ему повезло, что Томмазо умеет адаптироваться и потому никогда многого от него не требовал.              Ему в целом бесконечно повезло. Он чувствует это каждый раз, когда Томмазо рядом. Потому согласен на всё. Даже на то, что ещё ни разу не пробовал.              Лучо слегка ёрзает на месте, ища самое удобное положение.              — Всё в норме? — уточняет Томмазо. Тот кивает. — Не трёт? Не давит?              На каждый вопрос — кивок.              Конечно, всё в норме. У Томмазо в этом деле однозначно рука набита. Лучо в мыслях посмеялся с этого наблюдения ещё на съёмках клипа. Уж больно быстро и ловко он тогда привязал его к стулу — да ещё и так, что каждая верёвка легла именно так, как требовалось для безупречной картинки. Даже поправлять не пришлось.              Вечернее солнце разморяет. Проскальзывает в спальню сквозь старые, ажурные занавески, и вторит их узорам, когда оседает на рёбрах.              Лучо покорно ждёт. Согнув колено, он поджимает пальцы ног, мнёт ими голубую простынь. Кусает губы и наблюдает, как Томмазо снимает свою старомодную рубашку. А делает тот это очень неторопливо. Ещё бы. Брендовая вещь, только вчера этикетку сорвали. Такие требуют особой аккуратности. Это Лучо свои вещи никогда не жалеет — да и нечего, собственно, жалеть застиранную уценёнку из комиссионки. Он наблюдает за каждой пуговицей, которую расстёгивает Томмазо, и борется с желанием ему с этим помочь. Но такой был уговор — пока Лучо связан, Томá берёт всё в свои руки.              Он ждёт, и всё же нетерпение выбивает из его рта смятый вздох. Томмазо, похоже, понимает намёк, ведь с последними пуговицами справляется куда быстрее. Тянет руку, дабы убрать с лица Лучо тонкие прядки:              — Тебе идёт, — комментирует он, взглядом указывая на узлы. Наверное, от фотографа такой комплимент должен звучать вдвое ценнее.              Но Лучо заставляет его задержаться — жмётся щекой к родной ладони, ластится, будто котёнок. И даже ловит губами большой палец и шутливо прикусывает, намекая, что не отпустит. Томмазо смеётся, но палец всё же выдёргивает.              — Я так соскучился, Томá… — произносит Лучо совершенно бесшумно, одними губами.              Он и правда до дрожи соскучился. Их отношения ведь даже размытым «фри-лав» с трудом можно обозвать. Когда у Томмазо никого нет, они становятся чуть большим, чем просто братья по музыке. Позволяют себе глубокие поцелуи, изредка делят постель. Лучо никогда не ревнует и не чувствует, что ему мало телесности от приятеля. Наоборот, именно Томмазо эта телесность нужна гораздо больше.              Не так давно он разбежался с очередной девчонкой — мирно, без скандалов и едких сплетен под стакан виски. И Лучо не почувствовал в тот миг ни намёка на радость или «наконец-то он снова мой». Он, кажется, нуждается в сексе и сопутствующей его близости только в момент, когда это происходит. Когда вспоминает, как выглядит Томмазо без одежды, как пахнет под своими смешными пиджаки. Когда снова появляется шанс прижаться щекой к его обнажённому плечу и поводить пальцем вдоль пупка.              Но сейчас именно такой момент. И ему чертовски непривычно, что он ничем не может ответить Томмазо.              Тот склоняется над Лучо, накрывает его своим тёплым, угретым на закатном солнце телом; гладит рёбра и бока, худые бёдра и колени; целует каждую родинку на лице, впалые ключицы, острый кадык, тонкие складочки кожи на изгибе шеи. А Лучо может разве что губами по его виску мазнуть. Это сводит с ума.              Безусловно, в таком беззащитном положении есть свой шарм. И ощущение полного принадлежания будоражит, до какой-то непривычной щекотки в бёдрах, словно кто-то водит пушистым пёрышком по оголённым нервам. Но Лучо удручает эта невозможность прикоснуться. Зудит в груди, почти душит.              И всё же он послушно кивает, поджав губы, когда чувствует поцелуй Томмазо на внутренней стороне бедра и слышит его тихое «Расслабься. Хорошо?»              — Ты не против, если я закрою глаза? — лениво бормочет Лучо, опустив веки. — Просто мне так будет проще. Прислушаться… к ощущениям.              — Спрашиваешь ещё. Как тебе удобно…              — Мало ли. Вдруг ты хотел в этот момент смотреть друг другу в глаза… — несмело улыбается.              — Чёрт тебя подери, Лючи. Мне достаточно того, что я это делаю с тобой.              — Точно?              — Точно.              — Точно-точно?              — Тебе что, клятву мизинцами дать?              — Можно попробовать. — Лучо смеётся, шутливо оттопырив мизинец. Но ответа на этот жест, разумеется, не требует.              Ладонь Томмазо, гладящая живот, так приятно греет. Настолько, что доводит до протяжного стона из-за сомкнутых губ. Лучо рефлекторно изгибает спину ей навстречу.              Он однозначно готов к чему-то большему, готов и телом, и душой. Хотя и не уверен, готов ли именно к тому продолжению, что его ждёт.              Ещё парочка лёгких, как летний дождь, поцелуев в бёдра. Парочка касаний влажными губами к члену, чтобы окончательно расслабить и довести тело до кипения. От каждого внутри расцветает приятный жар. И только после этого Лучо ощущает, как в тело входит скользкий палец. Вздрагивает от неожиданной прохлады — после тёплых ласк это словно провести по сгоревшей на пляже коже кубиком льда. Но достаточно лишь глубоко втянуть носом воздух и выдохнуть — и телу возвращается расслабленность. По крайней мере, доходит до прежней кондиции.              Он понимает, что Томмазо аккуратничает как может: непрерывно гладит его колено, проникает медленно-медленно, после каждой фаланги давая время на привыкание. И даже с закрытыми глазами Лучо ощущает на себе его взгляд, высматривающий каждую эмоцию, каждое микродвижение мышц на лице. От дискомфорта это, правда, не спасает. Только удаётся привыкнуть, как малейшее шевеление пальца внутри — и вся расслабленность сходит на нет.              — Тс-с… — Томмазо его успокаивает, видя, как изгибаются в болезненной гримасе его брови. Нежно, но настойчиво гладит по напряжённому животу. Так приятно становится на душе от его голоса. — Дыши глубже. Давай. Вдох, выдох…              Лучо подчиняется. И правда, стоит только перестать сжимать губы до побеления, приоткрыть слегка рот, и тело становится податливее. По крайней мере, боль теперь не столь невыносима. А главное — наконец-то расцветают первые ростки удовольствия от прикосновений. Снаружи — от ладони, поглаживающей член. Внутри — от мягкого массажа, что в основном лишь приятно томит, но порой стоит пальцу прикоснуться к какой-то особенной точке — и на мгновение накатывает такое наслаждение, что под веками начинают плясать пёстрые мандалы. Жаль, что только на мгновение.              Второй палец. Тело принимает его охотнее, но не насколько, как хотелось бы. Лучо старается не выпускать стоны из глотки. Нечего жаловаться. Боль на этом этапе естественна, он знает. В конце концов, чем больше мучаешься ради награды — тем она слаще.              Поэтому когда Томмазо спрашивает, готов ли он, Лучо уверенно кивает.              Однако вскоре понимает, что погорячился. Как только Томмазо начинает входить, колени стягивает дрожь. Принять в себя настоящий член тело оказывается не готово. Лучо не сдерживает болезненного стона. Не успевает вовремя его запереть во рту, сцепив зубы.              — Больно?              — Мг… — только на это и хватает сил.              — Скоро пройдёт. — Томмазо гладит по щеке. — Главное — дыши поглубже.              И снова Лучо сжимает губами его большой палец. Вслепую, уже не ради шутливого «не пущу», а просто чтобы справиться с напряжением. А ещё это единственное касание, которое он может подарить Томá.              Ладонь Томмазо переплывает с худого живота к члену. Он намеревается приглушить ласками боль, но Лучо выдыхает тонкий, робкий стон в знак протеста:              — Не надо. Пусть она будет там… На животе, — объясняет. — Так лучше…              Томмазо выполняет просьбу. Хотя Лучо готов поспорить, что от этих слов он удивлённо вздёрнул брови.              Но касания кажутся сейчас превыше всего.              С каждым дюймом боль тает — медленно, по капельке, но тает. Но не напряжение. Первый осторожный толчок — и первый вздох Томмазо. Тихий, гортанный. Но так уж возбуждающе, так знакомо он звучит, что в этот момент даже дискомфорт испаряется. Плевать, что совсем ненадолго.              Натягиваются узлы. Под сгибами колен чувствуется влажная испарина. Так и не проходит это чёртово напряжение, как ни старайся. Лучо борется с ним так усердно, что кусает ненароком палец Томмазо. Тот резко одёргивает руку, как от горячего чайника, а у Лучо сил хватает только промычать смятое «Прости».              Единственная услада — слушать, как глухо вздыхает Томмазо с каждым толчком. Прерывисто так, то мягко, то совсем низко, сквозь сжатые губы. Лучо рисует себе в воображении его лицо в этот момент, ведь поднять веки уже нет сил. А касания запрещены. Чувствует по каждому звуку, в какой момент ему особенно хорошо, в какой вдруг колени сводит мимолётная судорога, в какой он сцепляет зубы, пытаясь сдерживаться, и когда настаёт оргазм. Он так увлекается, что и не осознаёт, что настал он только для Томá. Как раз в момент, когда тело, кажется, наконец-то забывает о напряжении.              Вот же неудача.              — Чёрт… — слышно, как стонет Томмазо. — Прости.              — Ничего… — мурлычет в ответ Лучо.              Конечно, Томá не оставляет его с ничем. Не даёт себе даже вдоволь насладиться этим сладким послеоргазменным трансом — сразу берётся за дело, и горячим ртом так неожиданно, резко, напористо доводит до пика, что Лучо, чтобы справиться с лавиной ощущений, приходится поджать колени. И наконец-то открыть глаза.              — Не стоило так… — говорит только спустя пару мгновений, когда одышка спадает и позволяет выдавить из себя хоть слово.              — Как «так»?              — Так стараться… Мне бы и рук хватило.              — Да ладно тебе, Лючи. Это же из-за меня нихрена не получилось.              Краем простыни Томмазо утирает потный лоб и принимается распутывать узлы. Задеревенелым пальцам верёвки поддаются с трудом.              — Я сам виноват, — виновато улыбается Лучо. — Так и не смог расслабиться…              — Значит, я плохо вёл.              — Или это просто не для меня.              Освободившись, Лучо переплетает ноги в позе лотоса и растирает тонкие запястья. Не сказать, что верёвки давили, но красноватые следы на коже всё же остались. Томмазо гладит его по спине:              — Как тебе вообще?              — Наверное, такие игры — немного не моё. — Он не сразу поднимает взгляд. Сперва пальцами прочищает уши, избавляясь от лёгкой заложенности после оргазма. — Мне безумно не хватало тебя, Томá.              — В каком смысле?              — В прямом. Всё время я только и хотел тебя обнять. Коснуться…              — Ну, тогда касайся. — Пригласительно улыбнувшись, Томмазо откидывается на локти. И Лучо, отзеркалив его улыбку, мигом падает к нему в объятия.              Наконец-то долгожданные касания.              Жаль, что сейчас, в этой истоме, нет сил натешиться ими вовсю.              Солнце как раз прячется за горизонтом. Последние его лучи красные, как мякоть черешни. Так красиво разукрашивают сквозь узорчатые занавески спину Лучо, его острые лопатки, вторят следам мятых простыней на коже. Он жмётся щекой к груди Томмазо, пока тот медитативно перебирает его волосы.              — Пора в душ, — констатирует Томá спустя минуту-другую.              Лучо, начиная замечать, как неприятно ощущается собственная липкая кожа, это подтверждает:              — Пора.              — Чем займёмся потом?              — Не знаю. Хочу какое-нибудь кино глянуть.              — Какое?              — Сложно сказать. Какое-то идиотское.              — В приставку порубиться уже сил нет? — улыбается Томá.              — В точку. — Лучо потирает глаз. — А ещё закурить хочу. И выпить.              — А репетиции идут к чёрту?              — К чёрту, — подтверждает он снова.              С трудом, после долгого зевка, но всё же Лучо отлипает от Томмазо. Накидывает тонкое одеяло на плечи. К вечеру всегда холодеет так легко, что простыть — как два пальца об асфальт. Еще и с приоткрытой форточкой, запустившей в спальню пару-тройку комаров. Одного из них Лучо убивает моментально, как только тот садится на плечо.              — Знаешь, Томá… Я бы хотел сделать это снова. Ну, имею в виду, попробовал бы что-то, что ты давно хотел.              — Ничего себе. Откуда взялось столько голода? — Томмазо усмехается, вскинув брови.              Он прав. Обычно одного секса хватает для Лучо на долгие месяцы, а то и годы. Для того, чтобы насытиться и даже перенасытиться, ему нужно до смешного мало. Но в этот раз на языке вертится привкус… незавершённости. Чего-то ему чертовски не хватило.              Наверное, прикосновений. Прикосновений к Томмазо.              Только они и имеют значение.              — Никто не знает, сколько раз нам ещё выпадет подобный шанс. — Лучо даже не оборачивается, но всё равно тянет губы в многозначительной улыбке. — И когда у тебя появится новая девушка.