на исповеди.

      Четырнадцатилетний Хисын сидит за столом рядом с остальными детьми, закинув ногу на ногу. На нижнем этаже храма так прохладно, это единственное спасение от июньской жары. Хисын скучающе болтает ногой, откинувшись на спинку стула, и, держась за край стола, пытается раскачаться на стуле, держа за щекой карамельную конфету.       — Хисын, какое первое условие? — обращается к нему сестра Оливия. Хисын точно не знает сколько ей лет, на вид, возможно, сорок? Но выглядит она неплохо, будто пытается сохранить молодость, а может это генетика. Хисын языком проталкивает карамель в другую щеку, глядя на сестру.       — Испытание совести, — Хисын старается на нее не смотреть, но выходит не лучше, когда он поднимает взгляд и смотрит на детализированное распятие на стене. Он прокусывает карамель и тянется за новой.       — Что это значит? — сестра кладет ладонь на конфеты в вазе, не позволяя ему взять. — И не качайся — упадешь.       Хисын закатывает глаза и садится ровно на стуле, сложив руки на стол и положив на них голову.       — Припоминание своих грехов по отношению к Богу, к ближнему и к себе, — отвечает он скучающе. Самый балованный и непослушный ребенок в воскресной школе.       Сидящая рядом с ним тринадцатилетняя Казуха тянет его за воротник футболки, заставляя выпрямиться. Сестра Оливия смотрит на него строго. Она относится к Сестрам Ангелов — это значит, что она является монахиней в миру и не облачается в монашеское одеяние. Даже сейчас она в простой бежевой рубашке, вышитой жилетке и темно-синей юбке в пол. Никто бы, не зная ее, не назвал ее сестрой Оливией.       — А что следует сделать перед этим?       Хисын делает вид, что задумывается, а затем все-таки хватает из вазы конфету и снова выпрямляется.       — Помолиться Святому Духу, — пожимает плечами, будто не уверен. Все он знает, они это проходили сегодня.        — Какой молитвой?       — Какой-то, — улыбается он, раскрывая обертку.       У края стола сидел маленький мальчик по имени Рики. Ему, кажется, пять или шесть. Хисын только знает, что он самый маленький сейчас в воскресной школе. Рики оборачивается назад, затем снова смотрит вперед и выпрямляется.       — Отец Лазарь идет, — шепчет он, предупреждая остальных детей, которые не видели.       Все выпрямляются и складывают руки на столе.       — Хисын, какой молитвой мы молимся? — продолжает сестра.       — «Приди, Святой Дух, Боже, просвети мой разум, чтобы я хорошо узнал свои грехи», — но только одному Хисыну все равно на появление отца.       Отец Лазарь проходит в комнату молча, наверняка боясь отвлечь детей от обучения. Он только вернулся из исповедальни, чтобы молча проведать детей и понаблюдать за тем, как справляется сестра Оливия, может еще и позадавать детям вопросы. Отцу где-то пятьдесят, он среднего роста, полноватого телосложения, но с такими ярко-голубыми глазами, что кажется, что даже небо не такое голубое, как его ясные глаза.       — Второе условие, — смотрит на Хисына сестра.       — Искреннее сокрушение о грехах.       Отец вдруг поворачивается и смотрит строго. В сутане он всегда казался выше, чем есть.       — Снова Хисын? — обращается отец к сестре. Та только продолжает смотреть на мальчика строго. — Назови остальные условия.       Хисын вдруг понимает, что его ладони влажные от пота, и вытирает их о джинсовые шорты, но не замечая за собой ведет ладонями к голым коленям, поднимается вверх и задирает края шорт. Он стискивает бедра вместе и опускает голову.       — Твердое намерение больше не грешить. Искренняя исповедь. Удовлетворение за грехи к Богу и ближнему.       Он ответил правильно, но словно не чувствовал того, что говорил. А потом воскресная школа закончилась, он впервые исповедовался, но о многом умолчал. Он осознавал свою неискренность, но было плевать. Хисын думал, что отец пристыдит его за названные им грехи: «Не вернул ту красивую зеленую ручку, которую он занимал у одноклассника; баловался на уроках в школе и не слушался учительницу, не слушался здесь сестру Оливию; шутил о Боге, но умолчал, что шутил еще и пошло; пробовал алкоголь и сигареты, последнее ему не так понравилось как первое; сквернословил, много и часто». Но больше было стыдно за несказанное: за то, что по вечерам в набранной теплой ванне с пеной ласкал себя пальцами; за то, что даже в общественных местах чувствует влагу между ног. Хисын не понимал одного — если Бог все видит, знает и прощает, зачем тогда называть все свои грехи вслух? Бог таким образом хочет его унизить?       Бороться было с этим тяжело и не хотелось. Но он был и остается католиком. Сначала это не так мешало. Он ласкал себя пальцами в комнате, пока никого не было, за просмотром порно, а уже в шестнадцать он захотел… ему захотелось… Это произошло с соседом мотоциклистом, быстро и словно «так и быть, я лишу тебя девственности». А Хисын думал: «Глупый Бог, если бы ты желал мне другого, меня бы здесь не было». А потом Хисын вошел во вкус. Где-то до двадцати двух его гиперсексуальность ему не особо мешала, в учебе почти всегда был порядок, но иногда, правда, ходили слухи о его бурной половой жизни, но в целом плевать. Ему хорошо и от этого никто не страдал. Сначала это были рандомные партнеры, практический каждый день кто-то новый, но потом Хисын быстро прикинул, что это неудобно. Он не выбирал особо привлекательных или богатых, его не интересовали ни внешность, ни деньги, только секс. Кто брал его за руку в ночном клубе и уводил в отвратительно грязный туалет, с тем и случалось.       Хисын выбрал себе нескольких постоянных партнеров: какие-то из них были женаты, с какими-то он учился в одном университете, какие-то преподавали в этом самом университете. Один из них, Кан Тэхен, вообще оказался каким-то там психиатром, который специализировался на сексологии, или как там это называлось, но трахался так, словно перенял опыт своих пациентов, даже использовал очень-очень много разных игрушек. Хюнин Кай оказался студентом на втором курсе факультета юриспруденции, его внешний вид был и кажется обманчивым, он чертовски горяч, а еще он любил много болтать во время секса. Грязные словечки и все в этом духе. Чхве Субин — преподаватель философии, помешанный на БДСМ и шибари. Чхве Енджун сотрудник полиции, а если быть точнее следователь по особо важным делам — Хисын ожидал от него самые разные кинки и фетиши, но Енджун любил медленно и нежно, а любимая поза — миссионерская. А еще он женат. С ним Хисын чувствовал себя горячей любовницей на стороне. А вот Чхве Бомгю типичный безработный романтик, живущий в общежитии, который будет ждать после учебы с цветами. Не такой богатый как Енджун, но тоже ничего. Хисын может и не обратил бы на него внимание, если бы не его специализация на куннилингусе. Бомгю хоть и болван, но то, как он лижет, — он достоин оказаться в этом списке с остальными.       Был еще один. Джей. Хисын не помнит кем он был, а может и вообще не спрашивал. Хисын снял с него майку, как только они оказались в спальне, толкнул на кровать и сел сверху. Он бы, может, и не заметил, увлеченный поцелуями и горячими поглаживаниями по спине к ягодицам, но выпрямился, чтобы справиться с ремнем и ширинкой на джинсах Джея, как взгляд скользнул от глаз к влажным разомкнутым губам, от губ к шее, к тонкой цепочке и кресту на впадинке ключиц.       — Все нормально? — спросил Джей, отследив траекторию взгляда Хисына. — Я могу снять, если тебя смущает.        — Нет, — мотнул головой Хисын. — Пусть Господь будет с тобой всегда, — его пальцы накрыли пряжку его ремня.       И что можно было подумать? Хисын остановился? Ни в коем случае, возбуждение требовало освобождения, но Хисын призадумался. А когда кончил, продолжил плавно покачиваться на члене, скользя ладонями по груди Джея, цепляя пальцами крест. Детализированный.       Нет, у Хисына не было мысли прекратить вести свой образ жизни и прощаться со своими любовниками. Даже после Джея ему нравилось предаваться сладострастию, но кое-что заставило его задуматься. Нет, не о неправильности, о таком не судят, это можно познать только в сравнении. А куда его приведет это все? Приведет ли к браку? А хочет ли Хисын этого?       Секс это прекрасно, есть ли у него минусы? Хисын нашел один — им нельзя заниматься непрерывно. А потом одно начало вытекать из другого. Хисын хотел поговорить, просто порассуждать о том, что будет дальше, сначала сам с собой, но так ни к чему не пришел, а любовники просто не хотели его слушать. Раньше он сам на них бросался с порога, а теперь? Он хочет говорить? Максимум, что они привыкли от него слышать, это стоны. Но Хисын не может их в этом винить. Из-за недельного секс-марафона с учебой стало сложно, чтобы закрыть долги, нужно было заниматься дома по вечерам, это значит нужно отменить все встречи на ближайшее… а сколько вообще это времени займет? Ужасно. Отвратительно. Но Хисын же может остановиться, просто не хочет. И тогда он решился на эксперимент.       В квартире вдруг стало некомфортно. Хисын сгреб все свои секс-игрушки, убрал в коробку, а коробку на верхнюю полку в шкафу. Когда он опустился на кровать, вздохнув, провел влажными от пота ладонями по простыне, а потом вдруг… пальцы. Он же может ими. Его вдруг бросило в дрожь. Неужели это зависимость? Он чувствовал как между ног становится влажно.       В интернете он нашел что-то вроде анонимных собраний нимфоманок и извращенцев. Кого там только не было. Хисын сидел на стуле в кругу этих людей, закинув ногу на ногу и сложив руки на груди. Сюда, оказывается, еще и парами приходят. Одна девушка, с темными волосами до плеч, в очках, черной шелковой рубашке, белой теннисной юбке и ажурных белых колготках, начала говорить одна из первых. Хисын не знал ее имени, но ее история немного тронула его, хотя виду он не подал. Она влюблена в ту, которая сидит по левую сторону от нее, и изнемогает от желания быть с ней всегда и не вылезать из постели, а та только сидела, опустив голову, прикрыв глаза, и что-то неслышно шептала одними губами. Когда очередь дошла до нее, она только покачала головой. Ее длинные русые волосы были заправлены за уши, в глазах мерцала боль от, вероятно, унизительного положения. Не будет говорить.       На этом собрании Хисын узнал один способ, который поможет ему справиться… с зависимостью. Он надел себе на запястье резинку, оттягивал и бил ею себя, когда не вовремя проскакивала мысль о сексе. Но ничего. Мысль шла больше и больше. Хисын отчаялся. Ему было стыдно смотреть в глаза родным, он на грани отчисления, у него остались только любовники. Он импульсивно складывал все, что видел, в коробки: фотографии родных в рамках, одежду, вообще все. И тогда стены стали действительно голыми. Хисын остался в одних джинсах, футболке и перчатках, потому что все еще был риск прикоснуться к себе. Он хотел обмотать себе руки скотчем, но в случае чего как отвечать на звонки? И изголовье кровати вдруг стало выглядеть соблазнительно. Хисын бросает телефон на кровать, падает сверху, скручивается калачиком и стонет, понимая, что даже прямо сейчас течет.       Его отчаяние привело его в церковь. Это его последняя попытка, он делал все, что в его силах, но одержимость сексом продолжала брать верх. Хисыну даже уже кажется, что в нем живет какой-то одержимый похотью демон. Готический кирпичный храм с витражами. Может ли кто-то, вроде Хисына, переступить его порог? Поменялся ли здесь священник за столько лет? Узнает ли его отец Лазарь, если он все еще здесь? А сестра Оливия?       Хисын окунает пальцы в кропильницу и борется с мерзкими непрошенными сравнениями в голове, опускается на одно колено и понимает, что уже потерян, совершает крестное знамение и прикрывает глаза. А когда поднимается, замечает ее. Ту самую девушку, которая молчала на собрании. Господи, сделать вид, что он не знает или-       — Вы на концерт? — она выходила из лавки слева после входа.       — Что? — не понимает Хисын.       — Органный концерт. Он сегодня в семь, вы наверное перепутали…       — А вы…       — Сестра Патриция.       Сестра Патриция. Не все так плохо в жизни Хисына, если сестра посещает собрание анонимных нимфоманок со своей девушкой. Хисын улыбается ей и называет свое имя.       — Сестра, могу я увидеться с отцом? Мне нужно исповедоваться.       Взгляд сестры Патриции скользит к его шее, к цепочке, крест на которой скрыт под футболкой.       — Отец Джейк сейчас в конфессионале. Если вы подождете… м-м… можете пока помолиться на розарии.       Отец Джейк. А это еще кто? Что сейчас с отцом Лазарем? Сестра Патриция спускается вниз в трапезную храма, на лестнице она прижимает одну ладонь к пылающей щеке. К сожалению она узнала его.       Хисын проходит в храм, чувствуя себя здесь необычайно одиноким. Ему просто ждать? Хисын помнит, что исповедь может длиться десять минут, а может час, два, три. А может зря он сюда пришел? Он касается спинки скамьи, проходит и уже опускается на одно колено, как вдруг слышит чьи-то тихие голоса сзади. Из конфессионала вышла какая-то седовласая женщина, держа руки на груди и плача, а за ней… отец Джейк? Должно быть это он. Хисын даже не успел взять в руки розарий. Он поднимается с места и бежит к отцу.       — Постойте, — зовет он, — мне нужно исповедоваться.       — Рад видеть в нашем приходе новые лица, — улыбается отец. Женщина тем временем, забыв встать на колено и совершить крестное знамение, покидает храм. Теперь они одни. — Как мне тебя называть?       «Как хочешь, только не смотри так, пожалуйста, я снова ЭТО испытываю». Хисын пришел бороться со своей гиперсексуальностью, а не развращаться сильнее. Дело в том, что отец Джейк выглядит не как все священники, не в возрасте, он больше похож на семинариста. Сколько ему лет и когда он успел стать священником?       — Я могу сейчас, — хочет спросить Хисын, забыв про вопрос Джейка. Но когда вспоминает, теряется и отводит взгляд. — Хисын. Я чувствую, что никто кроме Бога мне сейчас не поможет.       — Хисын, — улыбается отец Джейк, словно его имя на вкус такое сладкое. Как карамельная конфета. Хисын вытирает ладони о джинсы, — Господь уже простил нам даже то, что мы еще не сделали. Ты готовился к исповеди?       Хисын чувствует как мокро становится в промежности, как хочется свести ноги, чтобы не опозориться.       — Соблюдал все пять условий, отец Джейк.       — Прекрасно, — он кладет ладонь ему на плечо и идет рядом, подталкивая к конфессионалу. — Помнишь, что нужно говорить?       — Встать перед вами на колени и, — Хисын спотыкается на середине предложения, осознавая абсурдность своих слов. «На колени» и что? — Я помню отец.       — И не таких исповедовал, — тихо смеется он, проходя в конфессионал, небольшое отделенное закрытое место, разделенное одно для священника, второе для исповедающегося.       «Кому простите грехи, тому простятся; на ком оставите, на том останутся». Хисын становится на ступеньке на колени. «Исповедь грехов священнику — идея и замысел Христа. В исповеди мы несем свои запятнанные и раненые души ко Христу и получаем полноту Его прощения через отпущение грехов священником. Мы приближаемся к событию прощения в Церкви через Его священника и через священника же получаем его милосердное прощение». Хисын совершает крестное знамение, шепотом: «Во имя Отца, Сына и Святого Духа». Но черт, как же ему неловко. Их с отцом Джейком разделяет деревянная перегородка, но от этого, от одной только мысли он проводит языком по губам и сводит колени.       — Да будет Господь в сердце твоем, чтобы ты искренне исповедовал грехи свои, — Хисыну кажется, что голос Джейка звучит томно. Интимно?       — Последний раз я был на исповеди девять лет назад, — вздыхает Хисын, чувствуя, как дышать вдруг становится тяжело. Он очень сильно возбужден. — Епитимию… исполнил. Или не исполнил, — поняв, что это звучит как издевательство, он снова вздыхает: — Не помню. Бога оскорбил следующими грехами.       Шестая заповедь. Не прелюбодействуй. «Позволял ли ты себе без разумных и важных причин думать о половой жизни, говорить об этом, смотреть, читать? Если возникла такая мысль, представление, слова, взгляд, осязание, и последовавшее за этим телесное возбуждение, которое ты намеревался воспроизвести — ты тяжело согрешил. Боролся ли ты решительно с нечистыми мыслями, взглядами? Не думал ли ты с удовольствием о похабных вещах и поступках? Не говорил ли ты о нескромных вещах? Не была ли твоя одежда слишком короткой по длине, облегающей, прозрачной, соблазнительной, грешной, или не могла привести других в искушение? Не был ли ты намеренно нескромный при одевании и раздевании, не соблазнял ли ты других? Поцелуй в уста это супружеское право. Ты им злоупотреблял, если он являлся проявлением чувствительности? Оказывать телесное выражение любви, которое разрешается только лишь супругам, это всегда тяжелый грех. Не создавай знакомств, если причиной является не супружество, но взаимная наклонность. Молился ли ты, чтобы выстоять в искушениях? В какой степени телесного возбуждения был ты виновен? Было ли возбуждение малое, великое? Живешь ли ты половой жизнью вне брака? Повинен ли ты в рукоблудии?»       Прежде чем начать, Хисын старается неслышно расстегнуть пуговицу и ширинку джинс. Он втягивает воздух через рот, как перед погружением. Отец Джейк готов его слушать.       — Блуд загубил мою жизнь. Я утоплен в разврате с раннего возраста. Я много и часто трогал себя в ванной или в своей комнате, делал это пальцами, — Хисын просовывает пальцы под резинку белья. — И сейчас не могу остановиться. Я так много трахаюсь, не помню чтобы я оставался ночью хоть раз один и без секс-игрушек. У меня дохрена любовников, отец, хотя они не любовники, мы просто трахаемся. Одного я практически увел из семьи, другого использую чтобы сидеть у него на лице, у него такой ахренительный язык, теку только от одной мысли, — он поджимает губы, когда вводит во влагалище два пальца. — Я трахаюсь с преподавателем в университете, один раз даже прям там ему отсасывал, под столом, и представлял что это все на паре. А другой меня связывал, подвешивал на веревках в своей извращенской комнате, а потом дрочил на меня. Я с этим психиатром испробовал столько поз, что меня ничем не удивить. Я трахался и трахался, пока не понял, что моя вагина онемела. Я просто ничего не чувствовал. Но когда попробовал БДСМ, — Хисын не сдерживает тихий стон, добавляя третий палец и начав быстрее двигать, доводя себя до предела. — Вы многого не знаете, отец, не знаете о том, чем занимается, — он вдруг затыкается, потому что это не его дело. Это его исповедь. — Я трахался с одним верующим, у него был такой же католический крестик, как у меня, и мы оба согрешили, Господи, я скакал на его члене и все время смотрел на этот крестик. И это был просто божественный оргазм. И, — Хисын откидывает голову назад, прикрыв глаза, — больше грехов не помню. Во всех, которые помню и которых не помню, сердечно каюсь, обещаю больше не грешить, и прошу Тебя, Отче, о духовном наставлении и прощении грехов.       Отец Джейк все это время молча и внимательно выслушивал его. И не отводил взгляда.       — Я вижу, что ты не борешься со своими желаниями. Не можешь сделать это в мыслях — избавься физически. Выбрось свои секс-игрушки, — его голос звучит тихо, низко и на этот раз действительно томно. — И вынь из себя пальцы, Хисын.       — Не могу, — скулит он, двигая пальцами настойчивее.       — Хисын.       — Я не могу, отец. Не могу, — он стонет громче, а потом вдруг замирает с немым стоном, когда кончает. — Не могу, отец.       Он чувствует как внутри так мокро, словно его влагалище пережило Великий потоп. Стенки пульсируют от пережитого оргазма, но как же не хватало члена внутри.       — Пять раз «Радуйся Мария», — отец Джейк вздыхает, словно… словно это он своими пальцами заставил Хисына кончить. Он тихо читает молитву разрешения грехов своим невероятно красивым сексуальным голосом, а Хисын чувствует, что готов снова возбудиться. — Бог простил тебе грехи, иди с миром.       — Благодарение Богу, — Хисын застегивает ширинку джинс, делает крестное знамение и поднимается на ноги.       Его слегка ведет в сторону и он хватается за стенку конфессионала. Только он хочет выйти, как покинувший конфессионал отец Джейк открывает дверцу и тянет его за руку на себя. Хисын хватается за его сутану и пачкает мокрыми от смазки пальцами.       — Пять раз, — строго говорит отец Джейк, продолжая удерживать Хисына за руку.       — Пять раз? — непонимающе спрашивает он.       — Епитимия. Но я бы твои руки, — отец замолкает и отводит взгляд. Наверняка хотел сказать «высек». Хисын не против. — Ты будешь молиться вслух при мне. Прямо сейчас, — он ведет его к скамье.       — Пять раз, — бездумно повторяет Хисын, так же бездумно следуя за ним. — Почему вы хотите со мной?       А потом вдруг понял. Отец тоже совершил грех. Отец не остановил, хотел его в тот момент. А Хисын страшно хотел почувствовать в себе его длинные пальцы.       — «А Я говорю вам, что всякий, что смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем», — отец Джейк становится на колени на генуфлекторий рядом с Хисыном. — «Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну. И если правая рука твоя соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну».