Желающего судьба ведёт, нежелающего — тащит

Совсем ещё негромкий, но тонкий и звонкий, похожий на кошачье мяуканье плач моментально активирует нейронные связи в мозгу, и глаза резко распахиваются, как по команде. Это уже рефлекс. Он может не реагировать на звук шагов, щелчок дверной ручки, скрип деревянных половиц на лестнице, случайные стуки и шорохи, но именно этот звук — в любом состоянии пробуждает мгновенно, словно он вовсе не спал, словно только сидел с закрытыми глазами, непрерывно в сознании, постоянно начеку, всегда готовый к действию. Ки Хун вскакивает с кресла, которое в сущности заменило кровать. Затёкшая спина протестующе скрипит, режущая боль от защемлённого нерва в шее простреливает виски, а в ноги, слишком долго согнутые неудобным положением, вонзаются тысячи микроскопических шипов. Он посылает жалобы собственного тела ко всем чертям, мгновенно оказываясь возле колыбели. У малышки до крайности неустойчивый сон, подрываться к ней минимум по пять раз за ночь уже в порядке вещей. Ки Хун порой ловит себя на вспышках тревоги, если вдруг интервалы между обрывками собственного отдыха и бдениями возле кроватки непривычно растягиваются. От приступа паранои и паники останавливает лишь безапелляционный вердикт неонатолога: младенец абсолютно здоров. Заключение от лучшего доктора по специальности здоровья новорождённых не просто во всём Сеуле — во всей Южной Корее, если верить Ин Хо. Как будто Ки Хун принял бы хоть одно его слово за чистую монету, если бы лично не был свидетелем, как врача посреди ночи пригнали к их особняку на частном вертолёте с другого конца страны, если бы не вытребовал и дотошно не изучил досье от первой буквы до последней: медицинская лицензия, опыт работы, отзывы и рекомендации, багаж научных публикаций, международные премии, восторженные выдержки из региональных новостей. Абсолютно здорова. Вес и физиологические параметры в пределах нормы, никаких врождённых отклонений, ни одного показания для амбулаторного наблюдения. Чудо. Божий дар, не иначе, с учётом всего, что ей уже довелось пережить, едва появившись на белый свет. Пальцы труси́т от волнения и от недосыпа одновременно. Он касается почти невесомо крохотной розовой щёчки. Такая маленькая и хрупкая, такая нежная, словно цветочный лепесток, словно крыло бабочки, словно клубочек сахарной ваты, тронешь неаккуратно — и рассыпется, истает на глазах. Дрожь от пальцев ползуче распространяется по всему телу, как зараза. В зрачках мерцают чёрные мушки, голову забивает белый шум, дыхание куцыми урывками слетает с обмётанных приоткрытых губ, а босые стопы почти не ощущают под собой отапливаемый пол. За прошедшие пару недель он толком не сомкнул глаз и при всём желании не вспомнит, когда последний раз хотя бы пил, упорно саботируя усилия Ин Хо его накормить, как игнорируя и наличие кровати в двух шагах от себя. Кресло возле колыбельки привычнее. Надёжнее. Меньше шансов провалиться в полноценный сон и потерять бдительность. Однако ресурсы тела не безграничны, и он чувствует, как сдаёт, проседает на всех уровнях. Тяжёлые, припухшие от перманентной усталости веки смыкаются против воли, а тело умоляет растянуться хоть бы прямо на полу, сколько ни храбрись, сколько ни бей себя по щекам, сколько ни растирай мочки ушей до жгучей боли. — Чшшш… — сражаясь с предательской немощью собственного тела, он со всей бережностью подныривает пальцами под крошечный драгоценный свёрток, поднимает, затаив дыхание, и трепетно прислоняет к бешено стучащему сердцу со всей доступной грубым рукам нежностью. — Всё хорошо, моя милая Чжун Хи, — глаза обжигает едкой влагой. Жар и тупая боль стучат в висках отбойником, устраивая безнадёжный погром в библиотеке мыслей. Он медитативно раскачивается из стороны в сторону, успокаивая их обоих. — Я с тобой. Навсегда с тобой. Малышка всё ещё слабо ёрзает в тёплом шёлковом замотке, но терзающий душу плач понемногу стихает до прерывистых, сопящих похлипываний. Ки Хун наклоняется и осторожно, вытянув губы, чтобы не уколоть недельной щетиной тончайшую розовую кожицу, припадает к почти воздушному темноватому пушку на мягком темечке. Баюкая ребёнка в колыбели рук, закрывает воспалённые глаза, вдумчиво втягивая уже родной запах: чистоты, молока и мёда. Запах новой, хрупкой жизни. Посчитать, сколько раз ему доводилось вот так подержать Ка Ён — хватило бы пальцев одной руки. Бывшая жена всегда противилась, ревностно обороняя от него их совместную дочь, словно разъярённая медведица. Говорила, что он всё только испортит, что мужчинам не дано управиться с детьми. Тогда он не понимал, огорчался, даже злился, а теперь думает, пожалуй, она была права. В отношение него — однозначно. Он понятия не имеет, что делает. И кипа проштудированных книг по уходу за новорождёнными, наваленная возле кресла, будто бы совершенно не прибавила ни знаний, ни уверенности. Наоборот, совсем наоборот. Чем больше он навёрстывает упущенное, тем явственнее ужас, смятение и стыд: за то, что не усвоил всего этого, пока росла его собственная дочь. Чжун Хи всё ещё тихонько похныкивает, и он глубже зарывается носом в нежный, пахнущий сладким молоком пух, не переставая качать. Стрельба в позвоночнике и общая слабость обиженно свербят где-то на задворках восприятия, мстительно обещая отыграться на нём позже. — Я стараюсь, милая, правда. Сделаю всё, что только смогу, обещаю, — шёпот на грани слышимости в крошечный лобик. Язык липнет к нёбу от обезвоживания, его знобит и потряхивает от нервного и физического истощения, но он не собирается с этим разбираться прямо сейчас. Подождёт. Пусть весь мир затихнет и просто даст ему ещё минуту. Надо подумать. Короткий взгляд на электронные часы на прикроватной тумбочке: без трёх минут пять. Он давал смесь меньше часа назад, едва ли малышка успела проголодаться, но что-то же её разбудило. Колики? Или нужно сменить подгузник? Он чересчур туго спеленал, и ей жарко? Или наоборот, слишком слабо?.. — Тебе нужно отдохнуть. Ки Хун резко дёргается от неожиданности, крутой поворот на сто восемьдесят, первая волна ужаса заставляет сжать руки крепче, а следом же с головой накрывает вторая: сдавил слишком сильно, навредил, всё испортил, угробил, идиот!.. Воздух спотыкается и намертво застревает в лёгких, глаза в панике мечутся по крошечному личику в белом свёртке. Малышка беспокойно копошится, головка качается с одного бока на другой, тончайшая кожица век морщится почти сердито, однако сердце не разрывает пронзительный плач. Секунда, вторая, третья… Кажется, всё в порядке. И лишь теперь он позволяет себе полноценно вдохнуть, всматриваясь в крохотное, беззащитное создание у себя на руках. Почти забывая о чужом присутствии, но уже скоро его беспощадно выдёргивают из столь желанной отстранённости: — Ки Хун, сколько ты уже не спал? Он медленно поднимает воспалённые глаза. Не моргая, не дыша. Упрямо сжимает губы. Вкладывает всю испепеляющую изнутри ненависть во взгляд исподлобья. Но Ин Хо всё так же неподвижно и невозмутимо стоит в проёме, блокируя путь к отступлению. Ни малейшей эмоции на лице. Ни даже намёка. Ни колебания ресниц, ни трепета ноздрей. Маска. Ёбаная маска из плоти и кожи. — Ки Хун-… — ДА КАКОЕ ТЕБЕ, НАХРЕН, ДЕЛО?! Ки Хун вздрагивает и отшатывается, взбудораженный собственным криком. Нервы ни к чёрту. Тело штормит озноб, клацают зубы, тик на нижнем веке напоминает о себе с удвоенной силой. Он раздражённо передёргивает плечами, нахохлившись, прибивает мужчину взглядом, всем видом крича: «ОТВАЛИ». Решительно, но бережно, словно тончайший хрусталь, прижимает младенца к сердцу, а на Ин Хо смотрит так, будто готов разорвать глотку одними зубами. Тот же взгляд, что и тогда, под звериным прицелом нескольких пар мутных от алчности глаз, когда собственные пятки почти свешивались с края платформы. Не блеф, не пустая угроза. — Прямое, — Ин Хо, не сводя с него глаз, делает один шаг вперёд, отпуская край двери, пересекает порог, нарушая неприкосновенность этой комнаты. Он не вампир, ему не требуется приглашение. Тем более в собственном доме. — Ты не задумывался, что станет с ребёнком, если с тобой что-то случится? Кто о ней позаботится? Только не говори, что рассчитываешь на меня. Ин Хо бесстрастно наблюдает, как Ки Хун ошеломлённо пошатывается, но тут же испуганно восстанавливает равновесие. Глазеет в упор, словно не ждал такого удара поддых, не был готов к новому разочарованию. Хотя, казалось бы, давно пора привыкнуть. Но вот же, застыл, острые худые плечи вздёрнуты, помятые волосы торчком во все стороны, пятно от детской смеси на футболке, обнимающие кокон руки опасно дрожат, рот приоткрыт от потрясения. Точь-в-точь испуганный воробей, на которого опрокинули ведро ледяной воды. Ин Хо бесстыдно рассматривает его, словно не занимался этим постоянно ещё на играх. Но сейчас как будто запоминает заново, отпечатывает на изнанке мозга каждую черту, каждый волосок, каждую углубившуюся морщину, задерживает внимание на растресканных и искусанных в кровь губах и до сих пор с трудом укладывает в собственной голове осознание, что всё это по-настоящему. Не сон, не алкогольный делирий, не коматозные видения, не предсмертная эйфория. Успел. Успелуспелуспел. За секунду до непоправимого. За мгновение до собственной гибели при жизни. Ещё одной. Но уже окончательной. Ещё один шаг вперёд. Ки Хун вздрагивает, угрожающе сверкая глазами и вызывающе вздымая подбородок, крепче притискивает к себе ненаглядную ношу, словно кто-то тут намерен вырвать её из слабеющих рук. Ин Хо чувствует, как неподвижные губы помимо воли напрягаются в непонятной полуулыбке. И всё же замедляется, давая мужчине минуту перевести дух, успокоиться. Ин Хо не причинил бы вреда этому ребёнку, даже если бы не успел. Не оборвал бы её дыхание собственной рукой и не позволил бы полыхаюшему острову стать могилой для младенца, из-за которого Ки Хун решил добровольно расстаться с жизнью. Младенец при любом раскладе был бы спасён и не ведал бы нужды в деньгах и заботе до конца своих дней. Но бесполезно объяснять это сейчас, ведь что бы Ин Хо ни сказал — любые доводы, любая искренность и правда разобьются о стену недоверия, отчуждения и ненависти. Пока что. Может, когда-нибудь. Но явно не сейчас, когда любое слово — в штыки, когда каждое действие — новая порция бензина в пожар, а в каждом взгляде — готовность растерзать голыми руками, не будь они заняты прямо сейчас. Очередной шаг под уничтожающим взором. Ки Хун глядит на него точно так же, как на тех отбросов, которые решали, в каком порядке убить его и ребёнка игрока 222. Ин Хо движется к нему навстречу, Ки Хун — синхронно прочь, но борт колыбельки врезается в поясницу, и отступать больше некуда. Губы в тени недельной щетины дрожат, уродуются оскалом, запавшие и огромные относительно исхудалого лица глаза в чёрных обводках смертельной усталости горят унесённым с острова пламенем. Весь он — как кислотно-жёлтый предупреждающий знак на трансформаторном щитке. «НЕ ВЛЕЗАЙ — УБЬЁТ». Но Ин Хо получил свой летальный разряд уже давно. Ки Хун щетинится, мечется глазами по сторонам, прижимая младенца к самому сердцу. Будь его воля — спрятал бы целиком прямо за рёберной клеткой, выдрав и вышвырнув на помойку мешающие органы. Но бежать некуда, негде скрыться, а хищник неумолимо приближается, капая парализующим ядом с клыков. Едва притихший младенец, растревоженный не то криком, не то оглушительным набатом его сердцебиения, не то дрожью объятий, возится и хнычет, и Ки Хун стремительно разворачивается к детской кроватке, смирившись с невозможностью прогнать опасность силой мысли. Подставляя жадному, алчущему взгляду незащищённую спину. Ин Хо замирает в миллиметре от соприкосновения, лишь его тяжеловесное дыхание окатывает блестящий от ледяной испарины загривок, худую шею со вздувшимися жгутами мышц, вздёрнутые в обороне плечи. Натянутый, как струна, как оборванный кабель под напряжением, как спрессованная пружина. Наверняка чувствует, как Ин Хо пусть и не притрагивается, а всё-таки наклоняется ближе. Но хорошо, что не видит. Как голодно раздуваются ноздри, как потонувший в слюне язык жжёт от жажды собрать конденсат лихорадки и страха с окаменевшей шеи, как пальцы неконтролируемо подрагивают от желания. Тонкая бежевая футболка не скрывает примерно ничего, выдавая и подчёркивая задеревеневшие сухие мускулы и сводящую с ума впадину вдоль позвоночного столба. Ин Хо почти слышит оглушительный хаос его мыслей, бьющихся друг с другом насмерть в черепной ловушке. Почти ощущает его напряжение на вкус — кровь и железо, гарь и озон. И невозможно устоять. Особенно сейчас, когда из-за хрупкого хнычущего комочка жизни в руках реакция Ки Хуна «бей» гасится до «замри». Ки Хун вздрагивает, как ужаленный, и с шипением всасывает воздух сквозь зубы, как будто его осекли просоленной плетью, а не коснулись осторожно плеча, словно налаживая контакт с пугливым дворовым котом. Сначала с одной стороны, опасливо, медленно и только кончиками пальцев, прощупывая границы дозволенного, впитывая дрожь, аномальный жар, почти искрящееся напряжение, почти обретшую физическое выражение ярость. Рука ложится на плечо полностью, сжимая по чуть-чуть, кончик большого пальца воровато припадает к участку влажной оголённой кожи над горловиной футболки. Затем и вторая кисть симметрично опускается с другой стороны. Ки Хун весь мелко трясётся, как лепесток на ветру, уткнувшись лицом в свою бесценную ношу. Ин Хо почти слышит, как стучат его зубы, как трепещут ресницы, как детонирует гнев и предельное напряжение, не находя выхода, а потому раскурочивая всё живое изнутри. Задерживает взгляд на выступах шейных позвонков, тяжело сглатывает обильную слюну, прогоняя фантомный зуд в зубах. Ки Хун почти срывается на вой раненого зверя, закусывает язык, когда чужой лоб утыкается между сведённых до судорог острых лопаток. Горячее дыхание стекает по спине до поясницы, и потребность заорать во всю мощь лёгких почти непреодолима. Широкие ладони на плечах не дают сдвинутся с места. — Сможешь ли ты когда-нибудь меня простить? — шепчет Ин Хо, смежая веки. Жадно впитывая его присутствие, его тепло, его близость. За всю неделю после взрыва острова — впервые настолько тесно. Опьяняюще. До невозможности мало. Ки Хун морщится от брызнувшего в рот омерзительного привкуса крови из прокушенного языка. Что есть мо́чи сдерживает раздирающие глотку проклятия. Это ничего не изменит. А малышку придётся успокаивать весь остаток ночи. Ки Хун фокусирует всё внимание на едва-едва разгладившемся личике, только бы вытеснить из диапазона восприятия чужие прикосновения, запах, жар дыхания, против воли отзывающийся холодящей дрожью по спине. Но роскоши спрятаться в отрицании его лишают очень быстро и без всяких сожалений, как лишили уже практически всего. Ин Хо медленно притирается гладко выбритой щекой между его лопаток. Отпускает надежду получить ответ, но не останавливается сам: — Я всё сделаю, только скажи, — захват на плечах становится настойчивее, тонкий хло́пок не спасает ни от одного горячечного выдоха, лижущего спину, оставляющего ожог, точно незримое, но непреложное клеймо. — Ки Хун… — тихий, вибрирующий на низких частотах голос звучит уже возле самого уха, опаляет чувствительную раковину, просачивается внутрь и разжижает мозг. Дыхание Ки Хуна сбивается. Волоски на загривке и предплечьях встают дыбом. Чужие руки, обнаглев окончательно, исчезают с плеч, но теперь пятнают спину, издевательской лаской очерчивают острые лопатки, подушечки пальцев медленно рисуют прямую линию вдоль позвоночного столба, сверху вниз, снизу вверх, снова и снова, а наигравшись, ложатся на талию. Ки Хун давит застрявший в глотке крик. Попытка спрятаться от происходящего за закрытыми веками лишь усугубляет положение: ощущения обостряются в разы. Не протолкнуть полноценный глоток воздуха в спазмированные лёгкие, не пошевелить оцепеневшим телом. И только лёгкий вес тёплого живого свёртка в немеющих руках удерживает от потери сознания. — Скажи, что мне для тебя сделать, — снося последние рамки приличия, Ин Хо всем телом прижимается к нему сзади. Обжигающие руки ложатся на впалый, но ещё сильнее поджавшийся уязвимый живот. Ки Хун шумно выталкивает воздух через рот, из последних сил удерживая возле сердца уснувшую Чжун Хи. — Проси, что угодно. Всё, что придёт в голову, я ни в чём не откажу. Шепчущие обещания эдемского змея чарующи и медоточивы, точно ангельская песнь. Но лжец — во всём лжец. И недомолвка в его случае — тоже бесстыжая ложь. Потому что да, что угодно, абсолютно всё, что возможно физически и продаётся за деньги, но с оговоркой: кроме главного. Не отпустит. Не оставит в покое. Не позволит дышать без своего существования. Окружая нежеланной заботой, одаривая неотступным вниманием, возводя всё новые золотые прутья день ото дня, лишая свободы — скопом, лишая воли — по капле. В конечном итоге неизбежно привязывая к себе. Во всех смыслах. Говорят, что Судьба не терпит вмешательства в свой замысел. И всё же иногда потакает своему же любопытству, позволяя пешкам почувствовать себя в дамках, вкусить иллюзию власти над собственной жизнью, поверить, будто предназначенное можно изменить, исправить, свернуть с проторенной тропы. Пути её неисповедимы, и никому из живущих доподлинно не известно, возможно ли действительно поймать фатум на поводок, и не окажется ли в конечном итоге, что цепь всё это время волочилась за тобой, а тропинка, на которую ты свернул — лишь развилка одной и той же дороги. Ин Хо не верил в судьбу всю свою долгую жизнь. Во всяком случае, не в расхожем её понимании. Каждый человек сам куёт свою удачу в меру личных ресурсов, сил и упорства. Однако слишком многое — исключительно дело случая. Но если чересчур об этом думать, то недолго и тронуться умом. Фортуна всегда была ему мачехой: не самой жестокой, но холодной, как лёд. Он не верил в высшие силы, никогда не выпрашивал подарков от судьбы, даже когда его жена и нерождённый ребёнок умирали в больнице. И лишь несколько дней назад понял, что означал тот монотонный гул в его голове, когда игровой зал залил красный аварийный свет, механический голос объявил о досрочной остановке игры, вспыхнул таймер с обратным отсчётом до взрыва — а Ки Хун так и не сдвинулся с места. Не пошевелился, не моргнул, не повёл даже бровью. Так и стоял всё с тем же пустым лицом и потухшими глазами, с приоткрытыми губами, с которых вот-вот готовы были вырваться вовсе не слова — щелчок спускового крючка и оглушительный выстрел на поражение. А смертоносная пропасть до сих пор призывно целовала каблуки его ботинок. Осознание того, что Ки Хун всё для себя решил, и решение это больше не зависело от внешних обстоятельств, ударило по голове наковальней. И всё смешалось в неразличимый, размытый от скорости пейзаж. Ин Хо в моменте не ощущал, как вышиб дверь из обзорной комнаты, бросая ошеломлённых вип-гостей, не помнил, как летел к третьей платформе, не чуя земли под ногами, на ходу срывая маску и сковывающий движения плащ, как частотой и силой нажатий чуть не выломал кнопку лифта, как в аффекте сбивал костяшки о бездушно переливающиеся стальные панели, словно это могло ускорить работу механизма. Не помнит и по сей день, что тогда говорил, что кричал, чего просил, чем угрожал, чтобы заставить Ки Хуна очнуться и отойти от края пропасти. Не помнит почти ничего — только нескончаемый потусторонний монотонный гул в голове, не стихавший ни на секунду. И лишь теперь подсознание вычленяет из той адской какофонии понятные слова. пожалуйста пожалуйста пожалуйста я никогда ни о чём не просил но прошу сейчас только бы успеть ещё немного чуть больше времени только бы успеть ещё одну минуту всего одну чёртову минуту только бы успеть пожалуйста Я УМОЛЯЮ Ин Хо никогда не верил в судьбу. Не просил от неё снисхождения. Но коль скоро довелось хоть раз в жизни поймать её за хвост — он уже никогда не разожмёт хватку.