Белый кит и два карпа кои

***

      Он (с большой буквы так или иначе, как Господ) входит в помещение подобно лунатику, блуждающему под низким потолком своего бреда. Ноги словно бы повязли в зыбучих песках. Ги-Хун повторяет картину «Люди из зыбучих песков» , висящую в парке Disney: на самом верху сидит ребенок, расположенный на плечах тяжелых мыслей, а несет этот оксюморный дуэт господин Сон. Идти становится совсем невозможно, когда грудь пронзает стрела безжизненного голоса. Ведущий обращается к нему.       Мужчина в маске сидит в кресле невозмутимо: так сидят нераскаявшиеся убийцы в суде. Но если у других на лице написано хоть что-то, — «я смеюсь над вами!», например, — то у этого ровным счетом ничего.       В руке Ги-Хуна оказывается не нож. Не-ет… Концентрат зла! Плевать, что даже железа не существует в чистом виде в природе. Все зло мира: войны, сплетни, брошенные дети, болезни, бедность и нищета были расплавлены и вылиты в оружие. Рука, кажется, готова покрыться следами некроза, — настолько ядовит металл. «Так, стало быть, ты — бред, кинжал сознанья и воспалённым мозгом порождён?» — обращается игрок к ножу.       Ребенок начинает плакать, будто бы тоже все понимает.       За первым сюрпризом без театральной паузы следует второй, прямо как на дне рождения. Ведущий отрывает от лица маску. Пластик, точно бы опаленный огнем, сросся с кожей. В сию секунду Ги-Хун наблюдает борьбу двух сильнейших магнитов, которые рассоединить труднее, чем две детали «Lego»: первый — маска, второе — лицо.       Ин-Хо кидает неизменный предмет гардероба на стол. И звук падения кажется громче всего на свете: громче извержения Кракатау , громче запуска ракеты, громче плача младенца. Ги-Хун чувствует нож уже не рукой, а спиной. Вот он, между лопатками, потрогайте, не бойтесь… Лицо исказилось ужасом и обидой: вновь провели! Вновь обошлись, как с уличным котом: подарили веру, приласкали, а затем снова бросили!       Ги-Хун кидается с воображаемым (?) ножом к ведущему, но к тому моменту маска своим весом уже ломает плитки пола, древесину, землю, скелеты динозавров… Господин Сон проваливается в пропасть, тщетно пытаясь ухватиться за скатерть, как в детстве. Или за обломок реальности. Он уже давно не понимает, что есть явь, а что пыль .       Ги-Хун теряет сознание весьма предсказуемо для Ин-Хо, просчитавшего четырндацать миллионов вариантов будущего , поэтому тот и бровью не ведет. Распорядитель выпадает из кресла, точно птенец из гнезда, и подходит к мужчине на полу, чудом не проломившему младенцу череп локтем.       Ресурсы организма кончились раньше, чем игры. Все равно что смотреть за «Монополией», не имея за душой ни улиц, ни оранжевой банкноты.       Когда господин Сон в следующий раз открывает глаза, они заведомо влажные, словно над ними повисла туча, три дня сокрушающаяся ливнем . Его лицо освещено тусклым светом настенных ламп. В воздухе витает аромат детства — теплое молоко. — Что тебе снилось? — интересуется Ин-Хо. В руках антихриста лежит чистая душа.       Ги-Хун порывается забрать ребенка и остатки своего достоинства: позволить подобное отношение к себе равносильно размещению на голове таблички «Вытрите об меня ноги!». Ведущий спокойно отворачивает принцессу от ее (или его?) рыцаря и повторяет вопрос.       Мужчина заметно грустнеет. Везде брадак, а в глоове хоас . Тот падает на кровать, всю измятую, как газета, в десятый раз передаваемая в чужие руки. — Реальность, — отвечает Ги-Хун и чувствует, как натянулись нити.       Ин-Хо укладывает ребенка в колыбель, украшенную тремя фигурами, как бы клеймя младенца играми. Он устало закрывает глаза, вызывая из глубокой темноты космос . Мужчина присаживается рядом с Ги-Хуном, понимая, что попытки примирения тщетны. — Твоя реальность действительно не завидна. Не можешь изменить ситуацию — измени…       Нити оборвались, и марионетка в виде наивного человечка в грязной куртке и смешной кепке полетела вниз. Господин Сон захлебывается страданиями, вылетающими из него, как платки из шляпы фокусника. Ин-Хо — не спасатель на пляже, а безмолвный случайный зритель. Ги-Хун утыкается в колени другого мужчины, стискивая ткань брюк.       Сатана во плоти — не тот, кого герой хотел бы обнять в других обстоятельствах, но вы ведь тоже в сорокаградусный мороз в абсолютной глуши не побрезговали бы зайти в хлипкий и грязный барак? Выбирать не приходится. Порой так и случается.       Ги-Хун плачет от бессилия перед ударами жизни. Он прыгает с темы на тему, как взволнованный первым выступлением юморист. Господин Сон рассказывает о матери, жене, ребенке, несправедливости, бедности; о том, что все близкие бросили его; об одиночестве, играх, очередном предательстве… Ин-Хо слушает лишь на моментах, посвященных ребенку, жене, несправедливости и одиночеству. В остальное время ведущий просто гладит неутишимого человека по волосам.       Когда Ги-Хун вытряс весь словарь на язык, и слов не осталось, он почувствовал еще большую пустоту внутри, чем прежде. В плену чужих свобод он робко открывает рот , чтобы спросить последнее: «Кто победил?». — Некоторые обстоятельства вынудили повернуть игры иначе. Решение оставалось за VIP-гостями, и они выбрали самого человечного. Младенец. Победил ребенок той девушки. Но только карандашом. — Карандашом?.. — принимая вертикальное положение, спрашивает он.       Ин-Хо колеблется перед ответом, судя по ощущениям, целый час. Как ему объяснить… всё? Ги-Хун оказался белым китом, охота на которого погубила капитана Хвана. И как бы тот надрывно не кричал о том, что организаторы игр победили, это не правда. Особняк Ин-Хо бессилен перед неиссякаемой до недавнего времени верой мужчины в лучшее. Этот таран еще год назад сломал несколько навесов, а сейчас и вовсе выбил ворота.       Ги-Хун победил. Опять. — Карандашом. Ги-Хун, я не хотел тебе вредить. Правда. Но не только ты на цепи. Я предлагаю тебе сделку.       Ги-Хун замечает, как руки Ин-Хо чуть подрагивают, как клавиши пианино, движимые Призраком Оперы. Его голос звучит даже искренне, но игрок больше никому никогда не поверит, особенно тем, кто замешан в играх.       Ведущий репетировал этот разговор, но все доводы рассыпались по памяти, как золотые кольца , на сбор которых уйдет уйма времени. И поскольку ни один аргумент в пользу сделки он не вспомнил, пришлось говорить от сердца. Давно он не соединял трубки рта и сердца, всегда были рот и мозг. — Ты останешься здесь, со мной и ребенком. Если найдешь в себе силы на хотя бы попытку понимания или прощения, я буду относиться к тебе лучше, чем к кому-либо. — И в чем сделка? — пренебрежительно спрашивает Ги-Хун, смотря исподлобья.       Ин-Хо вкладывает в руку мужчины нож и направляет ее в сторону колыбели. — Это шантаж. Как же низко с твоей стороны, с-сука… — Низко ради высокого. Ты вновь почувствуешь себя в окружении жизни. Сможешь стать отцом, которым ты никогда не был и о котором мечтал, — «а я вновь смогу любить и поклоняться» хочет дополнить Ин-Хо. — Остаться с тобой? Серьезно? — Без тебя игры уже не те, ты стал частью корабля. Да и ты без игр не тот. Разве я не прав? Я не предлагаю быть вторым ведущим, даже не смею говорить о твоих обязанностях перед играми. Но я даю шанс вернуться к… почти нормальной жизни. — Ты бы жил рука к руке с Корейским Зодиаком? — Я понимаю, что ты не видишь во мне ничего кроме зла. Со временем поймешь, — отвечает Ин-Хо, как любой взрослый ребенку, который вечно чего-то не понимает. — Ради ребенка и самого себя. Согласен?       Будущее — чужая земля . И Ги-Хун встает на нее с большим опасением. Вдруг это и не мирная полянка, а минное поле?       Первые пару недель жизнь так, к слову, и ощущалась. Мужчина будто бы сидел на пороховой бочке, которая может сработать в любой момент. Впрочем, Ин-Хо, конечно же, позаботился о том, чтобы весь порох оцерел.       Первые пару недель Ги-Хун ждал подвоха от каждой тарелки супа и свитера. Вдруг они напичканы битым стеклом или иглами? Но новых ссадин не появлялось. А старые царапины, напоминающие следы колес на траве, почти исчезли, как снег по весне.       Первые пару недель мужчина думал о с́у͝ѝ̕ц̇и͜де почти ежечасно. На случай реализации плана он даже припрятал за подушкой осколок разбитой чашки, но Ин-Хо не в первый раз приходится обыскивать человека и его дом, и осколок пропал также быстро, как и появился. — Иди спать, я займусь ребенком… — нехотя бормочет Ги-Хун. Не дожидаясь ответа, тот забирает малышку. — Может, пора дать ей имя? — Точно не Ен-Иль. — Я и не надеялся. Предоставлю такую возможность тебе.       Дни улетали с календаря, будто журавли. Утром каждый был занят своими хлопотами, а вечером им было позволительно посидеть рядом друг с другом и подискутировать. Во многом мужчины были не согласны. Даже чересчур во многом… Однако оба решили проявить небывалое терпение, их ведь тоже обоих когда-то терпели. — Ги-Хун. Зачем тебе нужен был осколок чашки? — Разве не очевидно? Ты и его отнял у меня? — Я не хочу тебя потерять, поэтому слово «отнял» явно не подходит по смыслу. — Или ты хочешь все контролировать и быть спокойным, что я не закончу начатое. Ин-Хо.       Появление малышки в их дуэте вынуждало Ги-Хуна держаться. Появление малышки в их дуэте позволяло Ин-Хо вновь греться под звездой по имени сон . Вне игр, Сон должен признать, ведущий был не таким уж и подонком. И объятия от него становились приятнее… и поцелуи… Если в первые разы Ги-Хун старался вырваться, будто кот, которого ведут к ветеринару, то в последующие такого поведения не наблюдалось. — Ги-Хун, не делай глупостей. Этот ребенок не стоил трех жизней, не стоит и твоей. Я люблю тебя       Точки намеренно не будет, ведь слово «люблю» разрывает любые преграды. Его невозможно ограничить, тем самым прервав поток чувств и мыслей. Любовь — это не «усы» у ягоды, которые можно без последствий отсечь. Ин-Хо и правда чувствует, как внутри открылись шторы, впуская дневной свет; как, наконец-то, душа пользуется ресурсами с полки «чтобы вновь любить».       Они стоят у больших окон и смотрят туда, где их вновь поджидает чужая земля. Но они готовы уже ко всему на свете.       Или почти ко всему… — Я, наверное, тоже, — отвечат Ги-Хун, чего Ин-Хо никак не мог ожидать.       В отражении окна, на уровне облаков, проплывают белый кит и два карпа кои. Для них — целое небо, километры возможностей и свобод. И Ги-Хуну отчего-то казалось, что он тоже волен, как кит в небесах. Просто под присмотром красного с серебряными чешуйками карпа.

When it all burns down I will hold you close for the minute For the minute

***