Нахуя тебе усы!?

Ксено Хьюстон, двадцатишестилетний ученый из НАСА, чей острый ум и, как он сам считал, безупречный вкус ставили его на недосягаемую для многих высоту, нервно постукивал каблуком дорогих туфель по холодному кафелю вокзала. Его сердце, обычно подчиненное строгой логике расчетов, сейчас бешено колотилось, нарушая все законы физики. Год. Целый год разлуки с его Стэном, его личным воплощением Американской мечты, его путеводной звездой с юности. Ксено взял неделю отпуска, предвкушая долгие дни, наполненные… интенсивным «обсуждением» накопившихся чувств. Даже сейчас, сквозь городской гул, ему чудился знакомый смех и обещающая приятную ломоту в пояснице близость возлюбленного. «Самый верный, самый желанный», – мысленно повторял Ксено, ощущая прилив гордости. Его «базовый стандарт», разумеется, был не просто достигнут – превзойден с лихвой. Он стоял у самого входа, где год назад провожал Стэна в ту злополучную командировку. Воспоминания нахлынули острыми, сладко-щемящими волнами: его собственная, неприлично долгая истерика («Неделю рыдал, как сумасшедший!»), пустота в объятиях, бесконечные ночи. Но все это было позади! Терпение лопнуло, нетерпение пылало в груди. Толпа у перрона бурлила. Группа мужчин в военной форме, вернувшихся домой, стала центром всеобщего ликования. Смех, слезы радости, объятия – картина всеобщего счастья сжимала сердце Ксено теплой волной. Он улыбался чужим радостям, зная, что вот-вот и его собственная настанет. «Где же он? – лихорадочно водил глазами Ксено. – Где мой высокий, ослепительный блондин с лицом греческого бога, сорванным прямиком с голливудского экрана?» Минуты тянулись мучительно. Пять минут поисков превратились в вечность. Паника, холодная и липкая, начала подниматься по спине. Пренебрегая условностями (кому какое дело до правил в такой момент?), Ксено вскочил на ближайшую скамейку, вызывая возмущенные взгляды. И – о чудо! – в метре от него, спиной к нему, стоял родной, невероятно знакомый силуэт в морской форме. Сердце Ксено едва не выпрыгнуло из груди. Он слетел со скамьи и, не раздумывая, бросился вперед, обвивая руками крепкую спину и прижимаясь щекой к плечу, пропитанному запахом моря и далеких стран. – Стэнли Снайдер! – вырвалось у него, голос дрожал от переполнявшего счастья. Мужчина резко обернулся. И Ксено… отпрянул, будто обжегшись, вскрикнув от неожиданности.          Перед ним стоял незнакомец! Или… почти незнакомец. Те же пронзительные глаз цвета солнца, тот же волевой, вызывающе привлекательный подбородок Стэна… но лицо его было скрыто! Скрыто густой, светлой, дикой щетиной, переходящей в самые настоящие, пышные, ухоженные, но от этого не менее шокирующие усы.  Кто, какой варвар, разрешил этому дикобразу, этому неуправляемому кусту, поселиться на безупречном холсте лица его Стэна?! – Прошу прощения! – выпалил Ксено, лицо пылало подлинным пожаром стыда и… неподдельного отвращения к этой растительности. Он резко развернулся, готовый раствориться в толпе. – Я… обознался… Но сильные, до боли знакомые руки ловко поймали его за локоть, развернули обратно и втянули в крепкие, неоспоримые объятия. Знакомый запах кожи и морского ветра, знакомый низкий смех, знакомые глаза, сияющие любовью и весельем сквозь эту… эту чудовищную завесу из волос! – Ксено, это же я! – рассмеялся Стэн, и его проклятые усы, эти шевелящиеся гусеницы, предательски задвигались.– Я скучал! – А я вот - нет! – выпалил Ксено, не пытаясь вырваться из объятий, но тыча обвиняющим пальцем прямо в центр усатого безобразия. – Кто дал тебе право вандалить это произведение искусства?! УСЫ?! Стэн, серьезно?! Что за средневековое варварство?! Ответом был лишь еще более громкий, раскатистый смех. Прежде чем Ксено успел развернуть полномасштабную тираду о кощунственном порче идеальных линий и преступлении против эстетики, губы Стэна – все те же, горячие и властные, хоть и наполовину скрытые подозрительной порослью – нашли его губы. Поцелуй был долгим, глубоким, пьянящим, вышибающим почву из-под ног… и, черт возьми, эти усы нестерпимо щекотали! Они кололись, ласкали и мешали одновременно, вызывая смешанное чувство дискомфорта и странного возбуждения. Но сердце Ксено бешено колотилось, год тоски и одиночества растаял в одно мгновение под этим напором. Все его недовольство новой «растительностью» потонуло в волне облегчения и всепоглощающей, дикой радости. Он был тут. Его Стэн. Живой, настоящий. Даже… с усами. Когда поцелуй закончился, оставив губы влажными и слегка опухшими, Ксено нехотя отстранился. Он стеснительно заправил выбившуюся из идеальной укладки прядь за ухо и тут же, пытаясь вернуть хоть каплю достоинства, потянулся к массивному чемодану Стэна и его объемистой сумке. – Я так счастлив, что ты тут! – выдохнул он, стараясь вложить в слова всю свою переполнявшую душу эйфорию. Он напряг все силы, пытаясь поднять чемодан, но тот не шелохнулся, будто был прикован к земле. Ксено постыдно отвернулся, уже предвкушая ехидный смешок Снайдера. И он не заставил себя ждать – тихий, теплый смех прокатился у него над ухом. – Я… я просто хотел помочь, – пробормотал Ксено, чувствуя, как уши наливаются краской. – Верю, дорогой, и я это бесконечно ценю, – прозвучал мягкий, но полный силы голос Стэна. Он небрежно поправил свой новоприобретенный ус жест, от которого Ксено чуть не передернуло и поднял сумку и чемодан с такой непринужденной легкостью, словно они были набиты перьями. – Но позволь мне позаботиться о грузе. Я же вернулся полным сил. Ксено встрепенулся. «Полон сил…» Эхо прокатилось в его голове. И тут его осенило с ледяной ясностью: Черт! Они же сначала едут к его матери! Легкая, но ощутимая волна разочарования накрыла его. Он уже мысленно видел бесконечные чаепития, расспросы и невозможность даже прикоснуться к Стэну так, как ему хотелось. Но его печаль длилась лишь мгновение. Стэн ловко подхватил свой багаж и, бросив Ксено лукавый, многообещающий взгляд, уверенно направился… не к выходу, а в сторону туалетов. Он обернулся, и в его глазах загорелся знакомый, хищный огонек. – Пойдем со мной, – прозвучало не просьбой, а мягким, но не терпящим возражений приказом. Голос был низким, обволакивающим. – Стэн, там же тесно, как в консервной банке, и… и грязно! – попытался возразить Ксено, брезгливо поморщившись. – Я не могу… Его протесты проигнорировали. Сильная рука легла ему на пояс, мягко, но неотвратимо направляя в узкий, слабо освещенный коридорчик к туалетам. Снайдер прижал его к прохладной кафельной стене. Его пальцы нежно погладили линию подбородка Ксено, а затем он медленно, соблазнительно прикусил свою нижнюю губу. Его взгляд, тяжелый и голодный, скользил по лицу Ксено, будто сканер, считывающий каждую деталь, будто хищник, оценивающий добычу. – Мне тут интересно, – прошептал Стэн, наклоняясь так близко, что его усы едва не коснулись щеки Ксено, заставив его непроизвольно вздрогнуть. Голос был густым, как мед, и обжигающе низким. – Не растерял ли ты, мой гениальный ученый, свою былую… хватку в одном очень важном искусстве? В искусстве… отсоса? Ксено почувствовал, как жар разливается по всему телу, поднимаясь к лицу. Он смущенно улыбнулся, не в силах оторвать взгляд от этих слишком близких, слишком соблазнительных губ, скрытых и одновременно выставленных напоказ этой новой растительностью. – Ты хочешь… прямо тут? – прошептал он, голос сорвался. – Да, – прозвучало прямо в его ухо, горячее дыхание обожгло кожу. Ксено почувствовал, как мгновенно откликнулось все его тело, штаны стали тесны в одном определенном месте. – Мы поедем к маме. Значит, до вечера я тебя не получу. А небольшой… внеплановый подарок? – Стэн намеренно сделал паузу, его губы скользнули по уголку губ Ксено, а затем опустились на шею, к чувствительному месту у ключицы. Ксено невольно издал хриплый, предательский стон. – Это был бы просто замечательный… приветственный подарок. Стэн усмехнулся – коротко, по-хозяйски. Затем, одним плавным, сильным движением он опустил Ксено на колени перед собой. Грязный кафель холодил сквозь тонкую ткань брюк. Стэн мягко, но настойчиво прижал ладонь Ксено к явно обозначившейся выпуклости в своей форме. – Давай, дорогой, – прошептал он сверху, и в его голосе звучала неподдельная, грубая нежность, смешанная с нетерпением. – Соси. Покажи, как скучал. Ксено содрогнулся от низкого, властного приказа. Эта настойчивая , грубая, военная лексика странным образом лишь сильнее будоражила его. Разум пытался протестовать против грязи, тесноты и абсурдности ситуации, но тело уже давно капитулировало перед властью Стэна. Он понял с мучительной ясностью: спорить бесполезно. Да и не хотелось. Год тоски по этой близости, по этому телу, по нему – был сильнее любых условностей и брезгливости. Он соскучился по каждому сантиметру этого мужчины, по каждому его вздоху, по каждой его команде. Даже по этой новой, раздражающей растительности на лице. С дрожащими от нетерпения пальцами Ксено расстегнул ремень и пуговицу на военных брюках Стэна. Ткань плотно облегала бедра, подчеркивая мощь. Затем он осторожно стянул штаны и плотное армейское белье, освобождая вздымающийся, твердый как сталь член. Воздух в тесном пространстве туалета казался густым, наполненным мускусным, чисто мужским запахом кожи и возбуждения. Взгляд Ксено скользнул вниз, и его бровь непроизвольно поползла вверх. Перфекционист в нем не смог удержаться. – А тут... безволосо, – произнес он с легким, осуждающим оттенком в голосе, контрастирующим с его положением на коленях. Его пальцы почтительно коснулись гладкой кожи у основания члена. – Не ожидал такой... радикальной гигиены в полевых условиях. Реакция последовала мгновенно. Грубая ладонь слегка похлопала парня по щеке, после перешла в волосы сжимая их и прижимая лицо Ксено к своей плоти. Горячая кожа упруго прижалась к его губам. – Меньше пизди, гений, – прорычал Стэн сверху, голос был хриплым от сдерживаемого желания. Его пальцы запутались в идеально уложенных волосах Ксено, нарушая безупречную прическу. – Мне не терпится ощутить твой развратный, ученый ротик на себе. Не отвлекайся. Ксено фыркнул, но протест замер на губах. Вместо слов он ответил действием. Его язык, розовый и ловкий, медленно, словно дегустируя, скользнул по всей длине напряженного ствола. Он почувствовал, как под кожей дрогнула мощная мышца, как вздыбились вены. Затем Ксено сосредоточился на чувствительной головке, пурпурной и влажной. Он обвил ее губами, нежно втянул в рот, позволив теплой влаге слюнных желез обволакивать нежную кожу. Его язык закружился вокруг венчика, исследуя знакомые, но такие желанные изгибы. Стэн издал глухой, хриплый рык, больше похожий на стон зверя, чем на человеческий звук. Его тело напряглось, ладонь сильнее вжала голову Ксено в себя. Другой рукой он уперся в прохладную кафельную стену, пальцы впились в плитку, пытаясь найти опору против нахлынувшей волны удовольствия. Мышцы спины и плеч вырисовывались рельефно под тканью формы. Глаза Ксено, широко открытые и темные от возбуждения, невольно закатились под веками, когда вкус и запах возлюбленного, знакомый и пьянящий, заполнил все его существо. Он обхватил основание члена рукой, создав тугой, влажный туннель из ладони и рта, и начал ритмично двигать головой. Каждое движение было выверенным, каждое касание языка – целенаправленным. Он знал это тело, знал его реакции, знал, как довести Стэна до исступления. Год разлуки не стер эту карту удовольствий из его памяти. Звуки наполнили тесное пространство: влажное чавканье, прерывистое дыхание Стэна, его низкие, сдавленные стоны, когда Ксено особенно глубоко брал его в горло, преодолевая рвотный рефлекс с упорством, достойным его научных изысканий. Сам Ксено издавал тихие, похожие на мурлыканье звуки удовлетворения, его бедра непроизвольно потерлись друг о друга, пытаясь облегчить собственное нарастающее напряжение. – Да... Вот так... – прошипел он, голос срываясь. Его бедра начали слегка подрагивать, непроизвольно подталкиваясь навстречу движениям Ксено. – О, Боже... Ты... ты не разучился, чертов гений... Еще... Глубже... Напряжение в мощном теле Стэна достигло пика. Каждая мышца была натянута как струна, дыхание превратилось в серию коротких, хриплых вздохов. Он вцепился в волосы Ксено так, что тому стало больно, но эта боль лишь подлила масла в огонь. Ритм движений Ксено участился, его ладонь сжимала крепче, язык работал с отчаянной, почти научной точностью, выискивая самые чувствительные точки. Уинфорд чувствовал, как под пальцами пульсирует жила, как все тело Стэна содрогнулось в преддверии неизбежного финала. Волна нарастала, готовая обрушиться в тесном, грязном пространстве вокзального туалета, сметая на своем пути все условности и воспоминания о долгой разлуке. Ксено отстранился, резко и влажно, чувствуя, как теплая, солоноватая жидкость Стэна скользнут по его подбородку. Голова гудела от переизбытка ощущений – смеси эйфории, физической усталости и острого осознания места, где это все происходит. Его мысли путались, дыхание было прерывистым. Учёный даже не сразу сообразил, как оказался снова на ногах, а потом резко прижат спиной к прохладной, слегка липкой кафельной стене. Сильные руки Стэна были быстры и решительны. Ремень на дорогих брюках Ксено щелкнул, пуговица расстегнулась, ткань соскользнула вниз по бедрам вместе с тонким бельем. Обнажился его собственный, тугой от возбуждения член, уже проступающий влагой на головке. Грубая, шершавая ладонь Стэна – ладонь, знакомая по работе с инструментами, оружием, а теперь и с его телом – обхватила его без всяких прелюдий. Первое движение было резким, неожиданным, слишком сильным и абсолютно неумелым. Оно не столько принесло удовольствие, сколько вызвало неприятное, почти болезненное трение. Разум Ксено, затуманенный секунду назад, пронзила искра трезвости и протеста. – Стэнли, не надо... – вырвалось у него, голос сорванный, смесь стыда и дискомфорта учёный попытался оттолкнуть руку. Но ответом было не слово. Большая, влажная ладонь Стэна резко закрыла ему рот, прижимая голову к стене. Золотые глаза, все еще темные от недавнего наслаждения, но уже с новым, властным огнем, смотрели на Ксено сверху вниз. В них читалось: "Молчи я долго ждал" И рука снова двинулась. Та же самая, грубая и не слишком ловкая. Но теперь… Магия была не в прикосновении. Магия была в том, кто прикасался. Каждое шершавое движение этой ладони, каждый неидеальный пасс, каждый чуть слишком сильное сжатие – все это превращалось в электрические разряды, бегущие по нервам Ксено, не из-за техники, а из-за источника. Это была рука Стэнли Снайдера. Человека, чье присутствие сводило Ксено с ума с юности. Героя его личного пантеона. Воплощения силы, мужественности, той самой "Американской мечты", которая для Ксено имела одно-единственное лицо – его лицо, пусть и скрытое теперь этими раздражающими, но безумно эротичными в данный момент усами. Ксено вглядывался в это лицо, прижатое так близко. Видел знакомые морщинки у глаз от смеха и соленого ветра, влажный блеск губ под усами, капельку пота, скатившуюся по скуле. Чувствовал его дыхание – горячее, неровное, пахнущее им же, Ксено, и чем-то глубоко, первобытно мужским. Видел мощь плеч, нависших над ним, ощущал необоримую силу в руке, сжимающей его, и в ладони, заглушающей протесты. Вот что сводило его с ума. Не неуклюжая стимуляция, а сам факт того, что это делал Он. Стэнли. Его Стэн. Вернувшийся, живой, дышащий, желающийего здесь и сейчас, в этой вокзальной клоаке, с такой животной, неотразимой настойчивостью. Осознание его власти, его потребности в Ксено, его нежелания ждать – это было сильнее любой техники, сильнее брезгливости, сильнее здравого смысла. Стон, глухой и протяжный, вырвался у Ксено сквозь пальцы Стэна. Его бедра непроизвольно дернулись навстречу движениям. Он перестал сопротивляться, его тело обмякло, отдавшись потоку ощущений, рожденных не прикосновением, а личностью мужчины перед ним. Его собственные руки вцепились в материал военной формы на плечах Стэна, моля о опоре, о приближении. – Мммфф… – застонал он в ладонь, и в этом звуке была вся его капитуляция, весь восторг покорности перед своим кумиром. Стэн почувствовал изменение. Увидел, как глаза Ксено, еще секунду назад протестующие, теперь потемнели до черноты, стали влажными, абсолютно покорными и полными обожания. Увидел, как тело само ищет его грубую ладонь. Его собственные движения стали чуть увереннее, ритмичнее, но все равно оставались мощными, доминирующими, лишенными изысканности, но полными принадлежности. Он знал, что доводит Ксено до края не мастерством, а самим фактом своего присутствия. И это знание, эта власть – возбуждали его невероятно. Ритм ускорился. Ладонь Стэна стала влажной от смазки самого Ксено и его собственного пота. Шершавость кожи создавала интенсивное, почти болезненное, но невыразимо сладостное трение. Ксено зажмурился, его дыхание превратилось в серию коротких, хриплых всхлипов в ладонь Стэна. Все его существо сжалось в один невыносимо тугой узел желания где-то внизу живота. Мир сузился до шершавой ладони, до тяжелого дыхания над ним, до образа этого лица – его личного бога войны и страсти. Волна накатила внезапно и сокрушительно. Тело Ксено выгнулось дугой, прижатое к стене, мощный толчок вырвался из глубины. Он кончил с немым криком, заглушенным ладонью Стэна, судорожно вцепившись в его форму. Пульсации казались бесконечными, выжимающими из него все соки, все напряжение года разлуки, всю накопившуюся тоску и обожание. Это был не просто оргазм. Это был акт поклонения, выплеснутый в дрожащих спазмах на шершавую, святую для него руку Стэнли Снайдера. Когда последние судороги отпустили, Ксено обмяк, тяжело дыша, все еще прижатый к стене. Ладонь Стэна медленно убралась с его рта, оставив влажный след. Эти глаза смотрели на него с удовлетворенной, хищной нежностью, смешанной с усталостью и триумфом. В уголке губ Стэна играла знакомая, слегка наглая улыбка. Он посмотрел на свою ладонь, перепачканную, потом медленно, не отрывая взгляда от Ксено, облизал ее, как большой кот. – Вот так-то лучше, гений, – прошептал он хрипло. – Добро пожаловать домой. *** Два часа. Сто двадцать минут пути по шоссе, окаймленному бесконечными полями и редкими рощами, промелькнули как один миг. Машина наемная, но чистая и мощная пожирала километры под мерный гул двигателя, но для двух мужчин внутри время утратило свою линейность. Оно сжалось, спрессовалось в густую, тягучую субстанцию взаимного присутствия. Ксено сидел на пассажирском сиденье, старательно глядя в окно. Пейзажи мелькали – зеленые, сонные, бесконечно далекие от его реальности. Его реальность была здесь, за тонкой перегородкой из кожи сиденья и притворного равнодушия. Пальцы нервно перебирали складку на дорогих брюках. Он чувствовал каждый взгляд Стэна, как физическое прикосновение. Жаркий, тяжелый и сексуальный . Он не выдержал. Глаза, будто против его воли, скользнули влево. Стэн вел машину одной расслабленной рукой, локоть опирался на подоконник. Профиль его, освещенный косыми лучами заходящего солнца, был резок: волевой подбородок, прямая линия носа... и эти усы. Светлая щетина на щеках и пышные усы над губой казались теперь не варварским наростом, а... частью нового, облика. Стэн почувствовал взгляд. Уголок его рта, скрытый растительностью, дернулся в едва уловимой ухмылке. Он не повернул головы, но его свободная рука медленно, нарочито небрежно, провела по усам, поправляя их. Жест был вызывающе знакомым и одновременно новым. Ксено резко отвел взгляд, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Проклятый выпендрежник, – подумал он беззлобно, но в груди что-то сладко сжалось. Стэн, в свою очередь, ловил каждое движение Ксено краем глаза. Видел, как тот пытается сохранить ученую невозмутимость, но как кончики его ушей предательски розовеют. Видел, как пальцы Ксено то сжимаются, то разжимаются на коленях. Видел, как тот украдкой трогает свои губы – губы, которые только что... Стэн сглотнул, почувствовав знакомое напряжение внизу живота. Он намеренно чуть сильнее нажал на газ, заставляя машину плавно ускориться. Реакция Ксено была мгновенной – его тело слегка вжалось в сиденье, а взгляд снова метнулся к водителю. Стэн поймал этот взгляд в зеркало заднего вида. Чёрные глаза Ксено, обычно такие острые и аналитические, сейчас были широкими, немного растерянными и невероятно живыми. В них читалось столько – и остатки стыда за вокзальный туалет, и капризное недовольство усами, и бездонная, все еще трепещущая радость от самого факта: Он здесь. Рядом. – Долго еще? – спросил Ксено, голос прозвучал чуть хриплее, чем он хотел. Он пытался вернуть контроль над ситуацией, над разговором. Военный наконец повернул к нему голову. Полностью. Его взгляд был открытым, теплым и... игривым. Те самые усы приподнялись над улыбкой, обнажив белые зубы. – Уже почти, мой милый гений, – ответил он, и в его голосе звучала та же смесь нежности и скрытой силы, что и в туалете. – Успеешь прийти в себя перед мамой? Или хотя бы... причесаться? – Он кивнул на слегка взъерошенные волосы Ксено, напоминая о своей властной руке на его затылке. Ксено фыркнул, но не смог сдержать ответную улыбку. Он поднял руку, чтобы поправить прическу, но его движение замедлилось. Он смотрел на Стэна. На его улыбку, на усы, на сильные руки на руле, на уверенную посадку. Год разлуки, страхи, слезы – все это растаяло в теплом свете заката, заливавшем салон. Это был его Стэн. Не идеальный картонный герой из его фантазий, а живой, с новыми усами и старой, неистребимой способностью сводить его с ума одним взглядом. – Приду в себя, – пробормотал Ксено, отводя взгляд, но улыбка так и осталась на его губах. Он больше не смотрел в окно. Он смотрел на дорогу, чувствуя тяжелый, спокойный взгляд на себе, как солнечное тепло. Два часа промчались незаметно, потому что каждый миг этой поездки был наполнен немым диалогом взглядов, натянутой струной взаимного притяжения и тихой, всепоглощающей благодарностью за то, что долгая дорога домой наконец-то закончилась. Они ехали не к дому матери Стэна. Они ехали домой – к точке, где их миры снова слились в одно целое. Сквозь щетину, усы и воспоминания о грязном кафеле. Машина плавно свернула с шоссе на укатанную грунтовую дорогу, ведущую через бескрайние, золотые от заката поля. Впереди, как оазис спокойствия, показалось ранчо – неброский, но ухоженный дом с широким крыльцом и аккуратным сараям. Воздух пах сеном, пылью и чем-то неуловимо родным. – Вот и мой дом – произнес Стэн, и голос его растаял в теплой, неприкрытой нежности. Он буквально растекся в улыбке – широкой, искренней, освещающей все его лицо, усы, которые теперь казались неотъемлемой частью этого счастливого выражения.  – До сих пор считаю его своим домом. Слова ударили Ксено с неожиданной остротой, как мелкая, но колкая заноза. "Больше, чем нашу квартиру?" – пронеслось в голове, оставив легкую, но отчетливую тяжесть под грудью. Он быстро подавил это чувство, заменив его понимающей улыбкой. Конечно, здесь его детство, его корни... Но мысль о том, что их общее гнездышко – стильное, современное, выстраданное в ипотеку – для Стэна все же вторично, задела его тихой грустью. Он мечтал сделать их пространство таким же наполненным любовью и смыслом, как это ранчо. Мечтал, чтобы это слово – дом – звучало для Стэна в первую очередь в контексте их двоих. – Я вчера тут ночевал, – сказал Ксено.  – Помогал маме готовиться к твоему приезду. Убирался, чинил калитку... Она даже Барсика помыла...– Он кивнул в сторону крыльца, где на солнышке, вылизываясь с видом глубоко оскорбленного аристократа, сидел пушистый рыжий кот. Слово прозвучало, как колокольчик, заставив Стэнли вздрогнуть не столько от неожиданности, сколько от его значения. – Мама? – переспросил Стэн, медленно поворачивая голову. Бровь его изящно поползла вверх.– Давно ты её так зовёшь? — Его взгляд скользнул по лицу возлюбленного.  Голос его звучал легко, с привычной долей иронии, но внутри что-то сладко и тревожно сжалось. Мама. Не "Тётя Эла", а просто "мама". Как будто эта дверь распахнута для него настежь. Ус Стена дернулся вверх, подчеркивая его лукавую ухмылку. Он потянулся через консоль, шершавый палец нежно коснулся подбородка Ксено. – хочешь быть частью семьи Снайдера? — спросил он тихо. Его голубые глаза смотрели прямо в чёрный омут Ксено, без тени насмешки. – Она тебя давно своим считает, Ксено. А я... – он сделал паузу, его палец скользнул по линии челюсти Ксено, – я давно перестал делить мир на "мое" и "твоё". Теперь все наше. И ранчо, и квартира. И она – наша мама. Просто... привыкаю это озвучивать. Сердце Ксено бешено застучало. — Ох, Стэн, романтик ты мой... — Ксено закатил глаза, но улыбка выдавала его растроганность. — У нас и так всё хорошо, не усложняй. Вон, тётя Эла уже на крыльце! — Учёный почти выпрыгнул из машины, используя предлог, чтобы скрыть нахлынувшую волну чувств – облегчения, нежности и остаточного стыда. — Слишком много всего за раз... Надо перевести дух, — процедил тот себе под нос, уже вымучивая светлую улыбку для женщины, стремительно сбегавшей по ступенькам крыльца. — О! Мисс Эла, мы приехали! В обычной ситуации Эла фыркнула бы и напомнила: "Мамой зови!", но сейчас не до условностей. Она влетела в Стэнли, вцепившись в него так, словно боялась, что он снова растворится в пыли дальних дорог. — Сыночек...— вырвалось у нее хрипло, прежде чем голос окончательно дрогнул. Сильное тело женщины содрогнулось от рыданий, ноги подкосились. Стэн, не говоря ни слова, крепче обнял мать, став ее опорой, как делал с детства. Эта женщина, перетаскавшая на своих плечах и ранчо, и горе, и радость, упрямая и несгибаемая Эла Снайдер, сейчас была просто матерью, чье огромное сердце разрывалось от счастья и накопившейся за год тоски. Она плакала беззвучно, трясясь всем телом, лицо уткнув в грудь сына, в грубую ткань его формы, пропахшую пылью дорог и чужими ветрами. — Сынок... я так счастлива, что ты дома... Целый... — она выдохнула, слова терялись в рыданиях. — Моя вечная крошка... Минуты шли, слезы постепенно стихали, сменяясь привычной для Элы собранностью. Она отстранилась, вытерла лицо уголком фартука и, прищурившись, уставилась на лицо сына. Ее взгляд, еще влажный, уже заиграл знакомым Ксено огоньком насмешливого любопытства. Она ткнула пальцем в воздух, направляя его к лицу Стэна. — И что это у тебя тут, солнышко? —спросила она, голос все еще хриплый, но уже с привычной дерзостью. — Щетина понятно, в полевых условиях не до бритья. Но это... — она махнула рукой в районе его губ,— это что за тварь поселилась? Над губой? Прямо как у того таракана из старого мультика! Или у старого ленивого кота Барсика, когда он усы слизывает?—  Она фыркнула, но в глазах светилось тепло. Это была ее любовь – шершавая, прямая, без сантиментов. Стэн засмеялся, привычно поправив усы, отчего Ксено едва заметно поморщился. — Это тренд, мам. Мужественность и брутальность. — Бру-таль-ность, —скептически протянула Эла. Она повернулась и скрылась в доме, оставив их на крыльце под любопытным взглядом Барсика. Через минуту она вернулась, держа в руках старую, пожелтевшую фотографию в простой деревянной рамке. На ней был суровый мужчина с гордо поднятой головой, в ковбойской шляпе и... с пышными, идеально ухоженными усами, почти точь-в-точь как у Стэна сейчас, только темнее. — Вот, — Эла сунула фото Стэну под нос. — Мой папа. Твой дед. Брутальный, говоришь? — На ее лице играла сложная смесь гордости и печали. Она тыкнула пальцем в фото, потом – в усы Стэна. — Вот это - брутальность. А у тебя... — она снова фыркнула, но на этот раз в ее голосе прозвучала не насмешка, а что-то вроде нежного укора, — ...у тебя, сынок, пока только заготовка. Недостаточно... эпично. Как у него. Не дотягиваешь пока до деда, солнышко мое. - Женщина нежно потрепала Стэна по щеке, задевая ненавистную Ксено щетину, и ушла в дом, бросив на прощание: — Иди умывайся, "брутальный". Обед на столе! Стэн стоял, разглядывая фото деда, легкая улыбка играла на его губах под усами. Ксено же наблюдал за этой сценой, и в его ученом мозгу, только что переполненном романтикой и страстью, созрел холодный, кристально ясный план. Мысль ударила его с неотвратимостью закона тяготения. Усы. Надо убрать усы. Они – чудовище. Оскорбление эстетики. Препятствие для поцелуев особенно тех, что ниже пояса. И теперь еще вызов от покойного деда? Нет уж. Достаточно бритвы... или ножниц. Тихих ножниц. Быстро, безболезненно. Как хирургическая операция. Удаление нежелательной растительности во имя красоты и чистоты линий. Мама Эла в душе будет рада. А Стэн... Стэн проспит. А утром... утром будет уже поздно протестовать. Факт свершится. Холст очищен от вандальной росписи. Да. Это единственно логичное решение. Ксено украдкой посмотрел на профиль Стэна, на эти самые усы, которые теперь казались ему не просто нелепым украшением, а личным вызовом его перфекционизму и правам собственности на идеальное лицо возлюбленного. В его темных глазах мелькнул решительный, почти научный блеск. Мужчины перешагнули порог кухни, и Ксено невольно прикрыл рот ладонью, чтобы сдержать смех удивления. Стол ломился от еды. Казалось, Эла приготовила на полквартала, а не на троих взрослых людей и кота. — Мисс Эла... —ахнул он, ошеломленно обводя взглядом пироги, тазик салата, гору жареной картошки, томящуюся в духовке индейку и еще с десяток блюд, — Вы приготовили ещё больше?! Но зачем же так перенапрягаться? Мы бы и половиной наелись! Эла лишь хмыкнула, ловко сворачивая огромное, сочное бурито – фирменное, с тройной порцией мяса и острым соусом, которое Стэн любил с детства. Она шлепнула его на тарелку перед сыном, и тот, забыв обо всем на свете, уставился на него с благоговением голодного волка. — Ксенушка, ты его драгоценность, но аппетита его не знаешь, — отозвалась она, подмигивая. Ее взгляд ласково скользнул по мощным плечам и рукам сына. — Посмотри на него! Вон какой дубок вымахал за этот год! Армейские харчи – не чета моим пирожкам. Ему сейчас полхозяйства скормить можно. Ну, садись, садись! Ксено вздохнул, смирившись, но с теплой улыбкой. Он приобнял Стэна за талию, чувствуя под пальцами твердые мышцы спины сквозь тонкую ткань формы . — Ну, вы, как всегда, правы, — согласился он. — Только, пожалуйста, потом что-нибудь заверните нам с собой в контейнеры. А то я его кормить не перестану, а холодильник у нас не безразмерный. — Конечно, родной! — Эла махнула рукой, уже направляясь к буфету. — Я вам сейчас налью нашей яблочной... ну, для аппетита и радости!— Она достала пузатую бутыль с золотистой жидкостью, от которой даже воздух вокруг заиграл терпковато-сладковатыми нотками. Домашняя настойка. Знаменитая. Крепче виски. Атмосфера была густой, как мед: тепло очага, аппетитные запахи жареного мяса, пряностей и свежеиспеченного хлеба, смешанные с легкой пылью старого дома и ароматом яблок из бутыли. Барсик мурлыкал на своем коврике у печки, довольный возвращением "большого двуногого", который иногда подкидывал ему лакомые кусочки. Стэн ел с концентрацией сапера, разминирующего минное поле, поглощая бурито с таким наслаждением, что Ксено было почти завидно. Он сам ковырялся в салате, больше наблюдая за возлюбленным и Элой, которая то и дело подкладывала сыну добавку. — Ну как, сынок? — спросила Эла, наливая три стопки до краев. Золотистая жидкость искрилась в старом граненом стекле. — Вспомнил вкус дома? Она пододвинула стопку Стэну. — Лучше всяких воспоминаний, мам, — прогудел Стэн, наконец оторвавшись от тарелки, его усы слегка заблестели от соуса. Он взял стопку. — За возвращение! Ксено чокнулся с ним легким динь, его ум уже работал с холодной точностью скальпеля. План "Усы" Он сделал скромный глоток своей настойки – огонь прожег горло, заставив сглотнуть. Стэн же опрокинул свою стопку разом, лишь слегка поморщившись. Отличная переносимость. Нужно повышать дозировку. — Ох, и крепка же твоя радость, мисс Эла! — закашлялся Ксено для вида, пока Стэн уже накладывал себе картошки. — Но... очень душевно. Стэн, попробуй еще, это же... традиция! — Он ловко подхватил бутыль и налил Стэну еще, струйка золота наполнила стопку быстрее, чем тот успел запротестовать. — За маму! — провозгласил Ксено, поднимая свою полупустую стопку. Стэн посмотрел на него, потом на мать, сияющую от счастья. Что ж, отказываться было немыслимо. Вторая стопка исчезла так же быстро. Легкий румянец выступил на его скулах. Эла, тем временем, увлеклась рассказом о том, как Барсик этой весной переловил всех мышей в амбаре. Ксено слушал вполуха. Его рука под столом легла на колено Стэна, лаская его через ткань брюк якобы нежно, но на самом деле отслеживая расслабление мышц. Мышечный тонус пока высок. Требуется дополнительная доза. — ...а потом этот наглец притащил ее прямо на крыльцо! — смеялась Эла. Ксено воспользовался моментом ее увлеченного рассказа и снова подлил в опустевшую стопку Стэна. — Ах, да! За Барсика, нашего главного мышелова! — весело воскликнул она, чокаясь. Стэн посмотрел на полную стопку, потом на Ксено. В его глазах, обычно таких ясных, появилось легкое, теплое замешательство. Он медленно выпил третью порцию. Румянец стал ярче, плечи чуть опустились, а взгляд начал терять фокус, становясь более рассеянным и теплым. Он облокотился на стол, слушая мать, и его рука сама потянулась к Ксену, обвив его за талию с неожиданной, пьяной нежностью. Ксено прижался к нему, удовлетворенно улыбаясь. Успех. Седативный эффект налицо. Мышечная релаксация удовлетворительная. Он поймал взгляд Элы. Та подмигнула, думая, что Ксено просто рад видеть Стэна расслабленным и счастливым. Она и не подозревала, что ее яблочная "радость" стала инструментом в руках ученого, методично готовящего операцию "Освобождение холста от вандальной растительности". Пока Стэн улыбался пьяной улыбкой и слушал мамины байки, Ксено мысленно проверял остроту бритвы в дорожной косметичке. Вечер только начинался, и главная битва за гладкие щеки возлюбленного была еще впереди. — Нет, вы останетесь у меня, и это не обсуждается!— Эла перехватила ключи от наемной машины, которые Ксено только достал из кармана, с ловкостью карманника и непоколебимостью генерала. Ее взгляд не оставлял места для возражений. — Дорога ночью? После моей настойки? Ни за что! — Но, мисс Эла, я же сделал всего глоток! — попытался протестовать Ксено, чувствуя, как план и поездка в их чистую, свою постель уплывают прочь. — Пфф! Глоток! — Эла махнула рукой, отмахиваясь от его доводов, как от назойливой мухи. — А Стэн? Он у меня уже на третьем небе копошится! Нет, спите здесь. В детской комнате Стэнли. Диван раскладывается – широкий, удобный. Я постелю свежее белье. Она уже толкала их в сторону узкой лестницы на второй этаж. — Зубные щетки новые в шкафчике. И никаких телодвижений до утра! — бросила она им вдогонку с многозначительным прищуром, прежде чем скрыться на кухне с грохотом посуды. Детская комната Стэнли была капсулой времени. Стены, выкрашенные когда-то в голубой, потемнели от времени. На полках пылились модели самолетов, потрепанные книги о приключениях, мяч с автографами полузабытой команды. Игрушечный ковбойский револьвер лежал на комоде. Диван действительно раскладывался в широкое, но коротковатое ложе. Для мощного Стэна, который сейчас стоял посреди комнаты, покачиваясь и с трудом фокусируя взгляд, оно выглядело как спальное место для гнома. Он неуклюже скинул верх формы обнажив торс, покрытый загаром и парой новых, бледных шрамов, от которых у Ксено сжалось сердце. Потом потянулся к ремню. — Неужто... слушаться будем? — прохрипел Стэн, его голос был густым и вязким от настойки и усталости. Похотливые глаза, мутные, но пылавшие тем самым хищным огоньком, что и в туалете, уставились на Ксено. — Насчет... "телодвижений"? Он сделал шаг, споткнулся о край ковра и рухнул на диван, отчего пружины жалобно заскрипели. Но это его не остановило. Его рука протянулась и схватила Ксено за запястье, потащив к себе с пьяной, но все еще внушительной силой. — Стэн, ты еле стоишь... — попытался благоразумно заметить Ксено, но уже падал на него, прижатый тяжестью тела и властной хваткой. Запах кожи, пота, настойки и все тех же ненавистных усов обрушился на него. — Стою... лежу... какая разница? — пробурчал Стэн прямо ему в губы. Его руки, шершавые и горячие, полезли под футболку Ксено, грубо лаская спину, бока, задирая ткань. — Год... целый год, гений... Ты думал... я тебя тут... просто спать уложу?— Его губы, скрытые щетиной и усами, нашли шею Ксено, оставляя влажные, колючие поцелуи. Пальцы Стэна неуклюже копошились с пуговицами его дорогих брюк. — Хочу тебя... Сейчас... Здесь... На моей кровати...— каждое слово было тяжелым, пропитанным желанием и алкоголем. Он попытался перевернуть Ксено под себя, но его тело вдруг обмякло, движение потеряло силу. — Стэн... диван... он трещит... мама Эла... — задыхался Ксено, разрываясь между возбуждением от этой грубой, пьяной ласки и паническим страхом, что Эла услышит и войдет. Он попытался отстраниться. — Ммм... Ксенок... — вдруг пробормотал Стэн, и тон его резко сменился с хищного на до невозможности сюсюкающий, пьяно-нежный. Его борьба с брюками Ксено прекратилась. Вместо этого он притянул Ксено к себе, прижал голову к своей груди и начал... гладить его по волосам? Большая ладонь неуклюже водила по светлым прядям, сбивая идеальную укладку. — Мой... умный... красивый... — бубнил он, его губы шевелились где-то у виска Ксено, усы щекотали кожу. — Скучал... так скучал... Люблю... моя драгоценность...— Его голос становился все тише, слова – все более неразборчивыми. Движения руки замедлялись. Ксено замер, прижатый к его горячей груди, слушая этот пьяный, нежный лепет. Гнев на усы, страх перед Элой – все куда-то ушло. Осталась только теплая, липкая неловкость и какое-то щемящее умиление. Он осторожно приподнял голову, чтобы взглянуть на Стэна. Тот лежал на спине. Глаза были закрыты. Рот слегка приоткрыт под усами. Ровное, глубокое дыхание вырывалось тихим храпком. Рука, только что гладившая Ксено по голове, безвольно упала на простыню. Алкоголь, усталость от дороги, год напряжения и плотный ужин сделали свое дело. Стэнли Снайдер, грозный воплощение брутальности с новыми усами, уснул мертвецким сном посреди попытки соблазнить своего ученого на детском диване. Ксено осторожно высвободился из его объятий. Он сидел на краю скрипучего дивана, глядя на спящего гиганта, ноги которого свисали с дивана.  Перевыполнение плана. Объект обездвижен и неопасен. Но вместо торжества Ксено чувствовал лишь странную пустоту и... нежность. Он вздохнул, встал и накрыл Стэна легким пледом, который Эла предусмотрительно оставила на спинке дивана. Потом, прежде чем погасить свет, он наклонился. Его губы, вопреки всем эстетическим принципам, коснулись не гладкой щеки, а колючей щетины и пышных усов над губами спящего мужчины. Шепот был таким тихим, что его услышали бы только пыльные модели самолетов на полке: — Спокойной ночи, мой варвар с лицом греческого бога... и усами таракана. Завтра... завтра мы с тобой разберемся. Он потушил свет. Пяти утра петух Стёпа возвестил так, будто лично отвечал за восход солнца. Резкий, пронзительный крик впился в сон Ксено, как игла. Он вздрогнул, открыл глаза и первое, что увидел в сером предрассветном сумраке – был профиль Стэна. Его любимый профиль, благородный, как у античного героя… увенчанный тем самым, проклятым, пышным, светлым кустом над губой. Усы. Они мирно шевелились в такт дыханию спящего, эти "гусеницы", "тараканы", "вандальная поросль". Ненависть, острая и ясная, как лезвие, вспыхнула в Ксено с новой силой. Год разлуки, вокзальный шок, пьяные домогательства и сюсюканья – все слилось в один импульс. Сейчас. Пока он спит. Пока его мать не проснулась. Пока петух не сорвал голос окончательно. Он осторожно, с грацией змеи, выбрался из-под тяжелой руки Стэна, лежавшей у него на талии. Встал на цыпочках. Воздух в детской был прохладным, пахнущим пылью и сном. На комоде, рядом с игрушечным револьвером и фото деда-усача, лежали ножницы – маленькие, острые, с тонкими кончиками. Идеальный хирургический инструмент. Ксено взял их. Металл был холодным в его пальцах. Сердце колотилось, но не от страха, а от предвкушения освобождения. Он подкрался к дивану, где Стэн лежал на боку, одна нога все еще свисала на пол. Губы его были приоткрыты, усы – так близко, так доступны. Он замер на мгновение, оценивая "операционное поле". Потом, затаив дыхание, поднес ножницы. Первый срез – тихий, едва слышный чик. Пучок светлых волос отделился и беззвучно упал на простыню. Ксено почувствовал дикий прилив удовлетворения. Второй срез. Третий. Он работал методично, с точностью рассекающего лучом лазера, отрезая усы как можно ближе к коже, стараясь сохранить симметрию. Его пальцы дрожали от адреналина, но движения оставались точными. Чик. Чик. Чик. Проклятая растительность исчезала, сантиметр за сантиметром, открывая долгожданную гладь верхней губы Стэна. Лицо его любимого медленно возвращалось к своему истинному, совершенному виду. Последний пучок… Чик. Готово. Ксено отпрянул, держа в руке ножницы и сжимая в кулаке несколько отрезанных "трофеев". Он смотрел на Стэна. Без усов. Лицо казалось моложе, чище, невероятно знакомым и… обнаженным. Волна чистой, почти эйфорической радости накрыла его. Победа. Стэн пошевелился, заворчал что-то невнятное. Его рука потянулась к лицу, привычно поглаживая место над губой… и наткнулась на короткую, колючую щетину вместо привычной пышности. Брови его сдвинулись во сне, но глаза не открылись. Он просто перевернулся на спину, его мощная рука бесцельно легла на живот. Ксено быстро спрятал ножницы и скомканные усы в карман. Сердце все еще бешено стучало. Нужно было отвлечься. Или… использовать момент? Он осторожно присел на край дивана рядом с бедром Стэна. Его рука легла на теплую кожу подросшего за ночь живота, пальцы начали рисовать медленные круги. Потом ниже. К легкой резинке боксеров Стэна. Стэн издал глубокий, довольный звук. Его тело отозвалось мгновенно – под тонкой тканью обозначилась твердая выпуклость. Он все еще не открывал глаз, но его бедра слегка приподнялись навстречу прикосновению. Он думает, это продолжение какого-то счастливого сна, – с торжеством подумал Ксено. – Ммм… Ксен… – прохрипел Стэн, голос хриплый от сна. Его рука нащупала затылок Ксено и притянула его вниз. – Давай… – было все, что он смог выдавить. Ксено не заставил себя ждать. Он быстро стянул боксеры Стэна, освобождая его мощную, уже напряженную эрекцию. Запах кожи, сна, мужчины ударил в нос. Он обхватил его губами, погружаясь в знакомый ритуал, с наслаждением чувствуя, как тот наполняет его рот, как пальцы в его волосах сжимаются сильнее. Стэн застонал, низко и глубоко, его бедра начали непроизвольно подрагивать, подталкиваясь глубже. – Ох, гений… да… – рычал он, его голова запрокинулась на подушку. Он все еще не открывал глаз, полностью отдавшись ощущениям. Ксено работал ртом и рукой, стараясь, забыв на мгновение о совершенном "преступлении". Он чувствовал, как напряжение нарастает в теле Стэна, как его дыхание становится прерывистым. И тут… Стэн сел. Резко. Его глаза, наконец, широко раскрылись. Они были темными, мутными от сна и возбуждения, но в них уже мелькало недоумение. Его рука автоматически потянулась к лицу. Пальцы привычно двинулись, чтобы погладить усы… и наткнулись на короткую, колючую, невероятно короткую щетину. Он провел пальцами по верхней губе. Один раз. Другой. Недоумение сменилось шоком, а затем – осознанием. Его взгляд, острый и внезапно абсолютно трезвый, упал на Ксено, который все еще сидел на корточках между его ног, с влажными губами и расширенными от возбуждения зрачками. – Ты… – голос Стэна был тихим, но в нем зазвенела сталь. – Ты что… сделал?– Его пальцы снова ткнули в место, где раньше росли усы. Ксено почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Он попытался улыбнуться, но получилось жалко. – Я… я просто… подровнял? Они... мешались Он не успел договорить. Грубые, сильные руки схватили его под мышки и рывком подняли, как перышко. Следующее мгновение – и Ксено был грубо брошен лицом вниз на скрипучий диван. Тяжелое тело Стэна навалилось на него сверху, придавив к матрасу. Одна рука впилась в его затылок, прижимая щеку к прохладной простыне. Другая рука рванула вниз его тонкие пижамные штаны и белье, обнажая ягодицы. – Мешались? – прошипел Стэн прямо над его ухом. Голос был низким, опасным, полным ярости и… чего-то еще. Горячего, влажного, хищного. – Я тебе покажу, что значит "мешались", гениальный вандал Раздался первый шлепок. Громкий, звонкий, по голой плоти. Боль, острая и жгучая, пронзила Ксено. Он вскрикнул. – Аа! Стэн! Они не капли не сексуальные! – Молчи.– последовал еще один шлепок, сильнее первого. Ладонь Стэна была широкой и каждый удар оставлял на коже жгучий след. – Это За мои усы, сучка– Шлеп! Ксено извивался, пытаясь вырваться, но мощные бедра Стэна зажали его ноги, а рука на затылке не позволяла поднять голову. Стыд, боль и дикое, неконтролируемое возбуждение смешались в нем в клубящийся шквал. Он чувствовал, как его собственный член, прижатый к дивану, бешено пульсирует от каждого удара. Шлепки прекратились так же внезапно, как начались. Рука Стэна скользнула между его ягодиц, грубый палец нащупал напряженное отверстие, смазанное естественной влагой возбуждения и… его собственной слюной с утра. Ксено застонал. – Недорезал, подлец, – прошипел Стэн, и в его голосе уже не было чистой ярости. Была мрачная, обжигающая похоть. – Значит, эту дырку решил использовать по назначению? Держи! Он не стал утруждать себя подготовкой. Сильным, резким толчком он вогнал в Ксено свой огромный, каменный член. Боль была рвущей, огненной. Ксено завизжал в подушку, тело выгнулось дугой. Стэн не дал ему опомниться. Он схватил Ксено за бедра, впился пальцами в плоть и начал. Грубо, без ритма, без жалости. Каждый толчок вгонял Ксено глубже в диван, пружины скрипели в паническом ритме. – Вот тебе… твоя… чистка линий! – выдыхал Стэн с каждым мощным толчком. Его пальцы впивались в кожу Ксено, оставляя синяки. – Нравится?!э Гладко стало? Ксено не мог ответить. Его мир сузился до невыносимой боли-наслаждения, до грубого трения внутри, до звука тяжелого дыхания Стэна у него над ухом и его собственных прерывистых стонов. Он чувствовал, как по его щеке текут слезы – от боли, от унижения, от переполняющего, извращенного экстаза. Каждый удар таза Стэна вгонял его в бездну, откуда не было возврата. Стэн не сбавлял темпа. Его движения были яростными, животными. Он нашел особый угол, и Ксено закричал, когда волна нестерпимого удовольствия пронзила его, смешавшись с болью. Стэн мгновенно впихнул в рот учёного свою майку вместо кляпа да так что Ксено чуть ли не стошнило. Его тело напряглось, он кончил под Стэном, бессильно дрожа, сдавленно рыдая в подушку. Это лишь подстегнуло Стэна. Его толчки стали еще неистовее, еще глубже. Он рычал, как зверь, его пальцы впились в бедра Ксено так, что тому почудился хруст кости. Еще несколько сокрушительных толчков – и Стэн с громким, хриплым стоном влил в него горячее семя, прижимаясь всем весом, будто хотел впечатать его в диван навсегда. Он замер, тяжело дыша, пот стекал с него ручьями на спину Ксено. Тишину детской нарушали только их прерывистые вздохи и жалобный скрип пружин. Потом Стэн медленно вытащил себя. Он перевернул Ксено на спину. Его лицо, без усов, с короткой щетиной, было незнакомым и пугающе красивым. Голубые глаза горели холодным огнем, смесью гнева, удовлетворения и все еще не остывшей ярости. Стэн вынул слюнявую тряпки и провел большим пальцем по разбитой губе Ксено. — Усы отрастут, гений, — проворчал Снайдер. Он тяжело поднялся с кровати и, не глядя на Ксено, направился в ванную. Тот вернулся быстро и с довольным видом поглаживал своё идеально гладкое, без единого волоска, лицо. Молча вернувшись к кровати, он окончательно освободил рот парня от остатков ткани, а затем лёг рядом. — Без усов тебе определённо идёт, — голос Ксено звучал бархатисто и самодовольно. Он с явным удовольствием разглядывал военного. — Я тебя хочу. Ещё раз. — Можно было и не так кардинально от них избавляться, — Снайдер буркнул, отводя взгляд. — О, нет! — глаза Ксено блеснули. — Этот гениальный план сработал даже лучше, чем я ожидал. — Ты же понимаешь, что я буду их отращивать, — Снайдер упрямо сжал губы. — Дорогой мой, — Ксено приподнялся на локте, его лицо оказалось в сантиметрах от лица Снайдера, — ты же понимаешь, что я их снова соскоблю. А твои попытки меня «наказать»… мне только нравятся. Я обожаю, когда ты проявляешь характер. — М-м! А потом будешь хныкать, как с занозой в заднице, что у тебя всё болит, — съехидничал Снайдер. — Именно, — без тени смущения согласился Ксено. — Потому что я знаю: в итоге ты меня пожалеешь. А теперь… поцелуй меня. Снайдер закатил глаза. Он понял: эта битва проиграна. С глухим вздохом он притянул к себе ослабевшее тело любимого и накрыл его губы своими в нежном, но властном поцелуе.