The hanged rusty king / Повешенный ржавый Король

Глухой удар. Взрыв. Воющий стон и крики людей. С потолка зала на вершине Андерсон-Тауэр посыпалась штукатурка. Когда покачнулась кованая железная люстра, бригадиры в чёрных фуражках переглянулись между собой. Фабрикант молчал. Его приëмная комната – гобелены, инкрустация белых стен тёмным деревом, массивный широкий стол и гладкий паркет, четыре недвижные фигуры офицеров – замерла. Оставаясь в привычном клетчатом сюртуке с золотой цепью, господин Андерсон восседал в кресле напротив полуциркульного окна, занимавшего основную долю фронтальной стены. Затянувшись и выдохнув кольцо едкого бледного дыма, хозяин Фабрики приосанился, молча разглядывая своё детище. В этот момент на одном из этажей внизу снова что-то разорвалось. Тёмные швы, делившие на пять частей лакированный пол, задрожали. Черноволосый бригадир, стоявший у крепкой металлической двери зала, потянулся за "Маузером". – Мистер... Андерсон, не двинувшись с места, поднял руку в знаке "молчать". После – извлёк театральный бинокль и приложил его к своим бесцветным, стеклянного вида глазам. Под ногами Андерсона, за окном бронепанели, вставали картины бунта, забывшего о пощаде. Сбой работы Фабрики оказался внезапным, как взрыв на пороховом складе: да, они восстали! Лазутчики-федералы из комитета расследований подняли всех, кто ещё мог стоять. Подошли войска: три две регулярных роты. Оба нефтехранилища и линии цехов сборки уже пылали, скрывая закат удушливым дымом. Реки топлива из цистерн проливались по улицам, сжигая мёртвых и ещё умирающих. Немного дальше покинутые жилые бараки щерили взгляду выбитые окна и снесённые двери. Скотный двор на тысячи голов в восточной части комплекса выгорел, целиком, погребя под рухнувшей крышей и людей, и животных. Андерсон прищурился: двое исхудалых рабочих баграми добивали охранника у корпуса торговой администрации. Удар, ещё удар. Жизнь надзирателя, силившегося уползти прочь, оборвал третий бунтовщик, размозжив ему голову прикладом трофейной винтовки. Тело, дернувшись и обмякнув, рухнуло набок – в лужу горящей соляры. Фабрика пожирала себя. Её заговоренные на крови машины умирали в агонии. Господин перевёл глаза на главную улицу, проходившую меж двух приземистых циклопических краснокирпичных складов к подножию башни Андерсон-Тауэр. Асфальт проспекта был усеян обломками наскоро сколоченных "ежей", кусками лома, человеческими и химерными телами. Обломки у ворот, трупы в железных стаканах-караулках... Хаос царил всюду. Неподвижно, вниз лицом, лежали три прототипа из кузнечного цеха; руки двух из них, зашитые в корпуса пневмомолотов, были выкручены назад под неестественным углом. Третий невольник был закутан в пришитую наживо к телу огнеупорную робу. Он застыл у стены полусидя, найдя место гибели под куском обвалившейся балки. Рядом, в бурой грязи, валялся труп комбатанта с ружьём: нагретый ветер трепал полы его тренча. Ещё два мужских тела в спецовках висели на кирпичной баррикаде. Пыльно-серые и безжизненные, оба казались пронзëнными арматурой. Фабрикант закусил сигару, рассматривая месиво, бывшее когда-то сотрудником охраны, в стекла бинокля. И лишь новый взрыв, от которого опять закачалась люстра и трещина поползла по стене, вывел его из созерцания. Крики. Разрывы. Мерный гул, слышимый из-за стен и полов. Бойня, охватившая Фабрику, подходила всё ближе. С улиц, издалека, доносились приглушённые скрежет и гром: добив конвоиров, рабочие ломали станки. Столкновения шли уже внутри Андерсон-Тауэр, резиденции основателя завода. Баллоны горчичного газа, ружья и пулемёты, сила аугментантов-рабов... Все методы оказались тщетными. Арсенал и казармы охранников пали. Федералы и восставшие быстро шли наверх через уцелевших прототипов, согнанных в коридоры башни. — Мистер Андерсон.. Это четвертый этаж, – опять подал голос бригадир у двери. Юношеский фальцет с германским подтоном заметно дрожал, – и средств к обороне более нет! — Милтон, заткнись... – угрюмо отозвался другой офицер, высокий и лысый. Его прокуренный голос был сух, как шорох железа о камень. Бригадир повернулся, вытянув шею; под его челюстью оказались наколоты руны красно-бордовых цветов. Затем поднял голову, – но да. Всё херня. Он осмотрел комнату блуждающим взглядом. Потолок – дорогой, мозаичный, в оттенках зелёного малахита. Гобелены – широкие, на каждой стене, содержавшие изображения производственных зарисовок. Тяжёлый стол Андерсона, фигурка на нём – шестерня цвета вороной стали. Всё не то? Мужчина прищурил глаза на железную цепь люстры кабинета. А в этот момент на кресле повернулся сам Фабрикант. — Господа... – буднично произнёс он, обведя взглядом бледные, вытянувшиеся лица. — Вы боитесь? Ответом ему была тишина. Тик-так. Тик-так. Несколько минут в комнате раздавались лишь сдавленное дыхание, гул, ход часов и звуки отчаянного сражения. Грохот и хлопки из-под пола то затихали, то усиленно накатывали вновь. Хозяин Фабрики потушил сигару. Выдохнув последнее рваное кольцо дыма, Андерсон опустил бинокль на гладь стола с изогнутой, надменной улыбкой. Скривились и его аккуратно закрученные усы. В комнате щелкнул затвор. Из-под швов на полу, словно бы в унисон, взмыли лёгкие струйки пыли. — А вы не боитесь, мистер Андерсон? – вопросил офицер с редкой пепельной бородой, осматривая секунду назад заряженный "Маузер", – всё скоро кончится. Быть может, нам стоит использовать... Тонкая губа Андерсона, дернувшись, пошла вверх. Фабрикант обнажил золотые клыки. — Верно, Грейв, это закончится — спокойно оборвал он, поднимаясь из кресла, — Исход будет один. Сегодня моё тело выпотрошат и повесят. – ... Последнее средство.? Пара глаз, бледных, с угольными крапинами зрачков, остановилась на сером лице офицера с бородкой. Перебитый Грейв стиснул челюсти, когда взгляд Фабриканта лёг на него. На голоса обернулся рябой блондин, лишившийся правого глаза: четвёртый бригадир охраны, застывший у восточной стены. Впрочем, он по-прежнему сохранял молчание. – Затем меня четвертуют – изрёк Андерсон Грейву, нажимая на каждое слово. Фабрикант выпрямился; его резко очерченный силуэт на фоне бронестекла казался едва ли не полностью чёрным, – Они утопят мои останки в красильном чане и сожгут всё, что останется после этого. Рабочие нижних каст уничтожат машины и каждую из начертанных иномирных сигил. Парой этажей ниже раздались новые залпы. В ответ им Андерсон поднял голос, чеканя каждое слово, подобно удару латунной кувалды. Его зрачки, впившиеся в лицо бригадира, сжались до пары неразличимых точек. – Известно ли вам, почему это случится, офицер? Отмщение за голод в бараках? Или плата за детей в топках? – Полагаю, не только, сэр. Сейчас это имеет значение? – Да! Имеет, и значение это немалое – протянул на выдохе Андерсон, – за такое могут и будут казнить. Но моя смерть не будет казнью. Это деконструкция. Фабрикант перевёл взор на полукровку-немца у двери. Затем сощурился на последнего, офицера без правого глаза. Четвёртый бригадир в надвинутой на лоб фуражке молчал до сих пор, стоя вполоборота к Андерсону и остальным. Милтон же замер недвижно. Его взгляд зверем бросался на стены; глаза метались от хозяина Фабрики к тяжёлой двери кабинета. Андерсон только хмыкнул. – Вижу, нечего ответить и вам... Бригадный офицер Митчелл Редвуд, – зашипел Фабрикант, кусая тонкие губы и подаваясь вперёд, – комендант четвертого сектора? – Хорош болтать, начальник, мы тут всë равно сдохнем! – перебил Андерсона лысый бригадир с татуировкой. На этих словах мужчина сплюнул и ощерил зубы, подняв "Маузер". Все находившиеся в кабинете повернулись к нему. – И сдохнет здесь каждый, с вашей философией или без неё – желваки проступили на впалых щеках, – снюхались даже с дьяволом, а оно всё без пользы. Где, спрашиваю, этот ваш хваленый последний механизм?! От выпада хозяин Фабрики на долю секунды притих. Его глаза, бесцветные, как разлитый керосин, побелели совсем, и в зале башни установилась давящая ядовитая тишина. Только неведомые ещё рабочие машины где-то за стенами и под полами не останавливали мерный, ворчащий грохот. – Сдохнем... Да, разумеется, – отрешённо произнес Фабрикант, – вы сдохнете, офицер. А я предвидел всё это. И приму свою гибель как второе рождение. – Да вы, барин, под конец съехали... Андерсон сжал кулаки, растягивая гласные через сомкнутые ряды зубов. Его пальцы, длинные и тонкие, от давления побелели, содрогнулись запястья. – Я всегда знал вашу непригодность и трусость, офицер. Я знал каждый из вариантов будущего, и вы оказались бессильны во всех. В каждом! Фабрикант потянулся вперёд ещё далее, опираясь на стол. – Всё, что вытащат из цехов предприятия, будет заперто в дистриктах и казематах. Под охраной таких, как вы... Они сравняют землёй корпуса, подорвут мои шахты, но это ровным счётом совсем ничего не изменит. Я вас спрашиваю опять: почему? – сиплый голос надломился заржавленной ветхой пружиной – Зачем нужна деконструкция?! Да потому, что они боятся, Стивенс, идиот! Боятся так же, как делаете это вы, и даже не могут загнать двуногих животных обратно в стойла... – Хватит..! Тик! Невидимая струна растянулась и лопнула, издав крик с германским акцентом. Фабрикант, скалясь, бросил взгляд в сторону офицера Милтона, чтобы увидеть его поднятую руку и чёрное жерло "Маузера". В следующий момент Андерсон осёкся и припал к зелёной глади стола. Его рука потянулась вниз. Пальцы коснулись холодной кобуры, содержавшей на поясе именной гравированный "Кольт". Так. Шорох. Пара загнанных распахнутых глаз у двери кабинета. А следом – первый выстрел. За ним Стивенс, пригнувшись, бросился через комнату к столу Фабриканта. На грохот шагов и стрельбы обернулись Редвуд и Грейв. Не опуская руки с оружием, стоявший дальше прочих Милтон вжался в стену и произвёл следующий выстрел; Тут же прогремел третий со стороны хранившего безмолвие Редвуда. Тик! На укреплённом оконном стекле расцвели две чёрные вмятины из трёх. Андерсон, отвечая, выпалил перед собой из "Кольта"; его лицо расчеркивала гримаса боли. Зашипев и сжав раненое плечо, Фабрикант отпрянул, но Стивенс был уже близко. Бригадир, шею которого украшали алые руны, ставил ногу на подиум, отделявший расположение Андерсона от прочего зала. Фабрикант выстрелил снова; эта пуля угодила Стивенсу в грудь. Хрипло рыча, бригадир осел ниже, однако успел схватиться за деревянный гладкий край стола. – Прочь, ублюдок..! – сипло бросил Фабрикант, приседая и выгибая спину. – Похер, кому ты продал душу, Андерсон, а я не намерен! Так. Редвуд щурил оставшийся глаз, выцеливая за Стивенсом контуры сюртука и копны волос Фабриканта. Алые капли красили мебельное сукно и ткань дорогого костюма: первая, вторая, третья... Пластаясь, Андерсон дрожащей рукой повернул украшавшую его стол шестерню. Гул и стук, буднично пробиравшие стены офиса Тауэр, затихли, чтобы через мгновение возобновиться с четырёхкратной мощностью. Их оттенили звук работы гидравлики и скрежещущее трение. – Вот Механизм... Узри его, смотри! Раненый Стивенс зашатался и издал низкий крик. Из-под ног уходила земля. Тик! Механический гром заглушил вопли и эхо сражений, подобравшихся почти вплотную. Взведенным автоматоном башня ожила, сократилась и затряслась на секунду. Лакированные сегменты пола кабинета Андерсона, шипя паром и с глухими скрипами дрожа, начали раздвигаться, обнажая доселе потаëнное чрево. Воздух пересох почти моментально. Снизу, из темноты, механизмы дохнули смазкой и горячим паром. Стивенс выронил "Маузер", и повис на столе, пачкая и царапая ногтями его деревянную окантовку. Подпрыгнув от сотрясения, оружие с глухим стуком упало вниз. Доселе безучастный офицер Грейв отскочил налево к стене; прижался к двери заметавшийся Милтон, силясь найти в её арке опору – всё оказалось тщетно. Пол быстро раскрывался, являя лежавший ниже покой неведомого творения Фабрики. – Чтобы ты сдох! Так. Недра башни оживали перед стеклянными глазами Андерсона. Стены его кабинета – инкрустированные зелёным камнем, белые и официальные, переходили в месиво толстых валов и патрубков желтоватой латуни. Распрямленными сухожилиями, пересекаясь накрест, в сумраке тянулись балки и перекрытия. Трубы выламывались из подземных стен; нисходящими, ветвящимися коленчатыми артериями они обнажались и прятались вновь, перегоняя воду, пар и раскалённые горючие смеси. Шестерни стучали. Била медь о железо. Ещё ниже гроздья маятников, осей и шкивов, гремя, правили ход многофутовых длинных цепей. В самой же утробе, ворча и бликуя в газовых огнях, размещался Он. Неповторимый часовой механизм. И эта машина явно приходила в движение, разгоняясь в биении частей себя такт за тактом. Тик! Фабрикант еле мог его разглядеть, прячась за столом. Агрегат не питало ничто. Не тянулись к нему валы и патрубки, отсутствовал всякий иной физический привод. Тросы – девять струн из металла – сохраняли его на весу среди разогретого марева паров. Более всего этот механизм напоминал грудную клетку размеров большого тележного колеса, подвешенную среди зала усилиями витых железных нитей. И на каждой её пластине, детали, трубке и каждом закрученном туго винте сияло по алому тавру. Это были печати. Дьявольские идеограммы и подлинное клеймо Фабрики. – Предатель! – раздался крик Грейва, сползавшего по белой стене в грохочущую часовую глубину. Будто отвечая на его голос, символы на клеймах моргнули техногенной короткой вспышкой. Так. Печати неуловимо погасли, чтобы тут же разгореться с новой мощью. Их сияние нарастало и усиливалось; через долю мгновения агрегат казался от них раскалённым, он пылал десятками геометрических алых очей. Этого не видели ни Стивенс, ни Фабрикант. Андерсон, пригнувшись, скрылся полностью за массивом стола, не различая бега валов и карминовых вспышек. Пальцы же раненого бригадира уже коробила в крючья судорога; Стивенс будто тщился зарыться ими в зелёное сукно, когда Фабрикант, скалясь, ударил по его дрожащим рукам тяжёлой рукоятью "Кольта". – Су...кин сын... – Заткнись! Тик! Развязка произошла в один миг. Из четырёх выступпющих шестерён Механизма в офицеров бросками змей вылетели крепкие цепи. Влекомые неведомой иномирной силой, они, как живые, путали и сковывали тела; раздались последние возгласы и брань. Первой цепью был окутан Грейв, находившийся уже в падении. Редвуд и теряющий угасающий разум офицер Стивенс были захвачены за ноги. Сипя из разбитой трахеи, камнем вниз упал немец Милтон. Железные щупальца, схватив пока ещё живых людей, рванули назад, утаскивая их в дышащее смрадом подземелье. Воздух сотряс последний выстрел – Андерсон, ухмыляясь, произвёл его Стивенсу в лицо. Так. Неведомая сила привела комнату в обратное движение. Пол восстановил гладь, сдвигаясь и закрывая собой механическое чрево. Послышался грохот – тяжёлые сегменты пола опять воедино сомкнулись. Когда он затих и были удавлены последние крики офицеров, на своих ватных, нетвердых стопах поднялся Андерсон. – Вы все уволены, – прошептал Хозяин Фабрики, опираясь на стол. Андерсон сплюнул на гладь паркета, жмурясь от боли. Слюна на полу была серо-красной. Ни крика, ни скрежета, ни единого металлического удара – ни следа происшествия. Лишь тонкие черты на лакированном паркете. ... Стальная дверь в зал Фабриканта на этаже номер семь вылетела со взрывом, подняв облако серой пыли. Из сумерек приёмного тамбура вытянулись руки, ломы и стволы винтовок. Следом явились обожженные лица в грубых повязках, копоти и порванных масках респираторов. Андерсон ждал их за столом. Кожа раненого Фабриканта была уже почти серой. Из его правой ладони и плеча, марая костюм, медленно вытекала кровь. — Всё кончено! — крикнул один из бунтовщиков, — ты можешь не сдаваться. — Вы опоздали, — рассмеялся Андерсон, и ответ его звучал подобно эху в перекрученных медных трубах – всё было обречено кончиться. ... Фабриканта казнили, выбросив из разбитого полуциркульного башенного окна. Бронестекло оказалось выдавлено и расколото. Дорогой костюм Андерсона был разорван и смят – грязные лохмотья роскоши окутывали ещё трепещущее тело. Лоскуты, дрожа, висели и трепались на том, что от этого тела осталось. Конечности Андерсона были неестественно укорочены. Ступни и голени отсутствовали. Костяной обломок, распоров ткань, торчал из его правого рукава. Культи и торс Фабриканта, изрубленные пожарными топорами, истекали багровой, марающей стену Тауэр жижей. Шею стягивала петля. Далеко внизу люди покидали цеха и застенки его чудовищной Фабрики. К свету выходили мужчины и женщины, за ними плелись едва стоявшие на ногах дети... Тех, кто идти не мог, под руки выносили военные. Площадь перед Андерсон-Тауэр заполнялась и вскоре уже была целиком пестрой от брезентовых тренчей, рубищ и курток-спецовок. Кто-то из людей обнимался, кто-то плакал, некоторые просто щурились солнцу. Тела прототипов и охранников, вытаскивая из руин, солдаты уносили на задний двор Тауэр, где готовился большой костёр. Не было тишины и в самой башне. Федералы из Комитета и авангард бывших рабочих, худых, черно-серых от золы и грязи – крушили зал приёмной. Искали списки жертв? Деньги? Оккультные контракты Фабрики? Умирающий пока мог различить грохот ящиков и обрывки фраз. Долетали к нему и возгласы с площади. Собравшиеся кричали, бросали камни и тянули руки вверх – к изуродованному полутрупу Андерсона. Воздух сотрясли удары багров – восставшие ломали сейф, прежде закрытый большим гобеленом. И, словно отвечая происходящему, Фабрикант исторг кашляющий хрип и разомкнул губы. Раздалась последняя, тихая, мокрая от крови в лёгких, усмешка. Андерсон ещё смеялся. Как, впрочем, и было всю казнь. Он заливался в исступлении и воплях, когда трещали, ломаясь, берцовые кости. Он хохотал, изрыгая проклятия солдатам Комитета, когда те вешали его. И даже сейчас, через обломки выбитых зубов и через кровь, текшую из порванного рта, Андерсон продолжал кричать – холодно, триумфально и глухо. Ему вторили чёрные птицы и гром последних уходящих машин. Изломанные же, смятые тела офицеров, принесённых Фабрике в жертву, безмолвно затягивала рыже-латунная, мерзкая ржа. Ржавчина, коей было суждено распространиться всюду. Кровь причастных была пролита, и багряные очи механизма в подземье угасли. Темнели и расслаивались ещё как-то державшие его на весу железные тросы. А по самому машинному залу, облизывая его витые трубами и валами стены, уже расползалась коррозия. Обнимая шкивы и гидравлику, она спускалась ко дну машинной комнаты. Далее – ниже. Ржа проникала на глубину, врастая в самое тело башни – её камень и железобетон. Коррозия росла беспощадно, подобно вирусу или плесени. Она пряталась в кирпичах и под чёрной золой, невидимая для солдат и рабочих. Всё знал только почти ослепший уже Фабрикант. Пройдёт три дня. Минует две ночи. Ржа сокроется, уйдёт в землю. Комитет раскует пригвожденных к станкам. В петле удавится и сам Андерсон; его тело выкинут в красильную бочку. Когда рабочие отворят, подвал за подвалом, двери, извлекая дьявольские изобретения и конструкции. Они завалят штольни и склады. Они будут рыдать и смеяться, ужасаться и праздновать... А ведь им надлежало бежать, убегать со всех ног от разбитых индустриальных загонов. На исходе последнего дня, когда тело Фабриканта зальют щелоком, плесень вернётся. Снизу вверх ею заволокутся обломки цистерн и хранилищ. Зарастут кирпичные стены. Потемнеют, зарыжеют и рассохнутся груды останков станков – она пожрет их. Пожрет, чтобы перестроить. Чтобы лишить покоя. Как предрекал Андерсону Вестник-в-Бинтах, Фабрика догорала. Ненавистный всеми хозяин умирал следом за ней – этим адским детищем, Фабрикой No 1. И в агонии Андерсон видел пламя, в котором рождалась другая. Новая Фабрика казалась вечной. Она уже не была заводом. Не была даже комплексом – площадь её ныне могла равняться огромному городу. Экуменополису, Содому, Вавилону, чьи тесные улицы изгибались, словно кишки, а маски-фильтры прохожих впивались в лица, оставляя им только щели для глаз — равнодушные, безучастнее кривосудного жернова судьбы. Так появлялся из ржавчины часовой город безвольных, где жесты были отточены, а обитатели восставали из гари немее машин, с которыми давно составили единое целое. Движение здесь не замирало ни на секунду. Жизнь отныне повиновалась лишь тактам, выбиваемым молотами, колёсами и ударами металла металл. Вокруг Андерсона больше не было разбитых бараков и обугленных труб. Едкий, сернистый туман закрывал руины, ещё подернутые рыжей пленкой. В нём, на сколько хватало гаснущего взгляда, тянулись и дыбились бесконечные угловатые, ломаные мегалиты и едва мыслимые конструкции. Одни здания, многоуровневые, серо-красные, громоздились друг на друга, уходя блоками искажённых стен вширь и в высоту. Другие строения, состоявшие из металлических труб и листов, казались надорванными, переплетёнными или сжатыми рукой безумного неназываемого архитектора. Они прорастали в мареве здесь и там, скрежеща железными щупальцами по плитчатой земле. Третьи сооружения напоминали титанические напорные башни и градирни с кирпичными стенами, уходившими в жёлтое радиоактивное небо. Здесь и там стены обнажали паутину металлоконструкций, тянувшую и державшую само время. Жизнь покидала тело нового Короля-в-Лохмотьях, пока он уходил всё глубже в пограничное видение. Ему представали костяные механизмы, обёрнутые чехлами вечно танцующей кожи и покрытые мерзкими стихами нечестивых поэтов, заплетенных с техническими спецификациями. Жар. Туман цвета серы. Здания, что росли на глазах. Когда-то проклинавшие Фабрику люди теперь благоговейно распластывались и срывались в её домны с молитвами. Гром машин, крики демонов и невольных потерянных душ, заключённых в шестерни, сливались в оглушительный хор. Исполинские, незримые в чревах валы приводили к действию беспрерывно высящийся и разрушающийся город, образом которого становилась ныне бессмертная машина. Её последний механизм, Сердце Бога, подлинное и ложное одновременно, рисовало проклятому городу больные, стандартизированные сны.