Деньги не пахнут?
28 июня 2025 г., 10:45
Примечания:
Приятного чтения!
***
— Выжимай. Давай! Ещё раз! Чанбин страхует скорее для галочки. Лениво отрабатывает почасовую стоимость тренировки и смешной по современным меркам оклад. Быть персональным тренером на полставки — несколько грамот на стене гостиной, пара медалек с каких-то местечковых соревнований по бодибилдингу и доедать последний хер без соли в попытках дотянуть до следующей зарплаты. Три из десяти. Со не рекомендует. Но из альтернатив — грузить фуры Pony Express или батрачить на дядю, протирая штаны в душном офисе с не менее душными коллегами. Выбор без выбора. Вены на шее и руках Криса пульсируют из последних сил. Такому быку страховка не нужна, но Чанбин всё равно крутится рядом. Больше, как группа моральной поддержки. Давай, дружбан, ты справишься. За твои пятьдесят штук вон в час я в тебя очень даже верю. Железо бьётся о железо. Лязг пружинит от прорезиненных ковриков под скамьёй и глушит трёп каких-то залётных омег в мини-шортах, что трутся у беговых дорожек. Кто вообще пускает этих напомаженных в тренажёрку для махровых альф? Здесь феромонами и потом пропитан каждый сантиметр, начиная от входа вплоть до замызганной обшивки боксёрской груши. — Молодец, Крис. А сейчас попей воды и давай-ка наебнём отжиманий. Три по двадцать для начала. Чан фыркает. Хренов показушник. Со знает — он всегда выкладывается на максимум, но делает это с таким лицом, будто бабульке мешок риса помог дотащить. Вот только на следующий день ноет в чате, что рук не чувствует. У Чанбина принцип простой: смог поднять телефон после тренировки — плохо старался. Наверное, поэтому Крис и ходит к нему который год. Его уже можно смело отнести к категории друзей, но таких, которые не требуют скидки за сам факт дружбы, а платят полную стоимость и терпят подъёбы про белковую диету и пресс-шоколадку. — Ты там, кстати, про подработку заикался… Это вот сейчас нихера не кстати — где-то по залу шастает его босс, который и привёл этих сладких омежек, новых клиентов, оставив их после увлекательной экскурсии дожидаться тренера. — Давай потише. Чанбин оборачивается. В углу у стеллажа с лёгкими весами очаровательное незанятое пространство. Со отводит Криса в сторону и расстилает перед ним коврик для йоги. Это лишнее — Чан из тех, кто отжиматься может хоть от гравийки. Но сервис, все дела. — Так ты ещё ищешь подработку? Пластиковая бутыль с водой отполовинивается одним огромным глотком. Крис утирает пот любезно поданным полотенцем и упирается коленями в коврик. Омеги на заднем фоне затихают, мысли в голове Чанбина напротив — жужжат пчелиным ульем. — Ну, допустим, ищу… Обратный счёт не даёт зациклиться на причине внезапного вопроса и рефлексии на тему — а насколько прилично обсуждать со своим клиентом потенциальные шабашки и недовольство текущим работодателем. На нормы и приличия Чанбину глубочайше поебать, но что Бан Чан может ему предложить — вот это уже куда интереснее. Насколько Со известно, Крис держит какое-то элитное заведение. Пафосное кабаре для богатых омег с молоденькими альфами в глиттере и перьях или минимуме кожаных изделий на вымазанном маслом теле. Оно работает по букве закона и имеет целью удовлетворить нужды обделённых вниманием индустрии развлечений омег. Не более. Парни, которые частично оголяются на сцене под заводные мелодии — не продаются. Об этом знает каждый клиент. А ещё каждый клиент знает, что у Бана есть что-то вроде закрытого клуба для избранных. Онлайн-бордель, где высокопоставленные представители исключительно слабого пола могут заказать себе домашнего пёсика или породистую псину для сексуальных утех. Это не шлюхи по вызову в обыкновенном понимании; у них нет сайта с подборками порнушных фотографий и краткими анкетами типа Ким Джуён ака Дэнди 23 года. Но одно сообщение в приватный чат Криса поможет облегчить какой-то омеге очередную течку или разнообразить за годы опостылевший и ставший почти рутинным секс с постоянным партнёром. Кристофер осознанно не смешивает два своих бизнеса — разделяй и властвуй. Поэтому пляшут одни, а ебут другие. В конечном итоге все довольны. Клиентура растёт, Чан исправно платит налоги, а о существовании теневой стороны хоть и ходят легенды, но доподлинно подтвердить никто ничего не может. Если упрощать и называть вещи своими именами, то да, Бан элитный сутенёр. Поэтому его вопрос о поиске подработки ставит в тупик. Чанбин с трудом может представить себя у шеста в рыболовной сетке на голой грудине и блестящем латексе шорт. Представлять себя на выезде в какой-то загородный особняк — не хочется вовсе. Максимум, на который он согласен — охранник в ночную. С грозным ебалом и в пиджаке. И с рацией, болтающейся мёртвым грузом на поясе брюк. — Есть предложение… Бан с трудом поднимается на ноги и переводит дух, потому что погружённый в свои мысли Чанбин сбился со счёта несколько раз. Не страшно — с этой махины не убудет. — Ты же знаешь, что у меня есть клуб… Не тот, в котором танцуют, а другой. Своего рода клуб по интересам. — Школьный кружок радиотехники — вот клуб по интересам, а у тебя притон. Чанбин снова тянет полотенце, будто у него есть какой-то личный норматив по обхаживаниям подопечного. Налить воды из кулера — три раза. Подать полотенце — после каждого подхода. Похвалить за старания — один раз в конце тренировки. Подъебнуть — по мере необходимости. С Крисом эта необходимость выкручена на максималку. — В притонах столько не зарабатывают, как у меня. В общем, есть у меня один клиент… О нет! Нет-нет-нет! Чанбин даже слушать про эту херню не будет. Ему, конечно, нужны бабки, но не настолько, чтобы… — Знаешь выражение «родился с золотой ложкой во рту»? Так вот, это мимо. Этот пацан родился с бриллиантовым дилдаком в своей мультимилионной омежьей заднице. — И что, надо помочь ему этот дилдак вытащить? Кривая усмешка ломает влажное от пота лицо — Чан до глупых ямочек на щеках ухмыляется и уводит взгляд в пупырчатый каучук гимнастического коврика. Хихикающие омеги в сопровождении самого «на расхват» инструктора по йоге, Ли Минхо, проходят в соседний с качалкой фитнес-зал. Заинтересованно зыркают на Криса. Тонкий сладковатый запах их феромонов щекочет рецепторы. Чан подмигивает тому, который повыше, и возвращается к едва ли не ускользнувшей теме диалога. — Надо съездить к нему. В эту субботу. Чанбин протестующе вскидывает руки. Мол, я пас, братан. Давай там как-нибудь без меня, не так уж мне и нужна прибавка. Всегда ведь можно переехать в квартиру поменьше и подальше, а навороченные протеиновые добавки заменить… — Обслужишь его как следует и сможешь выкупить долю в своей качалке. Быть совладельцем прибыльнее, чем учить дохляков тягать штангу, не спустив позвоночник в трусы. Не находишь? Единственное, чего Со не находит, так это приличных слов, чтобы возмутиться. Один секс с омегой стоит столько, сколько он не заработает и за десять лет на этом кладбище тяжёлых весов и проёбанных надежд. И столько платят за то, чтобы просто кого-то трахнуть? Да за такого клиента все его волкодавы должны перегрызть друг другу глотки. Предложение слишком заманчивое. Остаётся один вопрос: — Почему я? Лыба Чана трещит по швам. Кажется, где-то в этих чёртовых ямочках и скрыт подвох, но Чанбин пока ещё не улавливает. — Мои не вывозят. Он любит парней покрепче. Ну, так как? Ты в деле? Насмешливый оникс чужого взгляда цепко прихватывает под кадыком. Внутренний альфа с азартом ведётся на брошенное ему обглоданной костью «слабо». Чанбину не слабо. Он с вызовом смотрит в глаза Криса и жмёт протянутую ладонь.***
Инструктаж от Криса — дерьмо собачье, а не инструктаж. Чанбин ожидал чего-то… не презентацию в power-point и часовой ликбез очкастого HR-менеджера, конечно, но чего-то более развёрнутого, чем три предложения в мессенджере: За тобой приедет водитель в 8. Не пей подавители и не пользуйся средствами с запахом. Оденься прилично. Чанбин и не планировал ехать в шортах и кроссовках — у него есть вышка, он не тупой. Но вводных данных критически мало. Прилично насколько? Стиранные порошком без отдушки джинсы и блейзер или парадно-выходной смокинг? Простые хипсы или стринги со стразами? Откуда, блять, ему знать, в каком виде обычно шлюхи по вызову отправляются к своим обеспеченным клиентам. Со так не делает. Обычно. А теперь вот натягивает чёртовы брюки с отутюженными стрелками и немного нервничает. Разобраться с тряпьём — не проблема. Один классический чёрный костюм на все случаи жизни от похорон прабабки и чьей-то свадьбы до платного выездного траха у него имеется. Светлая рубашка свободного кроя не такая уж и свободная — Чанбин прикрывает лацканами пиджака чётко проступающие через тонкую ткань горошины сосков. Средство для укладки волос, одеколон и даже крем для лица с укоризной глядят на него с полки ванной. Никаких запахов. Может, этот парень аллергик? Кто он вообще такой? Чанбин не знает о нём ничего, даже имени. Богатый сын богатых родителей, состояние которых позволяет их отпрыску спустить на одноразовый перепихон годовой бюджет небольшого предприятия. Что-то из формата малого и среднего бизнеса. Наверняка он привередливый и капризный. Избалованный. Если что-то пойдёт не так, станет ли он жаловаться своему влиятельному папочке? С другой стороны, как заверял его Крис, даже если всё пойдёт не так, Чанбину в любом случае заплатят. Есть ли резон запариваться? Со крутится перед зеркалом, поправляет немного влажные после душа волосы и смотрит на часы. Почти восемь. Экран телефона мигает входящим сообщением с незнакомого номера. Безликая геолокация — точка прямо под его подъездом. Что ж, обратного пути нет. Чёрная вытянутая морда тонированного роллс-ройса, торчащая из-за угла дома, смотрится в его загаженном дворе инородным объектом. Типа внезапно приземлившейся на окраине Сеула тарелки инопланетян. У пассажирской ждёт водитель в идеальном костюме и с галстуком, зажим на котором по стоимости превышает всё, что надето в данный момент на Чанбине и даже то, что хранится на нескольких полках его гардероба. Дверца с тихим хлопком закрывается. Осознание полного масштаба пиздеца ударяет обухом по затылку: он едет трахать за деньги какого-то смазливого омегу в тачке с личным водителем и бутылочкой шампанского в ведёрке на столике заднего сидения. Да уж, не о таких планах на взрослую жизнь Со писал в школьном выпускном альбоме. Чанбин обязательно позагоняется на эту тему завтра. Пока же он делает небольшие глотки из фужера на тонкой ножке, заботливо подготовленного громилой-водилой с нечитаемым лицом, и наблюдает, как за окнами проносится вечереющий город. Дорога занимает полжизни. По ощущениям. По факту — не больше сорока минут, в течение которых Со успевает выпить пару бокалов для регулировки колебаний совести и утихомирить монотонный бубнёж внутреннего Я. Деньги не пахнут — если только лёгким флёром сладких омежьих феромонов, — а квартира сама себя не оплатит. Примерно с такими умозаключениями Чанбин выбирается из машины и в молчаливом сопровождении водителя входит в фойе дохуяэтажной жилой башни самого дорогого района города, Сочхо. Зеркальный блеск мраморного пола. Зеркальный лабиринт широких коридоров. Зеркальные створки персонального лифта и зеркальная улыбка мальчика-зайчика — предмет декора с одной лишь функцией: пару раз в сутки нажимать на кнопку и радушно лыбиться во все тридцать два. Здесь пахнет роскошной жизнью и властью. И немного орхидеями из огромных вазонов по углам. Чанбин вежливо кивает и мысленно жалеет, что это не загородный особняк. Лифт с оглушительной скоростью мчится вверх. Сердце — ровно с такой же ухает куда-то в пятки. Уши закладывает с непривычки, в голове гудит. Чанбин трёт сыреющие ладони о боковые карманы брюк. Позвонить? Постучать? Что говорить? Как к нему обращаться? Вопросы мелькают вспышками затворов фотокамер. Разъезжающиеся в стороны двери кабины утягивают за собой каждый из них. Перед глазами открывается поражающее простором помещение — блядская прихожая зона больше, чем вся его квартира. Тёплый мягкий свет настенных бра, кремовый ворс коврового покрытия, кадки с какими-то хитровыебанными растениями и… Он. Взгляд Чанбина скользит по стрелкам зауженных брюк, как по направляющим, снизу-вверх. Бесконечно длинные ноги — что-то на незаконном. Распахнутые борта пиджака, под ним тонкий шёлк рубашки, что льнёт второй кожей к литой грудине, и ремень с вычурной золотой пряжкой на узкой талии. Широкий разлёт плеч. Массивная шея — кадык плавно приподнимается к подбородку и опускается обратно. Уголки пухлых губ чуть дёргаются вверх, самую малость. Жест почти незаметный, если не приглядываться. Со не приглядывается — он откровенно глазеет. Рассматривает беззастенчиво всё до мельчайших деталей. Лицо, будто высеченное из мрамора искусным скульптором — идеальное и такое же холодное. Крошечная родинка под глазом, чуть вздёрнутый смотри-кто-здесь-главный подбородок, вязкая топь болотно-карих радужек. Короткостриженый, с небрежной укладкой и выбритыми висками. От него пахнет шелестом выдаваемых банкоматом купюр и грубой необузданной силой, что таится за лацканами сшитого на заказ пиджака. От омеги одно название. Перед Чанбином стоит самый красивый человек из всех, кого он когда-либо видел. Стоит и точно также изучающе разглядывает будто гвоздями к полу прибитого Со. Он молчит настолько красноречиво, что у Чанбина по хребтине бегут мурашки, а ладони прилипают к внутренней подкладке карманов. Мистер древнегреческое божество хмыкает безучастное Сойдёт под свой точёный нос и кивает куда-то под ноги. — Тапочки. Это предложение или команда? Чанбин торопливо возится со шнуровкой ботинок, пока хозяин квартиры — и всей Вселенной — нависает сверху живым изваянием и непринуждённо усмехается. Переливы смеха осыпаются алмазной крошкой и теряются в густом ворсе дорогого ковра. Со расправляет плечи и суёт ноги в гостевые тапки из чёрной кожи. Не удивится, если одноразовые. В макушку прилетает сухое: — Хван Хёнджин. Ответное представление и протянутая для рукопожатия ладонь остаются демонстративно проигнорированными. Лёгкий укол, и вот уже уязвлённое самолюбие скрытого за приличием костюма альфы выходит наружу потяжелевшим феромоном. Чужой нос улавливает столь скорую перемену — ноздри слегка раздуваются. Полные губы растягиваются в кривоватой ухмылке. Пристальный взгляд сверху вниз. На дне зрачка взблёскивает похотливая алчность. — Надеюсь, Кристофер тебя хорошо проинструктировал. Кажется, что нет.***
— Выпьешь что-нибудь? Советую выпить. Немного. Для храбрости не озвучивается, но явно прослеживается между строк. Хван проходит вглубь гостиной и останавливается у бара: высокая стойка, несколько массивных ящиков из тёмного дерева и гирлянды из фужеров на подвесных металлических держателях. За панорамными окнами гостиной — полупустой и огромной — лоскутным покрывалом расстилаются огни ночного мегаполиса. Хёнджин вертит в длинных пальцах резной рокс. Хрусталь бряцает о кольца, крадёт лучи потолочных ламп, возвращает вовне радужными бликами. Чанбин невольно засматривается: Хван достаёт бутыль из бара, уверенным движением откупоривает, наливает на пару сантиметров и прокатывает бокал по глянцу барной стойки. Его ладонь звонко ударяется о кожаное сидение высокого стула — как собачонку подзывает, ей богу. Но Чанбин слушается. Садится рядом, греет виски в руках, пока Господин гостеприимность неспешно наполняет свой бокал. На языке перекатывается чужое имя, не озвученное вслух. Хван Хёнджин. Хван… Откуда Чанбин его знает? — А твои родители случайно не… Хёнджин безэмоционально усмехается. Бросает короткий взгляд. Такой, от которого язык не прикусить хочется, а прожевать хорошенечко и проглотить, чтобы больше ерунды не молол. Обрубает все последующие вопросы сухой парой слов. — Случайно да. Он делает небольшой глоток и отклоняется на спинку высокого барного табурета. Борта его пиджака расходятся в стороны — Чанбин залипает. Под шёлком рубашки отчётливо видны вздёрнутые бусины сосков. В прорехи между пуговиц пробивается золото холёной кожи. Стрелы ключиц заигрывающе прячутся за распахнутым воротом. Венка на шее едва заметно пульсирует в размеренный такт сердечного ритма — так и просится под язык. Хёнджин перехватывает пытливый взгляд своим, цепким и резким. Будто карманника за руку ловит. — …но ты ведь тут не за разговорами, правда? Мистер могу-трахнуть-одним-взглядом тянет уголки соблазнительных губ в подобии ленивой ухмылки. Он знает себе цену. Красив как ожившая статуя Давида, творения рук Микеланджело. Холоден как обломок айсберга, потопивший «Титаник». Живого человека в нём выдает только взгляд — дерзость, вожделение и превосходство. Сумасбродный коктейль из силы и власти, помноженный на молодость и скрытую внутри горячность. Хёнджин смотрит так, словно ебёт прямо в душу. Своеобразный дабкон на тантрическом уровне. Но это даже заводит. Чанбин кивает. Хван Хёнджин. Сеульский принц, как называет его пресса. Сын тех, кто владеет половиной зданий и земли в городе. Самый богатый наследник и самый красивый омега, за расположение которого уже несколько лет ведут борьбу влиятельнейшие альфы. Ни одному из них удача ещё не улыбнулась. И теперь Чанбин понимает, почему… Ночное небо в безграничии окон за спиной Хвана светится тусклыми крошками звёзд, раскиданных по чёрному полотну. У подножья небоскрёба распластан его город. Но Хёнджин не похож на ожидающую спасения принцессу, запертую на вершине башни. Хван — дракон. Его хищность выдают обнажающий короткие клыки оскал и плотоядность, которой отливают чернила радужек. Со вязнет в них. В этих гипнотических глазах, что испепеляют до обугленных костей. Чанбин силится уловить запах. Шумно тянет носом, но тонкий шлейф феромона лишь едва щекочет рецепторы, дразнясь красной тряпкой для быка, и ускользает бесследно. Выпитый виски печёт желудок и дурманит голову. В паху приятно тяжелеет, а внутренний альфа предвкушающе метёт хвостом. Со безуспешно пытается усмирить зверя; глубоко дышит и старается не думать, о том, какие губы Хвана на ощупь — наверняка, восхитительные. Все потуги зря — Чанбин проигрывает собственной природе, ощущая, как плывёт от одной только мысли о том, что сможет приручить дракона. Хёнджин, не напрягаясь, считывает изменения — они густеющими феромонами альфы витают в воздухе между ними, оседают на глянцевую поверхность барной стойки почти осязаемой липкой плёнкой. Хван плотоядно облизывает губы и выдыхает через нос. — Я даю тебе время передумать. Пока виски в твоём бокале не закончится, ты можешь обдумать всё ещё раз и отказаться. Я в любом случае заплачу за выезд. Но, учитывая… Учитывая что? Со молчит. Пялится, не отрываясь, на воплощённую в человеческом теле мечту и думает, что отказаться он уже не сможет. За грудиной бушует первородное желание, диктуемое исключительно инстинктами. Альфой. Это что-то на уровне базовых потребностей — почувствовать, как раскрывается запах омеги во время секса. Ощутить на вкус его кожу, слизать надменную ухмылку с этих ошеломительных губ. Слушать, как пошло хлюпает смазка в его заднице, когда Чанбин будет трахать его. Возможно, вылизать после… Содержимое бокала одним большим глотком отправляется на дно желудка. Со брякает резвое Я готов и, слегка пошатнувшись, поднимается со стула. Едкость чужой улыбки проедает остатки мозгов до основания черепной коробки. Хёнджин неторопливо допивает свой виски, ленивой кошкой встаёт и направляется к выходу, поманив за собой кончиками пальцев. Грация, опасность хищника в каждом движении. Широкая спина, бритый затылок и исходящий волнами жар. Он останавливается у одной из дверей, в самом конце длинного коридора. Оборачивается. Битое крошево льда во взгляде и несгибаемая сталь голоса: — Ты выйдешь из этой спальни только тогда, когда я разрешу. Договорились? Короткий кивок и скрученный спазмом недоброго предчувствия кишечник. — Не слышу твой голос. — Да. Дверь с лёгким нажимом открывается.***
Помещение, в сравнении с остальной площадью квартиры — непривычно маленькое. Теснота давит не физически, скорее — морально. Тёмные обои на стенах въедаются в сетчатку незатейливым узором тиснения. Тусклое освещение усыпляет бдительность, сглаживает общий эффект: комната — не жилая. Основное её предназначение упирается массивными металлическими ножками в короткий ворс ковролина. Огромная кровать с витыми прутьями каркаса как центральный элемент минималистичного дизайна. Тумбочка в изголовье, непритязательная софа и какой-то шкаф с зеркальными дверцами — массовка от мира декора. Чанбин краем уха улавливает тихий шорох двери за спиной. Несколько широких шагов — звук теряется за раскатами собственного сердцебиения. Интересно, спальня Хёнджина такая же аскетичная? Мысль соскальзывает перламутровой бусиной по тонкой леске подсознания, пока к стянутой брюками заднице прижимаются чужие горячие бёдра. Жар плавит кожу даже через два слоя ткани, а крепнущий стояк красноречиво притирается почти в самую ложбинку. Чуть выше — где-то в районе копчика. Разница в росте играет на руку, потому что альфа внутри взбрыкивает даже от столь безобидного контакта. Чанбин отталкивается лопатками от широкой грудины и разворачивается. Делает пару крохотных шажков назад, упираясь в борт кровати. Хван щурит мазутную чернь взгляда и приторно скалится, обнажая небольшие клыки: — Что, уже не такой смелый, альфа? Гласные растягиваются вместе с уголками губ. Последняя виснет в воздухе дамокловым мечом над шеей Чанбина. К горлу подступает ком, а между висков шуршит створкой захлопнувшейся клетки осознание: кажется, Со Чанбин влип. Хёнджин шепчет Расслабься — таким голосом сирены заманивают моряков в зловещую пучину океана — и впервые за вечер выпускает феромон. Запах сладкий, как райский нектар, и вязкий, что болотные топи. Он вбивается в ноздри цветочными нотами — орхидеи в фойе у лифта зачахли бы от зависти. Оседает на стенках гортани бензиновой плёнкой и закупоривает трахею. Со глубоко вздыхает. Чужой феромон заполняет лёгкие, въедается в изнанку, через слизистые впитывается глубже — в кровь, мышцы и кости. Он как паразит, распространяющий влияние молниеносно и подчиняющий своей воле. Несколько жадных вдохов, перемежающихся сиплыми выдохами — внутренний альфа слепнет, теряет хватку, переворачивается на спинку и подставляет брюхо. Чеши не хочу, давай ещё немного за ухом. Хван самодовольно улыбается. Подходит ближе — сжигает воздух между ними двумя и рушит само понятие личные границы. Его потяжелевшее дыхание плавит мочку уха и щёку. — Раздевайся. Чанбин судорожно стягивает шмотки и складывает на кушетку, стоящую у изножья кровати. Пожалуй, надо было всерьёз задуматься над стрингами со стразами. Потому что неясно, кто кого тут вообще ебать собрался. Со поворачивается к Хёнджину. Тот уже без пиджака и лишней надменности, но такой же недосягаемый. Не человек — ёбаная голограмма. — Хочешь потрогать? Конечно, он хочет. Хван расстёгивает пуговицы. Очень медленно. Между расползающихся в стороны кусков дорогой ткани виднеется бледно-золотистая кожа. Идеальные, будто высеченные из камня или отлитые из металла грудные, подтянутый живот. Хёнджин распахивает рубаху — Чанбин плутает взглядом по сечёным косым, убегающим под пояс брюк. Тянется рукой. — Я не разрешал. Лёгкий шлепок по зависшей в воздухе ладони. Не больно, скорее предупредительно. Со одёргивает руку. — Хороший альфа. Сидеть. Чанбин послушно мостит голую задницу на край кровати. Белый шёлк стекает морской пеной по крепким плечам, лижет голубые вены, проступающие под мрамором кожи. Рубашка бесшумно падает на пол, а Со примагничивается зрачками к мощному торсу. Хёнджин точно омега? Это тебе не какой-то миловидный мальчик руки-веточки. Перед Чанбином настоящая машина для убийств. Или для ёбли. Услужливо подбрасывает зассавшее воображение, а очко на автомате сжимается. В тишине спальни мелодично бряцает пряжка ремня. Резво вжикает молния — в прорехе виднеется идеально гладкий выбритый лобок, а окутывающий Чанбина аромат тяжелеет. Ебашит под дых оглушительной волной, выбивая из лёгких весь кислород до последней молекулы. Рот против воли полнится слюной — Хёнджина хочется повалить лопатками в матрас и вылизать. Пройтись широкими мазками языка по бычьей шее, прикусить за острую линию ключицы — о такую немудрено и порезаться. Спуститься ниже, играясь с тёмными горошинами сосков. Самым кончиком очертить косые и потерять себя где-то в ширинке баснословно дорогих брюк. Чанбин осторожно сглатывает. Человек с индивидуальной непереносимостью нижнего белья обыденно ухмыляется. Ему наверняка не впервой производить подобный эффект, но Со не может отвести будто приклеенный к чужой фигуре взгляд. Перед его глазами венец творения божьего с ангельскими чертами лица и демоническим пламенем в глазах, способным устроить последний день Помпеи в масштабах элитных апартаментов. — Ложись. Или ждёшь особого приглашения? Голос Хвана — тихий и вкрадчивый, как шорох тёплого летнего дождя по металлическому откосу. Но за бархатистым мурчанием льдышками дребезжит опасность. Сахарная вата, нашпигованная стальными спицами под завязку. Чанбин соврёт, если скажет, что это его не заводит. Пугает и притягивает одновременно. Чарует. Лишает возможности мыслить трезво. Вообще хоть как-то мыслить. Поэтому всё, что остаётся — безропотно исполнять любую команду этого дьявола в омежьей шкуре. Внутренний альфа — ведомая инстинктами псина — слушается. Не чует подвоха, в упор не видит маячащей на горизонте угрозы. Мозг ломается на жалких попытках идентифицировать чужое поведение, считать неуловимые замутнённым взглядом знаки и спрогнозировать на шаг вперёд. Более того, под действием дурманящих феромонов Чанбин не то что на шаг вперёд, он и в ногу с событиями идти не может — знатно тормозит и как-то удивлённо ойкает, когда Хёнджин, всё ещё наполовину одетый, седлает его бёдра. Пригвождает к постели приятной тяжестью желанного тела. Хван проезжается промежностью по уверенно стоящему члену — дразнится. Мягкая ткань брюк впитывает первые капли предэякулята, а Со натурально скулит от контраста желания и столь топорной ласки. Запястья Чанбина окольцовывают длинные ловкие пальцы, заводят за голову. Хёнджин без труда перехватывает оба одной левой. Правая шарит где-то под подушкой. Мгновение — щелчок. Лукавая усмешка полосует лицо напротив. Под кистью стягивает тугим металлическим браслетом, а Хван выжигает сбивчивым шёпотом последние работающие извилины: — Надеюсь, ты растянут? Лезвие вопроса вскрывает сонную артерию. Чанбин непонимающе хлопает глазами и круглит рот. Чувствует, как помноженный на возмущение стыд лижет щёки алой акварелью. В грудине белугой завывает посаженный на короткий поводок зверь. Он, простите, что? — Не волнуйся. Я это исправлю. Звучит почти многообещающе. Из всех обещаний там правда только саднящее болью очко и растоптанная гордость. Чанбин не волнуется — он молча охуевает, пока наблюдает, как всполохи едва ли не детского азарта расчерчивают чернильные радужки Хёнджина. Как он — стоит заметить, уже не так неторопливо — поднимается и усаживается на край кровати. Долго возится в ящике тумбочки. Со успевает за эти мгновения отпеть панихиду по анальной девственности и крупицам самоуважения. Где-то сбоку с тяжестью гильотины палача на кровать опускается тюбик смазки. Хван раскатывает латекс медицинской перчатки по аристократичной кисти и прикусывает нижнюю — попытка сдержать ползущую по лицу лыбу. Вот, кто действительно наслаждается предвкушением. Во всём его виде — в том, как дёргано он усаживается между ног Чанбина, в его резких выдохах — сквозит отчётливое нетерпение. Его возбуждает сам факт того, что альфа перед ним распластанный на кровати, прикованный к изголовью, без малейшей возможности дёрнуться и с широко разведёнными в стороны ногами. Чёртов маньяк. Его паскудная улыбка не предвещает ничего хорошего. Чанбин на пробу вскидывается — в запястья впивается металл наручников, а Хёнджин прикладывается пятернёй поперёк грудины и с немыслимой для омеги силой вжимает в матрас. Уровень диссонанса зашкаливает от его елейного мурлыканья на ухом: — Т-ш-ш… не будешь рыпаться, и тебе, возможно, даже понравится. У Со есть некоторые сомнения, но кто его, собственно, спрашивает. Вдоль позвоночника пробегают мурашки. Спина мокнет, липнет к атласному покрывалу. Хван целует под челюстью, слегка прикусывает своими крохотными клыками. Дышит рвано и горячо. Это почти срабатывает — Со прерывисто выдыхает. Чужие мягкие губы ощущаются ниспосланной благодатью небес на влажной от испарины коже. Чанбин не верующий, но перед этим божеством он уже готов преклониться. Потому что Хёнджин целует развратно до чёртиков и в то же время до жажды грехопадения невинно. Липкий след от языка остаётся узорами на груди. Зубы смыкаются у соска — идеально правильный нажим и лёгкое покусывание запускают волну электротока по хребтине. Яйца восторженно поджимаются, а жар уже лижет днище брюшины. Хёнджин вылизывает живот и спускается ниже. Со держится из последних сил, потому что тело — ёбаный предатель — откликается на каждое прикосновение. Бёдра дрожат под чужими властно упирающимися в них ладонями. Член течёт на собственный живот, а из глотки рвётся несдержанный стон, когда Хван щекочет дыханием головку и ведёт носом вдоль ствола. Лишь украдкой касается щекой налитой кровью плоти. Сукин сын! Играется. Заводит, но не даёт большего — кусает внутреннюю сторону бедра. Клеймит своими клыками, оставляет засосы, что уже к утру расцветут уродливыми лиловыми бутонами. Где-то на периферии сознания раздаётся тихий щелчок колпачка. Со улавливает чавкающий звук, с которым из бутылька выдавливается смазка, и ощущает липкую вяжущую прохладу у промежности. А Хёнджин смотрит на него, роняя искры из-под оплёта ресниц, и тянет приторное: — Придётся немного потерпеть, альфа. Тугое кольцо мышц расходится под испытующей жаждой чужих длинных пальцев. Удлинившиеся клыки грызут щёку изнутри до крови. Чанбин ёрзает задницей по покрывалу в попытках отсрочить неизбежное — Хвана это только подстёгивает. Левая ладонь впивается в мякоть бедра и крепко фиксирует. Из его хватки не вырваться. Но прибивает к матрасу не грубая сила, а действующий не хуже мощнейшей синтетической дряни феромон. Хёнджин кайфует от такой маленькой победы — пошло облизывает губы и пробивается на первую фалангу. Со пыхает носом и зажмуривается до пляшущих пятен на изнанке век. Это не больно, а от того только обиднее. Можно было бы списать всё на неприятные ощущения, но хуй там пел. Хван методичен и осторожен в каждом своём действии. Он едва ощущается внутри — указательный скользит плавно, больше изучающе. Чанбин приоткрывает глаза, щурится. В зазорах между ресниц транслируется сосредоточенное лицо омеги. Сдерживаемое желание и ёбанный исследовательский интерес с терапевтическим уклоном. Почти как на приёме у врача. Могло бы таким быть, но Хёнджин добавляет второй палец без предупреждения и с восторгом наблюдает, как Со изламывается в пояснице. Напряжение сковывает мышцы, кислород на оборванном спазмом вдохе застревает в глотке подобно непрожёванному куску. Очко горит адским пламенем, а Хван уже входит до самых костяшек. Массивные кольца вместо стопора и блядская ухмылка. — Это только пальцы. Что же с тобой будет, когда в тебе окажется мой член? Чанбину не хочется даже представлять. Мысли затягивают свинцовые тучи, он жадно глотает воздух, пока любитель крепких альфьих задниц делает несколько поступательных движений и оглаживает стенки изнутри. Бёдра мелко трусит, запястья уже ноют от наручников, глаза слезятся — в уголках подпекает от солёной влаги, но чёртов Хван Хёнджин своими незаконно ловкими пальцами продолжает изучать его уже недевственное очко. Чуть глубже. Ещё раз по кругу. Чанбина простреливает по позвоночнику и подбрасывает над кроватью. Лицо напротив озаряется осознанием — нашёл. Хёнджин подхватывает свободной рукой под скользкое от пота колено и притягивает ближе. Давит весом, раскрывая, и вбивается вглубь пальцами. Со разматывает — в ушах взрываются петарды, а перед глазами всполохи зарниц. Кончики длинных пальцев каждый раз упираются в простату, блять это настолько мерзко, что… сделай так ещё, пожалуйста. Возможно, Чанбин слишком громко думает или и вовсе не контролирует свой рот, потому что Хван в свойственной ему надменной манере ухмыляется и начинает трахать его пальцами. Внутри всё полыхает, непривычное ощущение заполненности уже не такое и непривычное. Мысли теснятся по углам черепушки от одной единственной — хочется больше. И это Хёнджин тоже с лёгкостью считывает в перекошенном от избытка ощущений лице. — Поскули для меня. Тебе ведь хочется. Ну же… Чанбин не сдерживается. Скулит настолько жалобно, что самому от себя могло бы стать тошно. Но Хван не даёт времени на рефлексию. Он выходит, чтобы снова вонзиться, развести пальцы внутри — растянуть. Омежьи клыки впиваются в колено, язык тут же зализывает место укуса. Хёнджин возбуждается всё больше и больше с каждым стоном альфы под ним. Чанбин видит это в изломе бровей, в залитом чёрной похотью взгляде. Ощущает стелющимся по собственным лёгким горчаще-сладким феромонам. Хван дышит через приоткрытый рот — кончик языка озорно мелькает между влажных пухлых губ — и наваливается всем корпусом. Кипяточное дыхание обжигает грудину, поднимается выше. Со раскрытый и беззащитный, и Хёнджин этим пользуется — оставляет по всему телу следы зубов, как ёбаное клеймо. Как признак принадлежности. Мягкие губы ощущаются на шее, мочке уха… крошечный штамп поцелуя-укуса на щеке. Чанбин поворачивается и целует. Несдержанно. Прикусывает за нижнюю с тихим сдавленным рыком. Хван смачно впивается в губы и ответно взрыкивает, когда Со вскидывает бёдра и позорно кончает себе на живот. Омега отстраняется и вынимает пальцы, снимает испачканную смазкой перчатку. Накативший спонтанно оргазм отступает развеивающейся алой пеленой. За ней виднеется раздражение в чужом взгляде и прокушенная кровоточащая губа. Хёнджин утирает губы костяшками и разглядывает следы от крови на руке. — Плохой мальчик. Сухая констатация факта и дотлевающие угольки страсти по ободу радужки. Хван резко встаёт с кровати и подходит к шкафу. За его широченной спиной содержимого не видно, но предчувствие некоторого пиздеца ворочается клубком змей по брюшине. Чанбин запоздало догоняет, что, возможно, не следовало кусать руку — читать «губы» — которая тебя кормит, но, когда омега настолько возбуждён и близок, инстинкты берут верх над разумом. Даже если эта омега ебёт тебя своими филигранными пальцами. — Что делают с непослушными пёсиками? Правильно, их наказывают. Ладонь лениво покачивает чёрные кожаные ремешки, между которых… нет, не похожий на клоунский нос пластиковый шарик. Хуже — силиконовая кость. Лучше бы намордник, ей богу. Кожа впивается в щёки, натирает до раздражающего желания поскорее стянуть с себя этот бдсм-ный девайс. Челюсти немного сковывает и сводит, в уголках губ копится слюна. Скоро она потечёт по подбородку, Чанбин уже это ощущает. Ещё ощущает, с каким интересом его разглядывает стоящий у постели Хёнджин. На точёном лице меняется примерно нихуя, но во взгляде пляшут отблески пламени. Хван нарочито медленно снимает брюки, и Со мысленно умирает. Его член длинный и толстый, увитый голубыми венами, с блестящей от смазки головкой. Огромный. В него такой точно не поместится — испуг хуярит неоновой бегущей строкой в глазах. Хёнджин только неоднозначно ведёт плечом, будто разминает затёкшие мышцы, и разворачивается. Это шоу. А зритель здесь один — прикованный к кровати альфа. Ладони оглаживают накачанные ягодицы, как половинки спелого яблока. Хван чуть расставляет ноги и прогибается в спине, демонстрируя… блядский боже! Чанбин умирает и возрождается на этой чёртовой койке. Перед его глазами растянутая дырка с припухшими покрасневшими краями и подтёками смазки вокруг металлического стопора пробки. И это лучшее зрелище из всего, что за свою непродолжительную жизнь удалось повидать Со Чанбину. За такое и самому заплатить не грешно. Всех денег мира не жалко, лишь бы видеть, как тонкие пальцы подцепляют нагретый телом металл. Тянут в сторону и проталкивают вглубь с похабным хлюпающим звуком. От запаха слюна топит раскрытый рот и течёт по лицу, шлёпается маленькими каплями с подбородка на шею. Клыки вгрызаются в силикон — Чанбин готов сожрать эту кость, только бы иметь возможность ощутить на языке сладость омежьей смазки. — Хочешь вылизать меня? Со кивает болванчиком. — Разрешу, если будешь хорошо себя вести. Ещё один короткий кивок. Чанбин готов завыть от безнадёги. Ни один омега не действовал на него так. Хёнджин может делать с ним всё, что угодно — Со не ссыкло и не тряпка, он вывезет. Если только в финале, за тонкой лентой, знаменующей окончание финишной прямой, его будет ждать награда — сладко текущая задница Хван Хёнджина. Чанбина потряхивает, пальцы хватают воздух — металлические браслеты режут кожу до жгучей боли. Челюстно-лицевые свело к херам ещё в первые пару минут ношения этой порнушной модификации намордника. Но Со с какой-то нескрываемой жаждой наблюдает, как Хёнджин устраивается между его ног, раскатывает гандон по члену и щедро льёт смазку. Закидывает трепещущие ноги себе на плечи — Чанбин осязает, как трётся о кромку входа стянутая латексом презерватива головка. — Вдохни. Воздух обжигает ноздри. Чанбин послушно вдыхает и задерживает дыхание. Глядит виноватой псиной — взгляд Хвана, будто бы намертво приваренный к промежности, темнеет. Он тяжело дышит и медленно, сантиметр за сантиметром, входит. Недостаточно растянутые стенки расходятся под мощным напором. Это больно настолько, что Со почти хнычет, как недотрога-девственница, впервые зажатая школьным хулиганом на выпускном. Сильные ладони удерживают его бёдра, пальцы впиваются в мясистую плоть до многообещающих гематом на утро. Чанбин загнанно шипит от избытка ощущений. Боль переплавляет мозги и топит всё тело. Хёнджина слишком много: он внутри — густые феромоны подобно кислоте разъедают слизистую на гортани, снаружи — его руки бродят по ногам, спускаются ниже, давят в тазобедренные, раскрывая ещё шире. Он везде. — Выдыхай. Я вошёл. Блять, спасибо, что предупредил. Чанбин и без того чувствует — его сейчас буквально растащит по кускам. Факир и его неудавшийся фокус. Со ощущает себя той бабой в ящике, которую должны распилить. Только его по ощущениям уже. Хван лениво мажет взглядом по раскрасневшемуся лицу Чанбина — улыбка становится шире. Форменный психопат. Но какой красивый… Хёнджин почти любовно касается большим пальцем подбородка, оттягивает нижнюю. Со, насколько позволяет его положение, сглатывает — ремни режут щёки, а силиконовая кость давит на уголки губ. Хван цепляет указательным под ремешком справа, даёт сделать нормальный вздох и сглотнуть лишнюю слюну, возвращает девайс на место. — Тебе идёт. Мне нравится. Одобрительно. Будто собаку за ухом почесал. Что-то меняется в его лице. Оно становится обманчиво мягким. Хёнджин наклоняется и бодает лбом плечо — член внутри дёргается, а стенки непроизвольно сжимаются. — Блять, надеюсь, ты готов, потому что… Договорить он не успевает — поднимается, упираясь руками по обе стороны от головы, и начинает вколачивать Чанбина в матрас. Хван натурально дичает. В его взгляде человеческого — ноль целых нихуя десятых. Лишь звериная жажда и вожделение. Оскал половинит лицо на две неравные части. Клыки удлиняются и впиваются в мякоть губ. Ноздри раздуваются от глубоких вздохов, когда он резко выходит и вбивается с такой силой, что болты в основании кровати под ними натужно скрипят, а задница Чанбина горит. Хёнджин ебёт безбожно, с звонкими шлепками тяжёлых яиц о промежность. Движения резкие, грубые, топорные. Он приподнимает Чанбина — поясница отрывается от постели, поддерживаемые большими ладонями половинки зависают в воздухе — меняет угол. При каждом толчке головка попадает по простате. Со скулит, пускает слюни и рвано дышит через нос. Сознание штормит от глубокого раскатистого рычания Хвана. Боль мешается с множимым, расползающимся по телу удовольствием. Ощущений слишком много. Мозг не вывозит. Комната перед глазами плывёт, схлопывается до единственного — языков пламени, что расчерчивают блядскую чернь чужого взгляда. Демон, сам дьявол воплоти. Он лязгает зубами где-то над ухом. Дыхание — утробный рёв мотора. Зубы вонзаются в шею, дерут до крови, пока член таранит с недюжинным рвением очко. Чанбин теряется от избытка всего. От саднящей боли, от накатывающей волнами эйфории. Сознание рябит техническими помехами, отключается. Он весь — не больше, чем импульс, заряд, несущийся по капиллярам, как по электросети. Пространство и время миксуются, замирают. Хёнджин входит слишком глубоко, долбит изнутри короткими толчками. Со выгибается навстречу — почти инстинктивно. Ёбаный полупроводник, переработчик чужого кайфа. Хруст позвонков. Бесконтрольная судорога сводит ноги. Льющийся в ухо кипяток чужого дыхания. Разверзшаяся чёрная бездна в глазах и вспарывающий грудную клетку рык. Хёнджин кончает первым, продолжая вбиваться в него методично ровно до тех пор, пока между их животами не разливается горячая сперма Чанбина. Оргазм лишает чувств. В ушах протяжный гул — белый шум, ёбаное ничто из ниоткуда. Перед глазами пустота, тёмная, затапливающая сетчатку. Сердце бьётся в глотке, пересохший язык липнет к нёбу. А тело наполняется восхитительной лёгкостью — это как парить в открытом космосе без скафандра. Со вот-вот сдохнет. Хёнджин не даёт возможности перевести дух — выходит, стягивает использованный презерватив. Его руки даже не подрагивают от нагрузки, хотя Чанбин чувствует себя так, словно попал под фуру и каким-то чудом выжил. Хван придвигается ближе, приподнимает его голову, чтобы расстегнуть этот блядский намордник. Услужливо разминает затёкшую челюсть настойчивыми пальцами. Подушечка большого давит на нижнюю губу, раскрывая. Хёнджин возвышается над ним, стоя где-то сбоку между подушек, перекатывает слюну на языке. Со безотрывно следит за его лицом — вытянутые губы, дерзкий отблеск на дне зрачка. Хван наклоняется, почти как для поцелуя, но вместо этого Чанбин ощущает чужую вязкую слюну на сухом кончике языка. Он послушно сглатывает — почти благодарно улыбается. — Ты вёл себя хорошо и заслужил награду, альфа. Хёнджин пропускает пряди взмокших волос между пальцами, чешет затылок. Разворачивается спиной и… расставляет свои неприлично длинные ноги по обе стороны от прикованного к изголовью кровати Чанбина. Упирается коленями в матрас, выгибаясь как огромная дикая кошка, и вынимает пробку из задницы прямо перед лицом Со. Хлюпающий звук резонирует где-то в грудине. Зрачки цепляются за покрасневшие края дырки — прозрачная смазка выходит из неё и стекает густыми каплями по промежности, призывно блестит в тусклом свете комнаты. А Хван тянет ленивое: — Можно. Чанбин вскидывается и припадает губами, слизывает сладкую липкую жижу между двух половинок идеальной задницы. Толкается вглубь языком — рецепторы сходят с ума и посылают в мозг тысячи сигналов ежесекундно. Хёнджин скользит взмокшей грудью по его животу и подаётся назад бёдрами, позволяя остервенело вылизывать себя. У Со в башке взрываются праздничные салюты. Аромат омеги, его вкус и едва удерживаемые стоны настоящего наслаждения заставляют забыться — Чанбин самозабвенно лижется преданной псиной, шумно дышит и глотает смешанную со слюной смазку, будто это живительный источник. Ничуть не меньше. Хван выгибается, почти скулит. Его яйца звучно шлёпаются по подбородку, но Чанбин продолжает вбиваться внутрь языком, обводя тонкие складочки, слизывая всё до последней капли. Пока Хёнджин с хриплым вздохом не марает его живот тугой струёй спермы. Он неспешно встаёт. Взгляд осоловелый, почти стеклянный — Со тлеет углями в печи под этим теплом. Дыхание Хвана сбито, а пальцы трясутся и не слушаются, когда он достаёт из верхнего ящика тумбы ключ. Короткий щелчок наручников. И контрастно сухое, отрезвляющее: — Хороший мальчик. На сегодня свободен.***
В тренажёрном зале привычно душно и жарко. Воняет потом и разношёрстными феромонами. Чанбин возвращает на место гантели, две по двадцать пять, и подходит к Крису. Его лицо блестит от испарины, но довольная лыба растягивается от уха до уха, когда Со по привычке всучает ему полотенце. — Я думал, это больше не твоя задача. Чанбин делает пару глотков воды из бутыли и усмехается. Ага, как же. Его задача теперь сидеть в кресле кабинета на втором этаже и вдуплять в какую-то пестрящую формулами и цифрами табличку, которую бухгалтер рассылает всем собственникам в начале каждого месяца. Отчёт о прибылях и убытках, бюджет на следующий месяц и что-то ещё на дохуя умном. Со не погружался. Ему больше в кайф потренить с бывшими подопечными в зале, да попиздеть со смазливым администратором за стойкой, ловя на себе его недвусмысленные взгляды. — Я всё равно почти ежедневно тут. Тренировки — это же для души. Чан понимающе скалится. В воздухе витает невысказанное а для денег… Тут даже продолжать не стоит. О той «подработке» они так и не поговорили, но все всё понимают, поэтому Крис тактично молчит, а Чанбин… Ну, он тоже молчит, но не из чувства врождённого такта, а потому что, вроде как, должно быть стыдно. Чужой телефон вспыхивает яркой подсветкой дисплея. Крис вытирает пот с лица и с недовольством кривит полные губы, пролистывая сообщения. Со не лезет, хотя признаться честно — любопытство съедает. Бан Чан блокирует мобильный, протяжно вздыхает что-то похожее на ёбаная работа. Как-то опасливо оглядывается по сторонам и смотрит на друга. Напускное безразличие в голосе и полное отсутствие задатков актёра: — Мне, кстати, на днях Хёнджин писал, хочет заказать выезд на следующую неделю. Придётся снова подыскивать ему кого-то… — Зачем? Я могу к нему поехать. Под напульсниками зудят зажившие запястья, а внизу живота разливается приятное тепло. Предвкушающее.
