Happy Halloween

Школьный спортзал пульсировал от басов. Над головами висели гирлянды из пластиковых тыкв, кто-то в костюме медсестры танцевал с оборотнем, а посреди всей этой чертовщины стоял самый кислый вампир в истории и учитель литературы — Ким Сынмин. Чёрный плащ, облегающая водолазка, клыки, торчащие изо рта, которые уже давно отлетели и полетели в мусорку, и пластиковый стакан с колой, куда по-тихому плеснули виски ещё в учительской. Он мрачно наблюдал за детьми, поглаживая взглядом часы и мысленно проклиная Чана. Если он после этого не получит премию, то сожжёт кабинет директора к херам. Сынмин стоял у самого края зала, как будто если зайдёт дальше — сразу испарится. Он почти слился с тенью от баскетбольной стойки. Один стакан в руке, другой — мысленно. На лице — выражение презрения, смешанного с тихой ненавистью к жизни. — Ох, Сынмин-щи, какой у вас костюм! — с радостным голосом к нему подскочила завуч английского, вся в блёстках и с меховыми ушами. — Это вы кого изображаете? Он даже не посмотрел на неё. — Вампира. — Ааах, да, конечно! Какой интересный образ. Хотя... очень реалистичный. Вы всегда такой... бледный. Он поднял бровь. — Спасибо, мисс Чо. Вы тоже выглядите, как существо из преисподней. Она сначала засмеялась, а потом замолчала, кажется, поняв, что это был не комплимент. Сынмин отпил, не сводя с неё глаз, и она наконец отступила, спасая остатки вечернего макияжа. Пять минут спустя к нему снова кто-то подошёл. — Простите, учитель, а вы случайно не видели господина Бана? — подбежала одна из учениц, с накрашенным носом в виде тыквы. — Нет. — А-а, просто он сказал, что хочет нас сфоткать! Он обещал, — она насупилась. — Поищите в аду, — отрезал он. — Он вечно там обитает. Она захихикала, думая, что это шутка. А это не была шутка. — Учитель Ким! — пронеслось откуда-то сбоку, и он чуть не расплескал напиток. Да блять. Это был ебучий Хан Джисон. Зам директора, учитель химии и биологии в старших классах и его личная головная боль, с самого первого дня знакомства. Сейчас ещё в нормальной одежде. Без этих… цирков. Он что-то сказал, потом Чан подозвал его решить вопрос с поставкой парт — и всё, след Хан Джисона простыл. Он снова остался один. Слава богу. Пока он сидел в тусклом экране телефона, убивая время, толпа перед ним размывалась в цветах и костюмах: чужие, призраки, два слэшера с пластиковыми мачете, пара слишком откровенных кошек и слишком пьяных оборотней. Он уже собирался снова отпить, когда что-то мелькнуло в поле зрения. Один из учеников — вроде бы. Не сказать, что он бросался в глаза, наоборот — как будто специально сливался с толпой. Простыня на голове. Серо-чёрная палитра. Спокойные, неторопливые движения. Но… Рука. Левое предплечье. Момент, когда футболка на секунду чуть поднялась. И он увидел чёрные завитки татуировок, оплетающие вену, уходящие куда-то выше локтя. Только он знал этот узор. Только он, Чан и, может быть, какая-то медсестра или пара учителей, с которыми он был близок. Сынмин выпрямился, резко. Сердце стукнуло, как будто он выпил не виски, а чистый бензин. Он перевёл взгляд на фигуру: широкие плечи, узкая талия, движения взрослого мужчины, не подростка. Тело, обтянутое серой футболкой так, что каждая мышца читалась как по учебнику анатомии. Простыня на голове, слегка надвинутая, словно маска. Потёртые чёрные джинсы. Руки — покрытые татуировками, чернильные линии на залитой светом коже. Он шёл, вальяжно, легко, уверенно. Как одиннадцатиклассник, которому всё можно. Господи. Ну только не он. Лишь бы Сынмину показалось. Джисон встал рядом, не сказав ни слова, просто встал — достаточно близко, чтобы Сынмин почувствовал тепло от его тела. — Ты… — начал Сынмин, дернувшись. — Ты что, охуел? — Тс-с, потише, мистер Вампир, — раздался голос из-под простыни. Глуховатый, но такой узнаваемый. — А то подумают, что ты хочешь откусить мне ухо. — Я хочу тебе оторвать его. Вместе с головой. Сынмин сделал глоток и чуть не поперхнулся, когда Джисон насмешливо склонил голову. Он точно это сделал нарочно. Простыня слегка сдвинулась, но лица всё ещё было не видно. Только тень от улыбки. — А костюмчик тебе идёт. Прямо выпил бы. Он специально выдохнул на последнем слове. Сынмин чуть не разлил остатки виски-колы. — Что ты творишь, долбо… — зашипел он, но не успел договорить. Потому что Джисон приблизился. На полшага. Потом на ещё один. И вдруг — резко, дерзко, наклонился к его уху. Ткань простыни чуть-чуть задела щеку, дыхание пробежало по коже, словно электричеством. — Хочешь, я расскажу, как бы ты стонал, если бы я завёл тебя в лаборантскую? — прошептал он, низко, густо, словно горячий дым. — С этими твоими клыками… и лицом, перекошенным от удовольствия. Сынмин завис. Всё тело выдало внутренний сбой. Колени чуть подогнулись. Он моргнул. — Я тебя убью. На этом месте. Прямо тут. Ученик ты, блядь, недоделанный. — Ага, — ухмыльнулся Джисон. — Убьёшь. А перед этим, может, пригласишь на танец? Он подмигнул, хотя Сынмин этого и не видел. Но почувствовал. Всеми фибрами. И ненавистью. И — чертовски — чем-то ещё. — Проваливай, — прохрипел он, отступив на шаг. Но Джисон не шевелился. Только снова склонился ближе. — Ладно. Тогда найди меня потом. Если надумаешь… выпить кое-что покрепче. Сынмин остался стоять на месте, словно под дых получил — но без физического удара, а от одного лишь шепота. Сквозь ткань простыни дыхание обдало кожу под ухом, и его затылок будто вспыхнул. Слова... Которые он осознал не сразу. Они осели где-то под кожей, в груди, внизу живота — и только спустя несколько секунд смысл прорвался сквозь изумление. Грязные, дерзкие, без тени извинения. Сказанные с той лёгкой небрежностью, как будто всё то, что он сказал — просто точка на карте удовольствия. Он следил глазами за тем, как он уходит, но в толпе уже было не разобрать, куда тот ушёл. Призрак растворился. Пропал. Только тату всё ещё стояла перед глазами — словно отпечаталась прямо на зрачке. Сынмин хотел сжать пальцами пластиковый стакан, из которого, ещё секунда — и выплеснулось бы всё содержимое, но вместо этого небрежно оставил его на столе, протискиваясь между танцующих тел. Коридор был тускло освещён, лампы на стенах моргали в ритме вечеринки, и казалось, что даже воздух здесь вибрирует от басов. Сынмин вышел под предлогом Чану — то ли в туалет, то ли просто сбежать на пару минут. Вырваться. Передышка. Освободиться от липкой памяти чужого голоса, от жжения, оставленного невидимым касанием. Или наоборот пойти по его следам. Но не успел сделать и пары шагов, поднявшись в тишину на третий этаж, как почувствовал, что он здесь. Прямо за спиной. А потом его резко, но без грубости, прижали к себе. Спина — к чужой и горячей груди, руки — по швам, хотя и не связаны. Простыня с головы уже снята и свисала на плече, обнажая лицо. Глаза Джисона — тёмные в полумраке, которые он мельком увидел сбоку. Губы с ленивой улыбкой в уголке рта, такой, от которой всё внутри словно бы рассыпается на куски. Сынмин попытался развернуться — сделать шаг, отойти, выдохнуть наконец, но чужие ладони уже легли на талию и прижали его рядом к стене. Грубые, жаркие, будто прожигающие сквозь ткань. Он вцепился в воздух, хотел развернуться с рывком, готовый врезать, но оказался с ним прямо лицом к лицу, взглядом прямо в глаза, и всё тело сразу же сжалось в раздражении. — Ты... — начал он, тихо, почти шёпотом, будто не хотел, чтобы звук сорвался наружу. Но договорить не успел. Джисон шагнул ближе, и в следующее мгновение губы сомкнулись на его нижней. Резко, жадно. Схватил, потянул, как будто хотел оставить метку. Сынмин выдохнул в ответ — не стоном, нет, скорее сдавленным «тссс», в котором было больше ярости, чем неожиданного испуга. Прогнулся, сам, инстинктивно, будто тело само решило выдать предателя. Его спина выгнулась, а грудь уткнулась в широкую, горячую грудную клетку напротив. Руки сжались в кулаки, упёршись в чужие плечи. Он рванулся: — Нас могут увидеть. Ты вообще ебн... Фраза повисла в воздухе, потому что его резко дернули за руку. Джисон открыл ближайшую дверь — класс был пустой, тусклый, пах мелом и чем-то деревянным — и буквально вбросил Сынмина внутрь. Захлопнул за собой, повернул защёлку. — Ты... ты совсем... — выдохнул Сынмин, даже не успев куда-то отойти. Но голос снова оборвался, потому что Джисон уже был рядом. Он навалился всем телом, прижимая к закрытой двери, обхватил ладонями его бока, прошёлся пальцами по рёбрам — грубо, будто хотел убедиться, что всё ещё настоящий. И тут же снова припал к губам, уже без игривости, без предупреждений. Сынмин зашипел, царапнул его за шею, сжал волосы — с остервенением, как будто пытался не подпустить, но пальцы только сильнее вцепились. Он был зол. До дрожи, до озноба. На него. На себя. На то, что всё внутри скрутило, будто каждый нерв натянули и отпустили в самый неподходящий момент. Он ненавидел этого ублюдка. И, чёрт подери, хотел его до потери голоса. Джисон вжимал его в вертикальную поверхность, прижимаясь, засасывая дыхание с каждым поцелуем, хватая ладонями за поясницу, за бёдра, пока чёрная ткань водолазки медленно поднималась вверх. Сынмин вцепился в ворот чужой футболки, с силой подтянул ближе, будто хотел сломать, порвать, стереть. Но вместо этого — прижался ещё сильнее, резко втянул воздух сквозь зубы, и выдал: — Две минуты, пока я не вспомнил, что ты мне невыносимо омерзителен. Джисон цапнул ткань черной водолазки так, будто та была причиной всех его срывов. Одним движением — не просто приподнял, а резко задрал вверх так, что та чиркнула по соскам, сминая кожу под пальцами, оголяя линию живота, рёбер, грудь. Его ладони легли на обнажённую часть тела — горячую, злую, напряжённую — и вдавили большие пальцы прямо в соски, заставляя Сынмина выгнуться и прошипеть сквозь зубы. — Псих, — выдохнул он, не отстраняясь ни на сантиметр. Наоборот — снова схватился за чужую футболку, снова рванул ближе губами, глубже — языком, как будто сам разжигал своё же пламя. А потом всё произошло мгновенно. Джисон опустил ладони вниз, грубо схватил его под бедра — и поднял. Просто так, с лёгкостью, как будто вес не имел значения. Сынмин дернулся, вцепился ногами в талию, обхватил, будто сам забыл, что собирался сопротивляться. Его ягодицы мягко ударились о гладкую поверхность учительского стола, пока Джисон продолжал стоять между его разведенных ног, резко прижимая его сверху, заставляя переместиться уже в горизонтальное положение. Надавливая, впечатываясь всем телом, не сдержанным, так долго ждущим. Руки без зазрения совести водили по груди, теребили соски, опускались по бокам ниже. — Нравится, да? — голос хрипел, будто он наконец-то сказал, что так долго хотел. — Вот так и мечтаешь, чтобы тебя прижали к столу? Сынмин прошипел ему в губы, выгнулся — не потому что хотел, а потому что тело выдало всё само. — Мечтаю, чтобы ты сдох, — выдохнул резко, с ядом, — желательно — от переохлаждения яиц. Он рванулся, будто хотел вырваться, но вцепился пальцами в Джисона — за плечо, вторая рука поехала ниже между их тел, и скользнула под чужую футболку. Цепляется за горячую кожу под ней, напряжённые мышцы. Его движения стали жадными, беспардонными, как у того, кто уже слишком долго не дотрагивался до желаемого. А тот, скалясь, только сильнее прижался, большим бедром встал между его ног и резко подался пахом вперёд. — Врёшь. Мечтаешь, чтобы я тебе сейчас в жопу засадил, прямо тут, на этом столе. Их бёдра уже терлись друг о друга в унисон, между ними почти не осталось воздуха, между языками — места. Ткани натягивались, молнии давили, и вся эта сухая, жгучая эрекция, спрятанная под плотными слоями, только сильнее доводила. Каждое движение Джисона — точно, с хрустом желания. Его пальцы блуждали, сжимали, давили. Он вжимался и двигался чуть-чуть, но так, что Сынмин прогибался под ним, прикусывал губу, царапал спину ногтями, уже задрав его футболку, потому что внутри всё уже гудело от жара, от ненависти, от яростной близости. Их стоны глушились стенами. Шорох одежды, тяжёлое дыхание, тихое «блядь» где-то между шепотом и мычанием. Ремень ослаб, молния поехала вниз, давая чуть больше свободы. Он дёрнул совсем немного верх, где немного выглядывал член из под белья, вжал ладони в бёдра и резко приподнял и посадил Сынмина, заставляя того крепче вцепиться в его плечи и выгнуться в пояснице. — Нахуй иди, — прошипел Сынмин, но губы уже были на чужом ухе, дыхание — сбитое, голос — почти сорванный. — Уже иду, — прошептал Джисон, не теряя времени: руки скользнули под ягодицы, сжали крепко, почти до боли. Он прижался животом, двигаясь, на половину обнаженный член скользил по ткани между их тел, а губы снова утонули в укусах и слюне. — Я не готовился, — сорвалось с губ Сынмина. Голос был волнующимся, напряжённым. — Я знаю, — прохрипел Джисон, опускаясь губами чуть ниже, грубо целуя грудь, оголенный живот. — Ты думаешь, я рассчитывал на это? Он резко развернул Сынмина на живот, прижимая грудью к столу, стянув брюки до колен грубо, как будто не одежду срывал, а характер ломал. Нижнее бельё ушло следом. А руки обхватили его под бёдра, приподнимая. Сынмин скользнул рукой к себе, пытаясь дать хоть какое-то облегчение, но в этот момент Джисон схватил его за волосы, резко заставил закинуть голову и посмотреть на себя через плечо. Он наклонился, обильно облизал ладонь, не отрывая взгляда, и сжал свой член, смачивая длину. — Ноги. Сдвинь. Голос Джисона прозвучал низко, едва слышно, но с той самой нотой, от которой по позвоночнику пробежала дрожь. Он провёл стволом по внутренней стороне бёдер, влажным, горячим, скользким, задевая мошонку чуть выше, — легко, почти лениво, но Сынмин дёрнулся, будто его прошибло током. Ноги сомкнулись рефлекторно, плотно, как тиски. Кожа там была чувствительной, словно натянутая, и когда Джисон начал двигаться — вжимаясь между бёдер, трахая узкое, сжатое пространство — дыхание вырвалось у Сынмина резким, рваным. Он прижался ягодицами к чужому телу, не давая возможности уйти, требуя больше, глубже, жёстче. — Сука ты, — выдохнул Джисон, с жаром, с ленью и с наслаждением. — Вот так? Нравится, да? Я же почти внутри. Ответа не последовало — только судорожный стон и напряжённая спина. Сынмин изогнулся под ним, будто просил — и его точно услышали. У него перехватило дыхание. Всё внизу словно сжалось, кожа покрылась мурашками. Слишком хорошо, слишком сильно, слишком близко. Он хотел что-то сказать, повернуться, глотнуть воздуха, но не успел. Шаги. Где-то за дверью — разговоры, неторопливые, но уже ближе. Кто-то смеётся, кто-то, кажется, упомянул имя знакомого учителя. И вдруг всё в нём оборвалось. Он резко повернул голову — дверь. Он не помнил, закрывали ли они её. Неужели забыли?.. Но прежде чем паника успела овладеть им, на его рот легла тяжелая, твёрдая ладонь, заставляя закинуть голову назад и выгнуться сильнее. Давящая, властная. И от этого Сынмин потерял остатки самообладания. Он не вырывался. Он, наоборот, выгнулся сильнее, искал кожей чужие пальцы, тёрся бедрами, впиваясь ногтями в стол. А когда Джисон снова начал двигаться — медленно, но с натиском, даже не смотря на приближающиеся голоса, скользя между тугих бёдер, с каждым толчком задевая его чуть глубже, чуть выше, — Сынмин застонал, глухо, в ладонь, дрожа. Джисон заставил его выгнуться, как он не делал никогда, прижимая чужой затылок к своему плечу, пока другой рукой грубо отодвигал одну ягодицу в сторону, медленно толкаясь между бёдер. Прижался губами к уху Сынмина и прошептал, почти с ленцой, с усмешкой, с тем особенным оттенком издёвки: — Вот так, молчи, — прошипел ему в ухо Джисон. — Не вздумай пикнуть. Или хочешь, чтоб весь ебучий коридор услышал, как тебе нравится, когда тебя ебут, как шлюшку? Сынмин закатил глаза. Его сердце грохотало в груди, каждый толчок отзывался пульсацией между ног. Он не мог говорить — и не хотел. Вместо слов он хватал Джисона за волосы, впивался ногтями в кожу, тёрся сильнее, пока с губ не сорвался придушенный стон, почти сошёл с ума, почти мольба. — Ещё, — промычал он в ладонь, уже не думая, ощущая лишь, как чужие пальцы разъезжаются, опускаясь на горло. — Ещё, пожалуйста… грязно… скажи ещё… Рядом, как издёвка — шаги. Кто-то проходит мимо, медленно, лениво. И всё, что Сынмин мог — это хрипло дышать от чужой ладони на шее и таять под каждым толчком, будто тело давно больше не принадлежит ему. Шаги за дверью начали стихать, голоса казались не такими громкими, растворяясь в отдалённом гуле разговоров. Но на Джисона это повлияло спусковым крючком. Он только плотнее вжал в стол и в себя бёдра, резче толкнулся членом между худых сведённых ляжек, и сильнее сжал пальцы на горле. Пальцы лёгко и чётко — под кадык, под ухо, на линию челюсти — и держали плотно. Он не душил, но показывал — он держит. У него власть над его телом, всё под контролем. — Смотри, как загнулся, — шипел Джисон сквозь зубы, голос срывался, будто сам еле сдерживал себя. — Как сучка, что ждала этого с лета. Хотел, да? Так и дрочил по ночам, представляя, как я тебя раскладываю где-то? Сынмин хотел что-то сказать, выдохнуть, выругаться — но только задушенно застонал, выгнувшись в спине ещё больше, подставляясь под движение, теряясь между жаром чужих ладоней и тем, как тяжёлый член снова и снова скользил меж бёдер. Трение было безумным — почти реальным, почти внутри — от этого сносило крышу. — Держи ноги, блядь, крепче, — снова голос над самым ухом, срывающийся в хрип. — Сожми их для меня, будто твоя дырка между ними. Ты хочешь, чтобы я тебя нормально оттрахал, или нет? Сынмин сдавленно простонал, его бёдра сами вцепились в чужой таз, ступни скользнули по полу, чуть ближе к телу Джисона. Он сам себя привел сюда, сам себя зажал — и ему чертовски это нравилось. Вторая рука Джисона скользнула по животу, прожимала тонкий рельеф, к паху, ниже. Пальцы сжали основание члена вместе с мошонкой, одним движением, без церемоний. Поднялся ладонью выше и зажал его член в ладони резко, горячо, крепко — и Сынмин дёрнулся так, будто его под ток пустили. — Ты дрожишь, как мокрая шлюшка, — прошипел тот ему в шею, вжимаясь всей тяжестью, давя бёдрами и массируя член в ладони. — Нравится, да? Ты же весь липкий уже, тебя колбасит. Сынмин только хрипел, рвано выстанывая гласные под каждый толчок бедер, ртом ловя воздух. Он вцепился в чужое запястье, как будто хотел убрать — но не убирал. Он просто держался, пока тот трахал его меж бёдер так, будто не мог остановиться. — Говори, — скомандовал Джисон, уже более сдавленно, будто сам на пределе. — Скажи, как ты хочешь, чтобы я в тебя толкнулся. Прямо сейчас. Чтобы все узнали, что ты грязный, непослушный и хочешь, чтобы я... — Глубже, — выдохнул Сынмин, обрывая его, срываясь, хватая воздух. — Глубже... Сильнее... Мне плевать, слышишь? Ответом был низкий стон, сдавленный, будто вырванный изнутри, и очередной толчок — такой, что стол скрипнул, а Сынмин закусил губу чуть ли не до крови, закатывая глаза. Джисон будто чувствовал, как внутри Сынмина всё сжимается, натягивается до предела, а колени предательски потряхиваются. Он продолжал трахать его между плотно сжатых бёдер — не отрываясь, не отпуская, не давая передохнуть. Толчки шли в ритме сердца: глухо, низко, с глухим шлёпаньем кожи о кожу. И всё это время его ладонь оставалась внизу. Крупные пальцы тёрлись о влажную головку Сынмина, водили по кругу, сжимали и отпускали, скользили по всей длине, мазали собственной же скопившейся смазкой, измазывая член обжигающей смесью. Он будто дразнил, доводил, не давая сорваться. Нарочно. Жестоко. Жадно. — Смотри, как пульсирует, — прошипел он, не отрываясь от чужого уха, прижимая Сынмина к себе бедром и ладонью. — Головка вся блестит, дрожит… Ты что, уже на грани? Не вздумай кончить без меня. Сынмин изогнулся в судороге. Его ноги сжались крепче, живот дёрнулся — но он не сказал ни слова. Только всхлипнул и вцепился в руку, что держала его на шее, будто без неё сгорит. Джисон снова пошёл кругом — пальцы чуть сильнее надавили на вену, провели снизу вверх, закручивая плотным кольцом под самой шляпкой, и сразу же смазали головку движением по часовой. Жестко. Влажно. Мерзко прекрасно. И тогда Джисон сорвался. — Блядь, да, — выдохнул он в ухо, сквозь сжатые зубы. — Какой же ты тугой, как ты меня держишь… Он толкнулся ещё раз, до упора, сильнее, и замер, застыв в пульсирующем, горячем толчке. Его влажный член дернулся между бёдер, плотно зажатый, и Сынмин почувствовал, как первая порция спермы полоснула по столу перед ними — горячая, плотная, размазанная толчком по внутренней стороне бедра, размазанная по коже каждым следующим движением. — Ты весь в моей сперме... Какой же ты грязный, — уже сипло, почти ошалело шептал Джисон из последних сил, вжимаясь грудью в изогнутую спину Сынмина, всё ещё не отпуская ни руки с его члена, ни захвата за шею. Сынмин дёрнулся в очередной судороге — и, не выдержав, сорвался тоже. Высокий стон вырвался с хрипом, задыхаясь, как будто ему не хватало воздуха, тело дёрнулось, и Джисон почувствовал, как горячая сперма вытекала на его ладонь. Много, обильно, с пульсацией. Он даже пальцы не убрал — так и сжал, намеренно, чтобы тот ощущал всё до капли, как много из него вытекало. — Вот так, — хрипло выдохнул Джисон, не отпуская, тяжело дыша. Джисон тяжело выдохнул, опёршись лбом в плечо Сынмина. Всё внутри всё ещё сжималось, отдаваясь пульсацией в животе и груди. Мир будто замер, оставив их вдвоём в застывшем жарком воздухе, наполненном их дыханием, влажными звуками, каплями пота и следами, которые теперь уже никуда не деть. Сынмин молчал. Он только дышал, подрагивал. Прерывисто, хрипло, чуть с придыханием — будто в лёгких не хватало места для воздуха. Его голова откинулась назад, опираясь на плечо Джисона, а глаза были закрыты. Он не шевелился — только дыхание выдавало, что он ещё тут, с ним, пульсирующий под ладонью, всё-таки сгоревший изнутри. Джисон отпустил горло — очень медленно, с вниманием. Пальцы неохотно скользнули с кожи, и он сразу поддержал Сынмина за талию, иначе тот бы точно осел. Бёдра его уже не сжимали, как раньше. Он будто немного раскрылся, доверчиво навалившись на него, весь горячий, дрожащий, разомкнутый. — Сынмин, — хрипло выдохнул он, не отрываясь от его плеча. Ответа не было. Тот всё ещё молчал, и это молчание было не тревожным — наоборот, настоящим. Он был будто слишком искренним сейчас, чтобы что-то говорить. Слишком настоящим. Таким, каким бывал редко. Джисон аккуратно выскользнул из-за него, не спеша, чтобы не спугнуть или не ранить. Тот чуть вздрогнул, но не убрал головы с плеча. Джисон мягко повернул его к себе — тело Сынмина всё ещё было податливым, слабым, он сам будто растворился от всего случившегося, ещё не до конца вернувшись к реальности. Он закинул руки Джисону на плечи и прижался к нему лбом. Джисон уткнулся в его шею, вдохнул, а потом обнял обеими руками, прижав к себе. Несколько лёгких поцелуев — один в ключицу, скрытую под тканью, другой чуть выше, почти в челюсть. Аккуратные, нежные, совсем не такие, какими были их касания минуту назад. — Эй, ты живой там? — тихо спросил он, тихо улыбаясь, всё ещё касаясь губами кожи. Сынмин снова промолчал. Только судорожно вдохнул, будто именно в этот момент кислород вернулся в лёгкие. Ещё секунда — и он снова сделал вдох. Потом второй. И только на третьем, сквозь хрип, сказал: — Ну ты и… псих. Голос был хриплым, севшим, как будто он не говорил, а царапал словами по воздуху. — А ты, — усмехнулся Джисон, чуть отстраняясь, чтобы увидеть его глаза, — любишь, когда тебя трахают, как шлюшку. Сынмин медленно поднял взгляд, измождённый, вымученный. Помолчал. И выдал с тем же ледяным презрением, что всегда: — Фу. Просто фу. Не смей больше говорить такую гадость. Какой ужас. Я тебя умоляю. — Ага. А сам член мне чуть не оторвал, когда я руку на шею положил. — Фу, учитель Хан, закройте рот, пожалуйста. Сынмин страдальчески закатил глаза, но не отстранился. Джисон только сильнее обнял его за талию, прижимая к себе и тихо посмеиваясь, будто чувствовал: вот он, самый неуловимый момент. Когда Сынмин не играет, не жалит языком, не строит образ, а просто дышит. Молчит. И отпускает себя побыть рядом, даже кого-то подпуская к себе тоже.