Strangers from Hell

"Если вы идете сквозь ад, не останавливайтесь.“

— Уинстон Черчилль

Сначала Мён-ги подумал, что в комнате потемнело из-за того, что Нам Гю выключил свет. Но тьма нарастала не снаружи, а изнутри, из глубины черепа, словно кто-то медленно вливал в него густую, вязкую черноту. Лёгкое головокружение обернулось накатывающей волной слабости, стены поплыли, теряя очертания, словно их растворяли в кислоте. Нам Гю стоял напротив — всё такой же ленивый, уверенный в себе, с полуулыбкой, которая всегда казалась Мён-ги не просто раздражающей, а почти вызывающей, как у хищника, которому даже не нужно нападать: жертва и так знает, что бежать бесполезно. — Что с тобой, приятель? — голос его был мягким, почти ласковым. — Ты побледнел, как полотно. Не говори, что боишься меня. Мне это слишком… льстит. В висках застучало, словно там маршировали барабанщики. Мён-ги почувствовал, как сердце выталкивает кровь рывками, и каждое биение отдавалось в затылке тупой, пульсирующей болью. И вдруг почувствовал резкое раздражение. Не страх, не растерянность, а острый, почти физический укол злости от этой самодовольной улыбки. Он резко шагнул вперёд и, собрав остатки ускользающей силы, ударил Нам Гю. И это было как удар по воде, как попытка остановить течение реки ладонью. Нам Гю даже не пошатнулся. Конечно, ведь Мён-ги уже начал терять сознание и не мог вложить в удар всю свою ярость. Рука Нам Гю молниеносно перехватила запястье Мён-ги, сжимая так, что суставы заскрипели, словно ломались сухие ветки, и в тот же миг спина Мён-ги впечаталась в ледяную стену. Воздух вышибло из лёгких, но сопротивляться было уже поздно. Нам Гю стоял слишком близко, запах его кожи — тёплый и едва ощутимо пряный — смешивался с металлической ноткой ножа, который он держал у самого горла Мён-ги. — Ну-ну, — произнёс он тихо, глядя прямо в глаза. В них плескалось нечто среднее между любопытством и триумфом. — Это ты называешь нападением? Я-то думал, ты умнее. Но знаешь, что интересно? Ты мог просто попросить меня перестать улыбаться и спросить, зачем я напоил тебя этой дрянью. Вместо этого ты выбрал… — он чуть надавил, и лезвие едва коснулось кожи, оставив полоску крови. — …вот это. Мён-ги попытался оттолкнуть его, но Нам Гю лишь сильнее прижал его к стене, свободной рукой упёрся в его плечо, удерживая так, будто тот был не человеком, а просто вещью, которую он намерен держать ровно столько, сколько ему вздумается. — Ты всегда так реагируешь, — продолжил Нам Гю медленно, словно смакуя каждое слово и мгновение. — Когда теряешь контроль — бьёшь, когда боишься — прячешься за злость или равнодушие. Но я всё равно вижу. Вот сейчас, — он чуть склонил голову, словно прислушиваясь к биению его пульса. — Ты на грани. Не только из-за этого ножа, да? Ты чувствуешь, как уходит земля из-под ног? Как всё вокруг становится мягким, как будто тебя обматывают ватой, чтобы было удобнее уронить? О, Мён-ги, Мён-ги… Было ошибкой пускать меня в свою квартиру. Он говорил тихо, но каждое слово впивалось в сознание, словно раскалённый гвоздь. Мён-ги понял, что действительно падает. Мутная пелена сгущалась, предметы растекались по краям зрения, превращаясь в бесформенные пятна. Лезвие у шеи было последним четким элементом, последней нитью, связывавшей его с реальностью. — Хочешь знать, что будет, если ты отключишься? — шепнул Нам Гю так близко, что горячее дыхание опалило кожу. — Всё просто… Но я не скажу тебе. Неизвестность, как известно, пугает больше всего. — …убери… — попытался выдавить Мён-ги, но голос сорвался, и он сам едва понял, произнёс ли это вслух или только подумал. Нам Гю усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего весёлого. — Нет, приятель. Сейчас не время. Потому что я хочу, чтобы ты запомнил это чувство. Когда ты на грани, и единственное, что держит тебя в этом мире это моя рука, которая может в любой момент тебя убить. Мир вокруг дрогнул, распался на куски, словно старое зеркало. Звуки стали вязкими, словно кто-то тянул их издалека, сквозь толщу воды. Последнее, что Мён-ги увидел перед тем, как окончательно провалиться в темноту, — это взгляд Нам Гю. В нём не было ни злости, ни радости — только странная, болезненная сосредоточенность, как у человека, который дождался того, чего ждал слишком долго. *** Сначала он подумал, что это просто густой туман, опустившийся на город. Но чем дольше Мён-ги вглядывался в небо, тем яснее понимал: там нет облаков, нет привычного серого, размывающего свода. Есть лишь тяжёлая, почти чёрная пелена, которая медленно расползается, набухает, будто внутри неё что-то шевелится, прижимаясь к внутренней стороне небесного купола. И всё это сопровождалось едва слышным, но нарастающим шорохом, похожим на звук мокрой ткани, которую рвут голыми руками. Воздух становился плотнее, тяжелее, в нём появилась странная вязкость. Он осознал, что дышит с усилием, как будто каждая капля влаги в атмосфере норовит остаться внутри лёгких, заполняя их своей гнетущей тяжестью. И вдруг послышался первый удар с неба. Не капли дождя, а тяжёлое, мягкое, с глухим шлепком падающее на мостовую человеческое тело. За ним второе, третье, десятки, сотни. И теперь небо открылось целиком, и из него сыпались люди, как некогда в старых книгах, что он читал, сыпались в наказание камни, огонь или саранча. Но здесь наказание было плотью, и эта плоть была жива. Они падали лицами вниз и вверх, кто-то с открытыми глазами, в которых ещё теплилось осознание, кто-то без лиц вовсе, с пустыми, гладкими овальными поверхностями, словно их стёрли, чтобы лишить индивидуальности. Некоторые двигались, шевеля пальцами или подёргивая ногами. Но звука боли не было — они будто бы не чувствовали ее вовсе или просто пртвыкли. Мён-ги отчетливо слышал звук множества тел, сталкивающихся друг с другом, перемешивающихся в липкую, скользкую массу. Он хотел отступить, но под ногами уже начинала хлюпать тёплая кровь. Месиво липло к подошвам, словно пытаясь втянуть его глубже. С каждым новым ударом с неба всё становилось темнее и кровавее. Тела не просто падали — они начинали срастаться друг с другом, образуя вязкое покрывало, накрывающее улицы, дома, всё, что попадалось на пути. И эта масса медленно, но неотвратимо поднималась, как вода во время наводнения, затапливая мир. И где-то вдалеке, сквозь этот гул и шорох, он услышал сначала тихий, потом всё более отчётливый смех. Низкий, уверенный, тянущийся, с той самой интонацией, которую он уже знал наизусть. Он поднял голову, но не увидел никого — только красное небо и падающие оттуда силуэты. Голос говорил негромко, но так близко, как будто шептал прямо в ухо: «Если хочешь выйти отсюда, смотри вверх, Мён-ги. Смотри и запоминай, потому что всё, что падает на тебя сейчас, когда-то ходило по этой земле. И всё, что ещё живо, упадёт тоже. Здесь дождь всегда один и тот же — из тех, кто пытался сбежать». Он хотел отвернуться, но понял, что не может — шея будто застыла, взгляд прикован к небу. И теперь он видел: среди падающих есть лица, которые он узнаёт. Сосед с третьего этажа, женщина из магазина, у которой он недавно купил воду. И… его собственное. Лицо, мёртвое, но с открытыми глазами, падало прямо на него, и в этих глазах отражался всё тот же смех, в котором не было ни тени радости, только холодная, безжалостная уверенность в исходе. Мён-ги открыл рот, чтобы закричать, но понял, что вместо крика в горло ему втекает кровь, обжигающая изнутри, и он начал захлёбываться, проваливаясь в пахнущую смертью пустоту, а чужой смех становился всё громче, пока не заглушил всё остальное. *** Мён-ги вынырнул из сна резко, будто его кто-то толкнул обратно в реальность. В висках ещё гулко пульсировало, мир плыл, но первое, что он ощутил, — холодное, почти безжизненное прикосновение металла к коже шеи. Нож, чужая рука, запах крови, но менее удушающий, чем тот, что был во сне. Он опустил взгляд и увидел, как по лезвию медленно и вязко стекала тёплая капля его собственной крови. Нам Гю был напротив, чуть склонив голову, взгляд цепкий, внимательный, изучающий. Казалось, он мог бы стоять так вечно, наблюдая, как капля за каплей соскальзывает вниз, словно отсчитывая мгновения до неизбежного. Когда их взгляды встретились, Нам Гю, не меняясь в лице, вдруг резко отдёрнул нож, будто и не собирался резать глубже, словно и так уже сделал достаточно. — Ты серьёзно думаешь, что я буду терпеть это долго? — голос Мён-ги прозвучал низко, почти глухо, но в нём была та особая холодность, которой он пользовался, чтобы выживать. — В следующий раз я перережу тебе горло, пока ты спишь. Нам Гю медленно улыбнулся. Уголки губ чуть дрогнули, взгляд потемнел, стал глубже, опаснее. Он не отводил глаз, словно видел в этой угрозе не опасность, а обещание, извращённо притягательное в своей прямоте. — Ты думаешь, сможешь? — тихо, с почти ленивой интонацией. — Ты не представляешь, как сильно я умею держать тех, кто мне нужен. Он произнёс это так, будто слово «держать» означало не просто удержание, а собственность, сжатие до боли, до невозможности дышать. И прежде чем Мён-ги успел что-то ответить, Нам Гю наклонился, рука обхватила его затылок так резко, что волосы чуть потянуло. Пальцы Нам Гю вплелись в его волосы сначала почти мягко, как будто невзначай, но через мгновение хватка стала ощутимо крепче, до болезненного натяжения кожи. Он не просто держал — он подчёркнуто владел этим движением, будто проверял, как глубоко можно войти в чужое пространство, не получив ответного удара. Мён-ги встретил его взгляд без тени испуга. И в следующую секунду сталь в его руках сверкнула. Он перехватил нож с такой отточенной быстротой, что пальцы Нам Гю не успели среагировать, и теперь уже не Мён-ги, а сам Нам Гю был прижат к стене. Лезвие легло к его шее близко, опасно, так, что лёгкое движение могло бы превратить их диалог в кровавое молчание. — Я, блять, сказал тебе слушать меня, — произнёс Мён-ги, и его голос был ровным, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего толчка. — И если ты ещё раз подойдёшь ко мне вот так… Я убью тебя столько раз, сколько потребуется. Нам Гю медленно поднял взгляд, и на его лице не было страха — только странная, почти извращённая смесь интереса и насмешки. Он чуть повернул голову, так что лезвие скользнуло по коже, оставив едва заметную дорожку крови. — Может быть, мне уже нравится. — тихо сказал он, и в этих словах не было шутки. Мён-ги держал нож у шеи Нам Гю, пальцы крепко сжимали рукоять, словно боясь, что в следующий миг тот снова вырвет инициативу. В глазах Нам Гю не плескался ни страх, ни мольба, там была лишь ленивая насмешка да хищное спокойствие, которое Мён-ги ненавидел всей душой за его бесстыдную уверенность. — Если ты думаешь, что я не воспользуюсь этим ножом… — голос Мён-ги был тихим, но в нём звенело отчётливое холодное предупреждение. — То ты меня чертовски плохо знаешь. Нам Гю чуть склонил голову набок, словно рассматривая не человека, а редкую бабочку. — Знаю достаточно, чтобы понимать: если ты собираешься убить меня, значит, на это есть веская причина. А ты никогда не тратишь силы впустую, Мён-ги-я. Мён-ги хотел ответить, но что-то неуловимо изменилось в тишине. Едва слышный звук проник из общего коридора. Чужие шаги медленные, с паузами такими долгими, словно кто-то прислушивался к их дыханию, прежде чем сделать следующий шаг. Нам Гю уловил это почти одновременно с ним, но в отличие от Мён-ги не напрягся, а наоборот, расслабился, словно предвкушая что-то приятное. Уголки его губ едва заметно дрогнули в подобии улыбки. — Вот и всё, — тихо прошептал он, и в голосе не было ни намека на страх, только странное предвкушение. — Либо ты отдаешь мне нож, либо мы оба знакомимся с тем, кто к нам идёт. Давай сюда, Мён-ги-я. Я сам развлеку нашего гостя, или предпочитаешь сделать это вдвоем? Мён-ги замер. Лезвие все еще касалось кожи Нам Гю, и мысль о том, что он может одним движением избавиться от этой занозы, казалась дьявольски заманчивой. Но шаги приближались, и с каждым их приглушенным эхом в груди разрасталось неприятное ощущение, будто за ними наблюдают незримо и пристально. — Ты снова что-то знаешь. — произнёс Мён-ги медленно, и это прозвучало не как вопрос, а как обвинение. — Я знаю, что тебе не понравится, если он дойдёт до нас, — ответил Нам Гю, не отводя взгляда. — Поверь, на этот раз я твой единственный шанс. Шаги уже были совсем близко. В воздухе стало сильнее пахнуть чем-то металлическим, как от крови или ржавого железа. Мён-ги резко выдохнул и вложил нож в ладонь Нам Гю. Тот принял его без лишних движений, но пальцы его задержались на руке Мён-ги чуть дольше, чем требовалось для простого обмена. В тот же миг коридор разорвал крик. Не просто крик — отчаянный, пронзительный, полный животного ужаса и невыносимой боли. Мён-ги замер, и мир словно перестал существовать. Он знал этот голос. — Чжун Хи… — шёпот сорвался с его губ почти беззвучно. Нам Гю слегка наклонил голову, словно прислушиваясь, и в его глазах мелькнуло мимолетное узнавание. — Интересно, — протянул он, растягивая слова. — В этом доме невозможно услышать тех, кто не находится в районе… если только они не внутри. Мён-ги резко обернулся, распахнул дверь и вышел в общий коридор многоэтажки, который сейчас был на удивление тих и пуст, словно все жители разом испарились этой ночью. Шаги больше не звучали, и только в ушах всё ещё звенел крик знакомого голоса. — Если она здесь… — начал Мён-ги, но Нам Гю перебил его, как всегда, безжалостно и прямолинейно. — Если она здесь, значит, кто-то привёл её. И я почти уверен, что этот кто-то уже рядом. Он шагнул вперёд, заставив Мён-ги инстинктивно двинуться следом. — Пойдём, приятель. Сейчас не время для семейных встреч. Мён-ги стиснул зубы, но спорить не стал. Всё внутри кричало, приказывало идти на звук, найти её, но разум шептал: в районе ничто не является тем, чем кажется, и каждая встреча может оказаться ловушкой. Коридор был длинным и мрачным, линолеум под ногами чуть пружинил, а тусклый свет редких ламп мерцал, словно издеваясь. Стены, обшарпанные и исписанные, словно наблюдали за ними из-под облезлой краски. Мён-ги шёл впереди, напряжённо вглядываясь в темноту, пытаясь уловить хоть малейший звук, намек на чье-то присутствие. Ему казалось странным, почти невозможным, что в доме, полном квартир, не было слышно ни единого голоса, ни даже тихого бормотания телевизора за стеной. Нам Гю, шагая чуть позади, лениво постукивал ножом о ладонь и время от времени, без всякой видимой причины, поворачивал ручки дверей, заглядывая внутрь. Несколько дверей поддались, и он бросал быстрый, цепкий взгляд в квартиры, но всякий раз находил лишь пустые комнаты, пропитанные запахом застоявшейся пыли и брошенные вещи, словно жильцы ушли в спешке, спасаясь от невидимой угрозы. — Пусто, — сказал он, закрывая очередную дверь с тихим щелчком. — Как и ожидалось. — Ты об этом уже знал? — спросил Мён-ги, не оборачиваясь. — Догадывался, — в голосе Нам Гю не было ни капли удивления, лишь усталая констатация факта. — Здесь все одержимы своими глупыми общими собраниями. Чуть что сразу сбегаются куда-то, как стая голодных собак на запах еды. — Может, там и Чжун Хи. — тихо сказал Мён-ги, словно самому себе, но Нам Гю уловил каждое слово. Он усмехнулся, и звук этой усмешки был холоднее, чем сквозняк, тянущийся из щелей оконных рам. — Чжун Хи, Чжун Хи… Скажи мне, что в ней такого, что ты готов отвлечься от всего ради неё? Мён-ги нахмурился, чувствуя, как раздражение медленно закипает внутри. — Это не твоё дело. — Моё, — возразил Нам Гю. — Когда ты начинаешь думать о ком-то другом, ты становишься уязвимым. А уязвимый напарник это обуза, лишний груз, который тянет ко дну. — Я не твой напарник. — Нет, ты мой проект, — Нам Гю подошёл ближе, нарушая личное пространство. — И я не собираюсь делить твоё внимание с какой-то… — он на секунду замолчал, подбирая слово. — С какой-то пустой оболочкой, которая, скорее всего, уже орёт не от того, что её кто-то спасёт, а потому что ей вонзили нож в спину. Такие долго тут не живут, поверь моему опыту. Мён-ги резко обернулся, готовый сорваться. — Закрой рот. — О, — Нам Гю приподнял брови, в его глазах мелькнул недобрый огонек. — Задел за живое? Я знал, что у тебя есть эта слабость. Знаешь, женщины всегда одинаковы, они видят в тебе или игрушку, или кормушку, или щит, за которым можно спрятаться. А потом бросают, как только появляется кто-то с более широкими плечами и толстым кошельком. — Она не такая. — Она именно такая, — Нам Гю шагнул ещё ближе, и теперь их разделяло меньше полуметра. — И если ты хочешь прожить здесь хотя бы ещё один день, тебе придётся перестать думать о её криках. Они тебе не помогут. — А что поможет? — спросил Мён-ги, глядя ему прямо в глаза. Нам Гю слегка наклонил голову, и в его взгляде блеснуло что-то хищное, почти довольное. — Держаться рядом со мной. И слушать, когда я говорю, кого нужно бросить, чтобы выжить. Сквозь тишину дома снова проскользнуло что-то едва уловимое — то ли шаги, то ли тихое скрежетание. Мён-ги повернулся к звуку, пытаясь определить его источник, но Нам Гю не стал смотреть туда. Он смотрел только на него пристально и изучающе. Ночь накрывала район плотной вуалью безысходности, когда Мён-ги и Нам Гю ступили на пустые, безлюдные улицы. Они шли молча, тяжёлые шаги гулко отдавались от пустого асфальта, пока впереди, на перекрёстке, не замерла широкая фигура — Танос. Его спина, покрытая тёмной кожаной курткой, казалась неподвижной скалой. Рядом с ним стояли трое — двое мужчин и женщина, чьи лица искажались странной смесью звериного безумия: один с глазами, блестящими, как лезвия, второй с металлическими вставками на предплечьях, а третья высокая и худая, с кривой ухмылкой, которая говорила о том, что район уже давно лишил её последних крох разума. Танос повернулся, и его взгляд встретился с взглядом Мён-ги. Его губы изогнулись в насмешливой гримасе. — Ну что, MG Coin, — голос Таноса разрезал тишину, грубый, пропитанный насмешкой, с примесью ломаного английского. — Думаешь, после всего, что ты натворил, можно просто так разгуливать? Из-за тебя my crypto’s dead, my money’s gone. You owe me. Understand? Мён-ги не остановился, лишь холодно метнул взгляд в его сторону: — Если ты хочешь обсудить свои инвестиции, иди к зеркалу. Там увидишь того, кто во всём виноват. Танос хмыкнул, переступая вперёд, и бросил быстрый взгляд на Нам Гю: — А ты чего молчишь, Нам Су? Разве ты не на моей стороне? Нам Гю резко поднял голову, не меняя своего холодного выражения лица. — Нам Гю, — поправил он, его голос был ровным и безэмоциональным. — Я уже в десятый раз поправляю. Неудивительно, что ты слил всё в крипте, если даже имена запомнить не можешь. Танос скривился, но сделал вид, что не обиделся: — Whatever, Нам Су… Нам Гю… Для меня вы все одинаковые. Думаете, умнее всех, да? Нам Гю шагнул ближе, так, что свет уличного фонаря высветил на его лице тень едва заметной ухмылки. — Если бы я был одинаковым с остальными, ты бы уже валялся в канаве, — сказал он достаточно громко, чтобы Танос услышал. — Сейчас я занят. Мы кое-кого ищем. — Ту девушку? — ухмыльнулся Танос, переводя взгляд на Мён-ги. — Твою девушку? Why bother, man? Girls like that… they never worth it. Голос Мён-ги его оставался ровным и спокойным: — Я найду её. Даже если для этого придётся переступить через тебя. Нам Гю бросил на Таноса тяжёлый взгляд, в котором читалось скрытое предупреждение: — Так что, Танос, ты долго будешь стоять посреди дороги? Или мы пойдём дальше? Тот, похоже, колебался, взвешивая все "за" и "против". Его "команда" переминалась с ноги на ногу, словно ждала приказа, но боялась сделать первый шаг. — Ладно, — сказал он, отступая на шаг. — Идите, ищите свою… как там её… Чжун Хи. Но помни, Ли Мён-ги, — он ткнул в Мён-ги пальцем. — Я за тобой слежу. — Тебе лучше держаться подальше, если хочешь жить. — отрезал Мён-ги и прошёл мимо, не оглядываясь. Они наконец разошлись, и Мён-ги не спешил, но и не замедлял шаг. Он чувствовал, что каждая секунда тянется подозрительно долго, словно сама улица удерживала их внутри, не желая отпускать. Нам Гю шёл рядом, в своём привычном неторопливом ритме, будто не замечая, что в окнах некоторых квартир мелькали силуэты, которые тут же исчезали, стоило бросить взгляд в их сторону. — Ты это видел? — вполголоса спросил Мён-ги, едва заметно повернув голову. — Видел, — спокойно ответил Нам Гю, даже не притормозив. — Но это всего лишь шорохи. У каждого дома свои секреты. — Шорохи не следят за тобой из-за угла. — холодно заметил Мён-ги, чувствуя, как напряжение растёт с каждой секундой. Нам Гю чуть усмехнулся, но ничего не ответил. Его пальцы почти невзначай коснулись локтя Мён-ги, будто напоминая, что он здесь, рядом, и всё под контролем. И только Мён-ги знал, что именно в этом жесте и кроется его беспокойство, потому что слишком уж уверенно Нам Гю чувствовал себя в любой ситуации, словно заранее знал, что произойдет дальше. Позади раздался тихий скрип — звук подошвы по асфальту, неуловимый, но явно чужой. Мён-ги резко обернулся, готовый к нападению, но увидел лишь пустую детскую площадку, ржавые качели, покачивающиеся от лёгкого ветра. — Тебя что-то гложет, — заметил Нам Гю, не останавливаясь. — Но ты всё равно смотришь в неправильную сторону. — Хочешь сказать, что знаешь, кто за нами идет? — Мён-ги посмотрел на него с подозрением. — Знаю. — коротко бросил он, и в его голосе было нечто неприятно-весёлое, словно он играл в опасную игру и получал от этого удовольствие. В тени соседнего подъезда маячила знакомая фигура — Танос. Но стоило Мён-ги сделать шаг, как тот растворился в предрассветном сумраке, оставив лишь эхо удаляющихся шагов. — Чёрт, — выругался Мён-ги. — Этот псих… — Не псих, — поправил Нам Гю. — Он просто уверен, что знает, чего хочет. — И чего же? — Чжун Хи, — сказал Нам Гю с пугающим спокойствием, словно речь шла о погоде. — Не знаю, что у вас произошло, но он явно намерен помешать вашей встрече. Мён-ги замер, вглядываясь в тёмный зев переулка, куда мог ускользнуть Танос. — Ты уверен, что он в себе? — Иногда, — пожал плечами Нам Гю. — Но чаще всего нет. Знаешь, в нашем районе говорят: если долго смотришь в темноту, она начинает говорить с тобой. Кажется, Танос уже давно ведёт беседы с чем-то потусторонним. Они пошли дальше, но теперь Мён-ги ощущал сверлящий взгляд в спину с такой остротой, что даже порыв ветра казался чужим прикосновением. Танос теперь перестал скрываться: пару раз Мён-ги замечал его силуэт в конце улицы, неподвижный, как изваяние, оценивающий каждый их шаг. — Если он посмеет мне помешать, — начал Мён-ги едва слышно. — Я его убью. — Великолепно, — усмехнулся Нам Гю. — Только потом не жалуйся, что стало слишком скучно. И вдруг Мён-ги понял: Нам Гю не просто знал, что Танос преследует их, он позволял этому случиться. Возможно, даже ждал, чем всё закончится. Мён-ги остановился посреди безжизненного двора, ощущая, как внутри все сжимается от нарастающего раздражения. Он больше не мог покорно следовать за Нам Гю, словно за экскурсоводом по преисподней. Резко вдохнув, он выкрикнул во всю мощь легких: — Чжун Хи! Эхо ударило о глухие стены домов и вернулось к нему приглушенным, искаженным, словно кто-то намеренно искорежил его голос и швырнул обратно. Он повторил, громче, так, что казалось, стекла в окнах треснут от напряжения. — Чжун Хи! Ты меня слышишь?! Но в ответ лишь пустота и ледяной ветер, пронесшийся по двору, взметнув мусор и обрывки газет. — Никого нет, — буднично констатировал Нам Гю, словно комментируя что-то само собой разумеющееся. — Но ты продолжаешь звать, как будто это что-то изменит. Мён-ги не обернулся, продолжая смотреть в глубь двора, где, как ему казалось, вот-вот мелькнет знакомый силуэт, но всё оставалось прежним: неподвижным и безнадёжно холодным. — Почему ты так рвёшься к ней? — вдруг спросил Нам Гю, подходя ближе. — Что в ней такого, что ты готов сорвать голос? Это действительно любовь? Мён-ги медленно повернул голову. Взгляд его был тяжелым, как удар, а в голосе сквозила привычная ледяная отстранённость, в которой намёк на усталость лишь подчеркивал остроту слов: — Не твоё дело. На мгновение между ними повисла почти осязаемая тишина. Мён-ги уже собирался отвернуться, но добавил глухо, словно не желая, чтобы даже Нам Гю услышал, что скрывается за этим: — Я просто… хочу поступить правильно. Хоть раз в жизни. Нам Гю пристально посмотрел в глаза Мён-ги, будто пытался прочитать его мысли. Но вместо насмешки или сарказма в его взгляде промелькнуло что-то другое: интерес, настороженность, легкое удивление, как будто он столкнулся с редким зверем, о котором лишь слышал в легендах. — «Правильно», — протянул он тихо, и в этой тишине слово прозвучало почти издевательски. — Забавно, что ты выбираешь моменты для морали, Мён-ги-я. Особенно здесь, где любое «правильно» может оказаться просто ещё одной ловушкой. Мён-ги не ответил. В его пальцах нервно дёрнулся нож, который он выхватил у Нам Гю. Это движение не осталось незамеченным. Нам Гю слегка усмехнулся, качнув головой, словно признавая, что спорить бесполезно, и сделал шаг в сторону, давая Мён-ги дорогу, как будто говорил: «Иди, ищи свою истину, но не удивляйся, если она окажется капканом». Мён-ги больше не мог выносить навязчивое присутствие Таноса, его преследующий взгляд, скользивший по нему с опаской и нескрываемым интересом. В какой-то момент это стало невыносимо. Резко развернувшись, он поймал взгляд Таноса и, стремительно сблизившись, схватил его за воротник, прижав к шершавой бетонной стене. Острие ножа уперлось в горло. — Что, блять, тебе надо? — произнес Мён-ги. Глаза его горели холодом, дыхание было прерывистым, напряжение достигло предела. — Почему ты ходишь за нами? Нам Гю, стоявший поодаль, молча улыбался, словно наслаждаясь разыгрывающейся сценой, наблюдая за тем, как Танос оказался в западне, лишенный возможности отступить. Танос, не моргнув и глазом, покачал головой. В его голосе прозвучали нотки мрачного веселья: — You don’t get it, MG Coin… I mean, Lee Myung-gi, right? Ты не выберешься отсюда, пока не найдёшь её… и не отплатишь долг. She’s the key. Она — твой билет, твоя жертва… твоя свобода. В голове Мён-ги мелькнула мысль о деньгах, о холодном расчете, о выгоде, но Танос разразился жестоким, звенящим смехом, как хищник, терзающий добычу. — Ебаный идиот, — выплюнул Танос с презрением. — Тут не о финансовом долге речь. Здесь другое… здесь долг, который нельзя выплатить купюрами. Понимаешь? Ты в Limbo. В самом сердце ада, где свет не светит и пути назад нет. Мён-ги перевел взгляд на стену за спиной Таноса и вдруг заметил, что среди трещин и облупившейся штукатурки проступает странный фресковый рисунок. Силуэты людей, окружённых кругами, и надпись на выцветшей латыни: «Lasciate ogni speranza, voi ch’entrate» — Откажитесь от всякой надежды, входящие сюда.