Last Chance

У Сонхва был шанс на отступление. Юнхо свято верит в то, что он действительно давал ему шанс остановиться и уйти. Юнхо знает, что всё происходящее неправильно. Но как он может остановиться, когда ему уже жарко, уже горячо? Юнхо облизывает пересохшие губы и смотрит в глаза напротив пристально, настолько, что глаза слезятся от того, что он не моргает. Сонхва складывает руки на груди и смотрит в ответ. Моргает медленно, его большие глаза прикрыты, он молчит и ждёт. Юнхо ляпнул это, поэтому теперь пусть отдувается. — Что ты так смотришь? Юнхо не знает. Нет, он знает, но отвечать не хочет. Он смотрит на влажные после душа волосы, на сложенные на груди руки, на спортивки, сидящие непозволительно низко на бёдрах. Юнхо хочется кусать и сжимать в руках эту кожу, потому что это безумие. Сонхва — ходячее безумие. Его хочется постоянно, хочется до боли в дёснах, до покалывания в пальцах, до звёзд перед глазами. Хочется себе в личное пользование. Сонхва осматривает его ленивым, но нечитаемыми взглядом. Юнхо сжимает зубы покрепче, ненавидя этот взгляд — то ли он строг, то ли раздражён, то ли возбуждён до предела. — Ты пришёл попялиться на меня или уже сделаешь то, что написал? Юнхо вскидывает голову и вновь смотрит в тёмные, утягивающие в свою черноту глаза. Ах точно, он же и вправду писал Сонхва. Они расстались несколько месяцев назад, но всё ещё периодически мучали друг друга звонками и сообщениями. Если чужому человеку в руки попадёт их переписка, то, вероятнее всего, он скажет, что они нездоровы. И Сонхва, и Юнхо абсолютно точно согласятся с этим. «Я тебя ненавижу» шли вперемешку с «ты самое лучшее, что случалось со мной». «Я бы предпочёл никогда не встречать тебя» «Знал бы ты, как много я плачу без тебя рядом по ночам» «Спасибо, что сам закончил всё это, потому что ты — худший человек, которого я знал» «Я не могу существовать без тебя. Мне нужен ты» И вот они снова здесь. Юнхо мнётся на пороге давно знакомой, изученной до мельчайших деталей квартиры. Он не решается зайти, давая Сонхва ещё время подумать пускать его или нет. Юнхо видит, как по коже Сонхва бегут мурашки от того, как ночной воздух ласкает его голый торс. Юнхо хочет впиться пальцами в этот шоколад его кожи и топить своими руками, растворяться в сладости и получать очередную ударную дозу сахара. Сонхва щурит глаза и ждёт долго, словно хищник. В позе Юнхо нет смущения и неуверенности, нет. В нём желание, возбуждение, нетерпение. В нём нужда, тоска и то самое, что люди зовут больной любовью. Сонхва называл это привязанностью. Юнхо называл удобством. Но они оба снова, чёрт возьми, здесь. — Я даю тебе пять секунд и закрываю перед тобой дверь. Пять… Юнхо хватает Сонхва за предплечье и толкает в квартиру, громко захлопывая за собой дверь. Сонхва оказывается спиной прижатым к холодной стене, и его рука уже тянется, чтобы дать за такое своеволие Юнхо очередную пощёчину, но Юнхо останавливает его, хватая за запястье. Нежно целует каждую костяшку холодными губами, смотрит прямо в тёмные глаза тяжело дышащему от гнева и желания Сонхва, делает осторожно шаг ближе, почти впечатывая своё тело в чужое полуголое. — Юнхо… Сонхва шепчет еле слышно и дрожит. Минутная слабость, уязвимость тела и души, которые Юнхо больше не принадлежат, но хочется, чтобы были только его. Сонхва дрожит крупно и красиво, как Юнхо всегда нравилось. А после грубо отпихивает Юнхо и брезгливо вытирает руку о ткань своих спортивок, словно Юнхо самозабвенно облизывал его кожу, а не просто поцеловал. Сонхва морщится, разворачиваясь на пятках и шлёпая босыми ногами в сторону кухни. Как побитая собака Юнхо следует за ним. — Ну и нахуй ты припёрся? Облизать мне руки? Может, пятки тоже вылижешь? — Если надо — вылижу. — Ебанутый… Сонхва качает головой и отворачивается. Стеклянная пепельница опускается на идеально чистую сенсорную плиту со стуком. Сонхва зажигает сигарету прямо тут и включает вытяжку. Юнхо хочется вырвать из губ Сонхва сигарету и разбить чёртову пепельницу об стену, но он вспоминает, что именно это и сделал в день их расставания. А ещё он разбил любимую тарелку Сонхва. И кружку с надписью «самый лучший парень на свете», — которую Сонхва подарил ему на день Святого Валентина, — со словами о том, что эта дрянь ему не нужна. А ещё вот тут в картонной стене была вмятина от кулака Юнхо. Он через неделю скинул Сонхва деньги, чтобы тот вызвал мастера и её заделали. А ещё, а ещё, а ещё… А ещё он любил Сонхва. До ужаса, до покалывания в кончиках пальцах, до рыданий в подушку, до зависимости. До чая вместо кофе, потому что Сонхва кофе не любит. До покупки марки сигарет, которые Сонхва всегда брал, хотя Юнхо не курит. До просмотра тупых мелодрам под готовку, хотя Юнхо любил Марвел и готовить, вообще-то, не умел. Сонхва за эти несколько лет так плотно уселся в его душе, сердце, голове, во всём Юнхо, что даже самый искусный хирург на самой долгой операции все корни его зависимости навряд ли бы достал. Сонхва затягивается долго и глубоко, смотрит на Юнхо с прищуром, издевается, пытает без настоящих прикосновений. Такой Сонхва, — полуголый, прислонившийся бедром к кухонному гарнитуру, курящий в гудящую вытяжку, — вообще-то, вызывает головокружение, даже если Юнхо наблюдал такую картину почти каждый вечер, приходя домой с работы. Только этого холодного, бесстыже-противного, унизительного взгляда там никогда не было. Юнхо невольно задумывается — а есть ли кинк на невербальное унижение? У него, походу, только что появился. — Ты был пьяный? — Что? — Когда писал те сообщения, — Сонхва аккуратно стряхивает пепел ровно в центр пепельницы, заставляя начисто вымытое стекло помутнеть от истлевшего табака. — Был пьяный? — Да. Никогда Юнхо не пил, но эта отговорка стала уже чем-то настолько привычным, что слетала с языка без запинки. — Понятно. Сонхва сделал ещё одну долгую затяжку, смотря Юнхо прямо в глаза. Взгляд его тягучий, неумолимо тёмный, красивый. У Юнхо внутри всё горит от желания подойти и прижать к себе, оставить укус на тонкой коже шеи, облизать острую линию челюсти и беспощадно порезаться об неё. Как же Юнхо хочется. Но Сонхва не даётся. Не подходит ближе, остаётся стоять ровно на месте, словно испытывая и себя, и Юнхо. Хотя, возможно, Юнхо так только кажется — за последние месяцы он постоянно ловил себя на мысли, что ищет глубинные смыслы и отголоски любви в самых колких, самых обидных словах Сонхва. И даже несмотря на то, сколько времени они пробыли вместе, сколько дней прожили вдвоём, сколько часов находились кожа к коже, Сонхва до сих пор остаётся необузданной загадкой, которую Юнхо, кажется, никогда не сможет разгадать. И пусть все привычки, реакции, слова и действия выучены наизусть, Юнхо всё продолжает и продолжает превозносить Сонхва, как самое немыслимое чудо на планете. — Зачем ты здесь? — очередной вопрос за вечер, сотый подобный за месяц. Сонхва прекрасно знает, зачем здесь Юнхо. Он писал об этом в сообщениях час назад, говорил об этом глазами, бегущей строкой писал прямо на лбу. «Вернуть». «Поговорить». Но ни разу из этих глупых встреч так и не вытянул из себя и единого слова, застывая перед Сонхва безвольной куклой. Часто тёмными ночами Юнхо прокручивал их встречи, свежим, не затуманенным ревностью и слепой любовью взглядом смотрел за этим со стороны, и каждый раз он ругал себя, сквозь зубы обзывая своё же отражение последними словами, потому что даже у него самого создавалось впечатление, что он нагло пользуется Сонхва. Пишет и буквально ставит перед фактом, что скоро приедет, а Сонхва даже не задаёт вопросов, позволяя Юнхо творить то, что ему вздумается. И каждую такую ночь, когда мозг до самого утра мучал его и крутил, как несобранный пазл, их встречи, Юнхо искренне не мог понять, почему Сонхва пускает его домой. Зачем отвечает на его сообщения и звонки. Для чего распахивает дверь даже когда на улице начинают петь птицы, а восходящее солнце гладит его загорелую кожу, мягко напоминая, что утром им обоим, вообще-то, на работу. Сонхва никогда не был загадкой. Он не был сложным, не был непредсказуемым. Но на эти вопросы Юнхо так и не смог найти ответа. — Хотел тебя увидеть, — хрипит Юнхо, опускаясь на барный стул, сохраняя между ними расстояние в виде столешницы и двух шагов до плиты. Очередное облако горького дыма утягивает вытяжка, забирая с собой и невысказанные слова Сонхва. Он опускает взгляд на пепельницу, долго смотрит на стекло и поджимает губы. И Юнхо, ожидавший дежурного и такого знакомого «раз увидел, то можешь уходить», мгновенно подбирается и чуть наклоняется вперёд. Что-то новое появляется в поведении Сонхва. Он молчит и долго смотрит на пепел на дне, разглядывает его так, словно он может подсказать Сонхва дальнейшие слова. И что-то в груди Юнхо ухает в беспросветную бездну. Он не может понять, что творится в голове Сонхва, и какие слова крутятся у того на языке, так и не находя выхода наружу. Юнхо любил нарекать Сонхва неизведанным чудом, придавать его словам много значения, молиться на алтаре у его ног, даже невзирая на то, что сам же отношения и закончил. Однако Сонхва был простым парнем, с простым характером и предсказуемым поведением. И вдруг это сломалось. — Хорошо, что ты приехал сам, — начинает Сонхва издалека, делая очередную долгую затяжку. Юнхо не может сглотнуть слюну от давления в горле. — А то я всё никак не мог сказать тебе. Как-то не решался. — Сказать что, Сонхва? Юнхо убивают на месте без ножа от того, как чужие плечи едва различимо вздрагивают, когда он вслух называет своё самое любимое из всех возможных имя. Снова поджатые губы, только теперь Сонхва ещё и поднимает руку и нервно заправляет пряди волос за ухо. Но Юнхо знает, что те отросли недостаточно сильно, поэтому чёрные волны не задерживаются за ухом и вновь падают на лицо. Красивое, чудесное, любимое лицо. Лицо, которое сейчас выглядит задумчивым, пустым и… виноватым? — Сонхва, — вновь зовёт Юнхо, его брови хмурятся, а в голосе сквозит чистый страх. — Что ты хотел сказать? Чёрные глаза перебегают на плитку на полу, безымянный и мизинец вслепую чертят по стеклянному борту пепельницы круг, проваливаясь в каждую выемку для сигарет. Сонхва молчит, и это для Юнхо страшнее всех оскорблений и кричащих признаний в ненависти в спину. Юнхо тонет в своём отчаянии настолько сильно, что сперва даже не замечает, как чужой телефон вибрирует из-за звонка. Справедливости ради, Сонхва сам настолько сильно погружается в свои мысли, что не слышит противного жужжания сбоку. Юнхо поднимает телефон привычным движением, словно они всё ещё вместе и он имеет право на то, чтобы заглянуть в телефон Сонхва чтобы узнать, кто ему звонит. Ком в горле начинает отдавать желчью, нервное подёргивание ногой в момент прекращается, а голова пустеет, словно Юнхо ударили чем-то тяжёлым по затылку. Знакомое имя коллеги Сонхва остаётся болезненным ожогом на сетчатке, но Юнхо не может выдавить и слова из себя. Хочется спустить всё на тормозах, отшутиться у себя же в голове, что, видимо, случилось что-то срочное, от чего потребовалось звонить в такой поздний час. Возможно, он звонит напомнить Сонхва о какой-то недоделанной работе, которую тот забрал с собой домой на выходные. Или Сонхва напутал даты в документах, и коллега звонит отругать его. Или ещё тысяча «или», по которым коллеги вообще могут звонить почти в полночь субботы. Юнхо делает первый, тяжело давшийся ему вздох за эти бесконечные секунды неумолимо рвущих его голову на части мыслей, и с нечеловеческим усилием переводит взгляд на Сонхва. Тот вздрагивает, заметив свой телефон в чужих руках, и делает шаг в сторону, намереваясь поскорее забрать его из когда-то самых любимых и тёплых пальцев, и в этот момент Юнхо всё понимает. Сонхва знает кто ему звонит. Он знает зачем ему звонят в такой поздний час и, вероятнее всего, Сонхва прекрасно знает, что именно этот человек хочет ему сказать. Это не случайность, не глупое стечение обстоятельств, не та самая неожиданность «не вовремя». Юнхо понимает. И Сонхва знает, что Юнхо всё понимает. Кухня наполняется тишиной. Звонок не доходит до своего абонента, сбрасываясь. Абонент прирос к полу, не находя ни одной причины на то, чтобы двинуться дальше и вырвать телефон из рук. Невольный зритель, который таким быть вовсе не желал, сжимает корпус гаджета сильнее, почти до скрипа, а давление в его голове повышается, словно его утягивают всё глубже на дно под воду. Внезапный выброс адреналина не отражается на безэмоциональном лице Сонхва, и только сбившееся шумное дыхание выдаёт его замешательство и испуг. Юнхо почти не дышит. Глаза в глаза он пытается мысленно найти тысячу оправданий, защищает Сонхва словно отчаянный адвокат, который заведомо знает, что дело проиграно. Уговаривает сам себя, что появившееся на экране имя — плод его воображения, игра зрения, неправильно упавший свет почти перегоревшей лампочки над головой, да человек, господи, просто ошибся номером, что угодно! Что угодно, но только не это. Вот только когда телефон начинает вновь коротко вибрировать от входящих сообщений, Юнхо уже не находит в себе сил посмотреть на экран, чтобы прочитать каждое всплывшее окно. Юнхо всё понимает. — Кто это? — голос скрипит так, словно до дома Сонхва Юнхо пришлось пересечь пустыню. Горло дерёт также, будто в рот напихали горячего песка и заставили проглотить. Сонхва прикрывает глаза и запрокидывает голову, стараясь сделать дрожащий вздох и унять зашедшееся в бешеном ритме сердце. — Ты знаешь, кто это. — Почему? Действительно, почему? Почему Юнхо вообще думал, что Сонхва принадлежит ему хоть на каплю? Почему Юнхо думал, что имеет на этого человека столько же прав, сколько имел раньше? Почему Юнхо до сих пор думает, что Сонхва никуда от него не денется, если с каждым новым всплывшим на экране сообщением тот выскальзывает из его призрачной хватки всё сильнее? В квартире тепло, но у Сонхва по спине бежит противная дрожь, от чего хочется обхватить себя руками, но он сдерживается. Он отступает к столешнице, тяжело прислоняясь к холоду поясницей, и вновь смотрит в пепельницу. Глядя на черно-серые остатки сигареты, Сонхва думает, что ощущает себя точно так же — разворошённым, тёмным, истлевшим до конца существом без шанса на возрождение. И вроде как вину он чувствовать не должен, ведь жизнь не должна заканчиваться на Юнхо, но он всё равно винит себя за эти потерянные карие глаза напротив и ещё больше винит себя за то, что был бы счастлив, если б его жизнь закончилась именно рядом с Юнхо. Очередная долгая затяжка уже до фильтра, который обжигает пальцы, тяжёлый выдох сизого дыма, сведённые на переносице брови. Сонхва отрабатывал этот разговор перед зеркалом слишком много раз для того, чтобы сейчас вспомнить хоть одно слово или найти в себе жалкие остатки той уверенности, с которой он выговаривал те самые речи себе же в лицо. — Юнхо, ты сам прекрасно понимаешь, — Сонхва ожидал от себя испуга, ожидал гнева, ожидал даже горького чувства мести, но с языка срывается только дрожь и мольба. И кого и о чём молит его голос, он сам не знает. — Ты сам знаешь, что так больше продолжаться не может. Юнхо чувствует, как горячие слёзы обжигают его щёки, но сидит с идеально сухим лицом. Он ощущает, как сердце перестаёт стучать, но он всё ещё жив. С горла рвётся отчаянный крик, но тишина остаётся такой же звенящей и нерушимой. А Сонхва остаётся самым прекрасным, любимым, чудесным человеком во всём мире. И это неизменно при любом раскладе. — Кто… — голос Юнхо звучит так, словно он в следующую секунду попросит Сонхва убить его. Не так далеко от правды. — Кто сказал, что не может? Всё ещё тлеющая сигарета падает в пепельницу из обессилевших пальцев. Сонхва удивлённо смотрит в пустые глаза Юнхо напротив и не может понять, шутит тот или правда не понимает. Разбираться в этом нет времени. — Ты сказал, — напоминает ему Сонхва, слова острыми краями скользят через горло наружу. Он искренне боится захлебнуться кровью от невидимых порезов. — И я говорю тебе сейчас. Так продолжаться больше не может. Пустая голова Юнхо начинает ещё и звенеть. Противный тихий звон набирает свою силу, ковыряя барабанные перепонки изнутри. Конечности деревенеют, а пересохший язык липнет к нёбу. Точно, он же сам всё закончил ещё несколько месяцев назад, но продолжал приходить сюда, словно мышечная память после долгих лет изнурительных тренировок не давала забыть дорогу до двери Сонхва. Юнхо сам предложил расстаться, но был настолько эгоистичен, что даже не пытался спросить Сонхва его мнение. Думал, что поступает правильно. Он не пытался узнать, какого Сонхва видеть Юнхо у себя, какого ему продолжать целовать его сквозь застывшие под веками слёзы, какого ему было слышать «мы не можем быть вместе», а потом кивать и всё равно тянуться с объятиями к Юнхо. Сонхва не хотел этого расставания. Он никогда не хотел отпускать Юнхо из своих рук, поэтому Юнхо был уверен, что тот никуда не уйдёт. Именно поэтому Юнхо не мог поверить, что Сонхва попытался двигаться дальше. Рука сама безвольно протягивает Сонхва телефон, и он медленно забирает его, тут же пробегаясь глазами по всплывшим уведомлениям. Юнхо захлёбывается своей тупостью и наивностью так сильно, что не видит, как Сонхва даже не улыбается чужим сообщениям. Юнхо только что проиграл, хотя даже не думал, что участвовал в гонке. — Почему ты позволил мне приехать? Сонхва кусает обветренные губы и вновь тянется за пачкой. Виски пульсируют, а пальцы не слушаются, пока он пытается поджечь кончик сигареты. Ладони вспотели, и пальцы снова и снова соскальзывали с железного колёсика, не позволяя искре выскочить и вновь наполнить кухню запахом табака. — Почему не сказал раньше? — А должен был? — не выдерживает Сонхва и почти ломает сигарету пополам, выдёргивая ту из своих губ. — Почему ты думаешь, что я должен был предупредить тебя о таком? — Тогда почему позволил приехать? — Юнхо искренне не понимает Сонхва и смотрит в его глаза с такой растерянностью, что новая волна вины накрывает Сонхва с головой. — Ты мог просто отказать. Сказать об этом по переписке легче, чем в лицо, разве нет? Сонхва ругается себе под нос и спешно запихивает в рот фильтр, в этот раз с первого раза щёлкая зажигалкой. От вкуса сигарет уже тошно, но так у него хотя бы есть фора в несколько секунд перед тем, как ответить. Всё потраченное у зеркала время в попытках представить их разговор смывает тайфуном, потому что Сонхва снова нечего сказать. А то, что так отчаянно хочется высказать, болезненно запихивается поглубже, потому что Сонхва зарёкся больше не умолять Юнхо остаться. — Я хотел сказать это лично. Это было бы правильно, — заплетающийся от волнения и страха от приближающегося всё ближе конца язык мешает кашу из слов, но Юнхо всё равно понимает. — Я просто… я ждал, пока ты приедешь сам. — Почему? — Потому что ты всегда приезжаешь. Это звучит почти мило, жаль, что только в отрыве от контекста. Находясь прямо посреди стихийного бедствия своих чувств, от этих слов у Юнхо лишь сильнее дерёт горло и неприятно крутит желудок. — Ты мог… — Не мог! — Сонхва повышает голос и хлопает ладонью по барной стойке перед Юнхо. — Я не мог, блять, этого сделать, и ты сам прекрасно понимаешь почему. И Юнхо, конечно, понимает. На самом деле, это логичный конец, до которого Юнхо сам не смог дойти, потому что постоянно спотыкался о свои же ноги. А Сонхва смог, сейчас находясь в одном шаге от вершины, за которой скрывались просторы неизведанного и нового. Вообще, пора вставать и уходить. Поблагодарить друг друга, обняться на прощание, запомнить ощущение чужого тела в своих руках и на долгие годы выжечь на своих ладонях тепло чужой кожи. Неловко обуться, лишь бы не бросить взгляд в лицо друг другу, и выйти за дверь навстречу ночи и пустоте. И отчасти Сонхва ждёт, что Юнхо так и сделает. Он даёт Юнхо выбор, видит бог, он даёт выбор им обоим. Это неправильно. Скорее всего, их отношения никогда не смогут заработать снова, потому что пружины уже погнуты, а на шестерёнках стёрлись зубчики, от чего они постоянно промахивались и застревали. Они оба сотни раз разбивали эти часы и вешали обратно на стену, делая вид, что стрелки не отстают, а механизм не скрипит. Точка невозврата жирной кляксой падает на стол между ними, и Сонхва даёт себе последний шанс, теперь уже окончательно стирая из воспоминаний все дрожащие репетиции со своим отражением. Он смотрит на причудливую невидимую каплю на белой поверхности, и клянётся — это последний шанс. Либо завтра часы будут отнесены искусному мастеру на возрождение жизни, либо Юнхо придётся захватить их ранним утром вместе с мусором и больше никогда не переступить порог этой квартиры. Сонхва обещает себе, что этот шанс — последний. И своё слово на этот раз ему придётся сдержать, потому что на телефон приходит новое сообщение с уточнением, в силе ли завтрашняя встреча. — Это наша последняя ночь, — Сонхва ставит Юнхо перед фактом точно также, как Юнхо поставил его перед фактом час назад. — Выбор за тобой. Юнхо не может спросить Сонхва о том, зачем нужна эта ночь, если всё и так решено. И он также не может позволить себе упустить последний шанс назвать Сонхва своим, даже если это неправда. Даже если очень хочется, но не хватает смелости всё исправить. Пепел с зажатой меж пальцев сигареты падает на столешницу перед Юнхо. Из пепла ничего не получится сделать. Из него не слепишь, не выплавишь, буквально ничего нового не построишь. А ещё бабушка Юнхо часто говорила ему в детстве, что она добавляет пепел в удобрения, потому что «только сожжённое даёт новой жизни окрепнуть по-настоящему». Вероятно, она говорила это лишь для того, чтобы Юнхо было интересней слушать, однако по вечерам всё равно сжигала сухие ветки и листья с газетами, потом высыпая золу в удобрения для своих растений. Он не уверен, что сигаретный пепел можно использовать в этом деле, но никто же не мешает попробовать? Нетвёрдой рукой Юнхо тянется к сигарете в пальцах Сонхва, намереваясь то ли забрать её, то ли сделать затяжку самостоятельно. Кожа его рук бледная, а движение неуверенное, словно Юнхо внутренне торгуется сам с собой только на ему известную тему, но Сонхва безошибочно угадывает мучающий его вопрос. Он боится, что опоздал. Боится, что Сонхва не даст ему и шанса всё исправить. Но Сонхва ведь поклялся. Он поклялся себе, что это последний раз, когда Юнхо может исправить всё. И пусть Сонхва знает, что сейчас Юнхо буквально не способен на диалог. Пусть Сонхва знает, что он сам не сможет выдавить из себя и слова, потому что его мозг не способен на диалог прямо сейчас. На дворе ночь, в такой темноте не построить, не написать ничего нового. Сонхва справедливо решает дождаться утра — света сквозь шторы, прохлады сквозь оставленную щель окна, белого листа на столе между ними. Лист смятый, по краям порванный, а на обратной стороне вообще творится ужас из беспорядочных надписей, по сто раз перечёркнутых чёрной ручкой, но с одной стороны этот жалкий клочок бумаги всё ещё белый. А значит, у них обоих ещё есть шанс. Юнхо поднимает глаза вверх, и Сонхва видит, что свой выбор тот сделал. И Сонхва свой сделал тоже. Он тушит сигарету в пепельнице позади себя, так и не позволяя Юнхо пачкать свои руки в горьком запахе, и разворачивается обратно. Место, на котором сейчас сидит Юнхо, было его любимым. Сонхва частенько беззлобно вздыхал и закатывал глаза, когда Юнхо почти неподвижно сидел вечерами на барном стуле и смотрел, как Сонхва готовит им ужин. После расставания Сонхва убрал второй стул на балкон за ненадобностью, потому что звать к себе было некого, но почему-то убрать именно стул Юнхо рука не поднялась. Он уже пошатывался от пары разболтавшихся креплений и иногда противно поскрипывал, зато Сонхва каждый раз слышал заранее, как Юнхо встаёт. Поцелуй не выходит неожиданным, ведь у Юнхо изначально было всего два пути — к губам Сонхва или на выход из квартиры. Сонхва кладёт руки на его плечи нежно и мягко, словно не было его дерзости у порога и дрожи за столом. Юнхо прижимает его к себе так, словно больше никогда не отпустит, и Сонхва почти ему верит. Голая поясница встречается с кухонной стойкой, у Сонхва бегут мурашки по всему телу от холода. Юнхо спешит поймать их пальцами вместе со сбитым выдохом в свои губы, жмётся ближе, сильнее вдавливая Сонхва в угол кухни. Пальцами Сонхва скользит вверх по плечам, прямо к пушистым волосам, которые так приятно перебирать с утра пораньше, пока Юнхо ещё сонный и тёплый после сна. Как жаль, что после их расставания Юнхо никогда не оставался до бегающих по комнате солнечных лучей — он уходил ночью, пока Сонхва спал и не слышал его, на утро просыпаясь в остывшей кровати один. Словно не мог посмотреть Сонхва в глаза по утру, когда уже случилось всё, что могло случиться, а все невысказанные, но такие нужные слова поднимались изжогой по горлу. Юнхо уходил до его пробуждения, и Сонхва ненавидел эту глупую привычку. Он даёт Юнхо шанс исправить и это. Мысли всё ещё звенят в голове противной сиреной, и Юнхо жмурит глаза, пытаясь прогнать их хотя бы на время. Но он в ужасе. Это действительно последняя ночь? Это правда конец? Губы касаются места под челюстью, Юнхо чувствует своей грудью, как рёбра Сонхва дёргаются в попытке вобрать больше воздуха в лёгкие. Юнхо отвлекается на первый еле слышный стон на выдохе, на любимые пальцы в своих волосах, на дёрнувшийся кадык под тонкой кожей, когда Сонхва запрокидывает голову назад, открывая Юнхо больше пространства для поцелуев. Но даже если на пару долгих секунд его мозг затыкает свой голос, язык всё равно жжёт от рвущихся наружу вопросов. Он делал это так же? Он касался тебя здесь? Ты позволял ему целовать тебя сюда? А вот тут? А в это место тоже? И Юнхо не имеет права задать ни один из этих вопросов. Он, по правде говоря, не имеет права даже на то, что делает сейчас или делал в любую из прошлых ночей. И он точно не имеет права нарушать их, возможно, последнюю ночь вместе этими и миллионами других вопросов, потому что Юнхо слаб. Лучше он закроет глаза, рот и уши, нежели спросит и уйдёт прямо сейчас. — Хватит. Юнхо открывает глаза. Сонхва смотрит на него сверху вниз таким взглядом, словно Юнхо только что вывалил все кружащиеся в нём мысли вслух. Сонхва читает в его глазах все вопросы, поэтому за волосы тянет Юнхо к себе, глубоко целуя. Наверное, Юнхо бы мог приписать Сонхва синдром спасателя — так отчаянно желать помочь чужому мозгу заткнуться, пока в нём самом каждый орган взрывается от боли, точно не здорóво. Однако даже над этими мыслями Сонхва не позволяет кружить слишком долго. И вот уже Юнхо вжат поясницей в кухонную стойку, вот ладони Сонхва ложатся на его щёки, а язык настойчиво скользит по губам, прося разрешения. И Юнхо всегда был слаб. И поговорить так и не смог, и сбежал от проблем путём расставания, боясь усугубить всё ещё больше, и губы позорно раскрыл, впуская внутрь Сонхва. Юнхо всегда был слаб и очень, очень глуп. Но Сонхва всё равно любил его до беспамятства. Вкус губ Сонхва спутать с чем либо ещё было сложно. Сладкие от фильтра со вкусом вишни, горькие от табака, с привкусом зелёного чая, давно остывшего на дне кружки в раковине. Сонхва — настоящий яд. И Юнхо с упоением глотает этот яд, как умирающий от жажды в пустыне захлёбывается желанной водой. На бледной коже отлично видно с какой силой пальцы Сонхва впиваются в бока Юнхо, как ногти царапают кожу под футболкой, как зубы оставляют красные пятна на ключицах. Футболка летит на пол, и Юнхо охает от неожиданности, когда горячее, словно кипяток, тело Сонхва вжимается в него без всяких преград. Он шипит, когда чужой укус на плече выходит слишком болезненным, а уголки губ непроизвольно дёргаются вверх вслед за шёпотом «прости, прости, прости» прямо в занывшую тупой болью кожу. Сонхва всегда имел эту странную привычку кусаться, иногда не рассчитывая силу, но даже несмотря на ворчание по утрам, Юнхо всё равно находил эту привычку милой. Сонхва не может налюбоваться Юнхо. Его покрасневшими скулами, розовыми губами, блестящими глазами, умоляющими то ли о пощаде, то ли о продолжении. Сдержать в себе желание расцеловать каждый уголок его тела Сонхва просто не может, да и не хочет отказывать себе в удовольствии рисовать на холсте кожи Юнхо всеми цветами своих чувств. Сонхва отчаянно нуждается в присутствии Юнхо в своей жизни, его постоянном нахождении рядом, в его голосе как в первом звуке утром и последнем перед сном. Сонхва нуждается в Юнхо так сильно, что это почти страшно. Это точно болезнь, но Сонхва не пойдёт к врачу, он не хочет лечить эту привязанность, не хочет лекарства от любви. Кончики пальцев находят резинку спортивных штанов на пояснице, Сонхва прогибается в спине, сильнее вжимаясь в руки Юнхо на себе. Сонхва замирает в его объятиях ненадолго, пока Юнхо мучительно медленно скользит под ткань и нежно сжимает его ягодицы. Ногти непроизвольно впиваются в чужую спину, пока Сонхва прикрывает глаза и наслаждается ощущением знакомого тепла кожи Юнхо на себе. Они возятся на кухне ещё минут десять — беспардонно целуются; несколько раз меняются местами, поочерёдно прижимая друг друга к столешнице; жмурятся и растворяются в своём отчаянии. Юнхо не помнит, кто из них настоял на том, чтобы уйти в спальню, зато помнит каждую стену по пути к нужной комнате и каждое шипящее ругательство Сонхва на контраст температур горячей спины и холодной поверхности. Обнажённое тело Сонхва падает на кровать, — Юнхо также не помнит, когда успел стянуть с него штаны, — одеяло с шуршанием сминается под ним. Он подтягивает колени к себе, Юнхо смотрит на длинные ноги перед собой и кое-как удерживает себя, чтобы не кинуться на них прямо сейчас или не кинуть к ним весь мир и себя до кучи. Юнхо переминается с ноги на ногу у кровати, слишком медленно расстёгивая ширинку, словно всё ещё не заслуживает происходящего. А разве это не так? Юнхо и вправду не заслуживает Сонхва перед собой, но Сонхва всё равно смотрит на него снизу вверх с таким обожанием, такой всепоглощающей любовью, что Юнхо становится противно от самого себя. — Хватит так громко думать, — нетерпеливо фыркает Сонхва, садясь на край кровати и самолично сдёргивая с Юнхо джинсы вместе с бельём. Поцелуй около пупка, второй чуть ниже, руки Сонхва снова стискивают бока Юнхо и тянут его тело на себя. Почти болезненная дрожь прокатывается по Юнхо от горячего дыхания Сонхва на коже, он зарывается руками в отросшие чёрные волосы и чуть сжимает у корней. Опускает глаза — Сонхва чуть жмурится и выдыхает тяжелее прямо в низ живота. Юнхо знает, как Сонхва нравится, когда он трогает его волосы. Сонхва касается кожи Юнхо губами и языком словно в первый раз. Он следит за каждым вздохом сверху, за руками в своих волосах, за поджимающимися мышцами живота. Когда его голова опускается непозволительно низко, Юнхо неожиданно делает шаг назад. Изо рта Сонхва почти вылетает возмущённое «эй», но Юнхо останавливает его: — Ложись. Голос Юнхо низкий, ровный. У Сонхва всегда внутри взрывались звёзды от его такого тона. Не отводя глаз, Сонхва медленно ползёт выше по кровати. Одеяло под ним сминается ещё сильнее и в пору откинуть его совсем, но это лишняя работа, лишнее время, и ни у одного из них не пропадает ощущение, что отрываться друг от друга нельзя. Надо оставаться здесь, не отвлекаться на редкие проезжающие за окном машины, не обращать внимания на прохладу ночного воздуха сквозь окно, не жаловаться на скомканное одеяло под их телами. Взгляд Сонхва олений, почти невинный, когда Юнхо вслед за ним опускается на кровать грудью, тут же мягко разводя сведённые колени в стороны. Сонхва спешит приподняться на локтях, словно пропустит что-то важное, что-то красивое, что точно нельзя пропустить. Луна светит удивительно ярко, Сонхва не может оторваться от того, как белый свет танцует по волосам и лицу Юнхо. Чёрно-белая картинка перед Сонхва становится ещё нереальней, когда Юнхо целует его в коленку и, подняв глаза, тихо спрашивает: — Можно? Словно Сонхва хоть когда-нибудь мог ответить «нет». Удаётся только сбито кивнуть и развести ноги в стороны лишь сильнее. Любая обида, вся злость и каждая больная точка растворяются каждый раз, когда Юнхо относится к нему так, словно Сонхва разобьётся. Юнхо смотрит на него, как на божество, недосягаемо, чудесное, невозможное. И пусть Сонхва, возможно, никогда не переживёт их глупое, совершенно странное расставание, он прощает Юнхо в эти моменты безмолвной нежности. Сонхва знает Юнхо слишком хорошо чтобы понимать, что тот ни к кому не относится так, как относится к Сонхва. Влажные прикосновения оставляют блестящие отпечатки на мягких бёдрах. Юнхо вжимается в кожу Сонхва носом, вдыхает всё ещё не выветрившийся запах геля для душа, прикусывает место с внутренней стороны, заставляя Сонхва вздрогнуть то ли от щекотки, то ли от неожиданности. Сонхва протягивает руку и гладит Юнхо по скуле, будто поощряя и подбадривая его действовать смелее, раскрепощённее. Юнхо поддаётся, сильнее втягивая чувствительную кожу в рот и оставляя на ней свой отпечаток, который ещё некоторое время будет напоминать Сонхва о нём. Пальцы другой руки массируют вторую ногу, бегают подушечками пальцев, еле касаясь, ногтями рисуют замысловатые линии вдоль и поперёк. Сонхва дышит сбито, кусает зацелованные губы, давит в горле рвущиеся наружу звуки. Вообще в постели Сонхва всегда был неожиданно разговорчив. Он любил пропевать похвалу, отрывисто выкрикивать ругательства, нашёптывать Юнхо прямо на ухо смущающие слова, пока у того уши не начинали гореть от стыда. Но сейчас Сонхва необычайно тих. Ему кажется, что любое его слово может отпугнуть Юнхо, побудить его остановиться, убедить его не дожидаться утреннего солнца в постели, а встретить первые лучи уже по пути домой. Юнхо не хватило бы и жизни для описания всей его любви к голосу Сонхва, особенно в моменты их близости. Он буквально сходил с ума каждый раз, когда слышал своё имя или сорвавшееся с уст бессвязное бормотание. Но сейчас Юнхо не настаивает — только лишь старается усерднее, стараясь выбить из Сонхва свою любимую песнь. Пальцы на ногах напрягаются, когда Юнхо закидывает одну ногу Сонхва себе на плечо, а после оставляет на стыке бедра и колена другой ещё один горячий поцелуй. Сонхва не сдерживает высокий стон, когда Юнхо вбирает его в рот и долго кружит языком вокруг, будто если пропустить хоть один миллиметр кожи — потолок обрушится, а электричество никогда не заработает. Юнхо спускается головой ниже, заворожённо глядя на то, как мышцы живота Сонхва дёргаются от тихого хныканья. Рука Сонхва снова в волосах Юнхо, не направляет, а просто лежит там, даёт понять, когда ему особенно хорошо. Юнхо давит кончиком языка на уздечку — пальцы сжимаются в кулак. Почти достаёт носом до лобка — рука дрожит от обжигающего тепла чужого горла. Едва выпускает Сонхва изо рта — ладонь скользит от макушки к затылку. Юнхо не торопится, и как бы Сонхва не ёрзал, как бы не задыхался вздохами и тихим мычанием, продолжает пробовать Сонхва на вкус со всех сторон. Успевает даже оставить ещё пару новых поцелуев-укусов на бедре подрагивающей на плече ноги. Когда собственное имя голосом Сонхва начинает звучать отчаянней, Юнхо находит в себе силы отстраниться. Сонхва расстроенно стонет и падает спиной на сбитое одеяло, пока Юнхо приподнимается и вытирает мокрые губы тыльной стороной руки. Он тянется за поцелуем, и Сонхва хватает его за плечи, с удовольствием утягивая его в свои тёплые объятия. Сонхва встречает губы Юнхо нетерпеливо, громко, не стесняясь использовать зубы и стискивать кожу плеч до белых отметин, вскоре наливающихся розовым. В свете луны этого всё равно не видно, а Юнхо слишком доверчиво льнёт к его телу, чтобы Сонхва мог найти в себе силы перестать вжимать Юнхо в себя с такой почти болезненной нуждой. Пока они дарят друг другу поцелуи и делятся теплом в прохладе спальни, Юнхо вслепую тянется к тумбочке, безошибочно находя смазку во втором ящике, словно он сам кинул её туда буквально вчера. — Как ты хочешь? — слова обжигающе ложатся на покрытую испариной шею Сонхва, и он трётся щекой о его щёку, влажно мажа языком по линии челюсти Юнхо напоследок. Молча развернувшись к Юнхо спиной, Сонхва подтягивает к себе подушку и смотрит через плечо. Разводит ноги шире, прижимается грудью к кровати, и у Юнхо плывёт перед глазами от страсти и желания коснуться Сонхва как можно скорее. Он мягко сжимает ягодицы по очереди, оставляет следы своих губ на пояснице Сонхва, чувствует, как тело Сонхва под ним нетерпеливо дёргается. Юнхо не мог назвать себя ревнивым — то ли правда относился спокойно к людям вокруг Сонхва, то ли Сонхва просто не давал поводов. Но прямо сейчас Юнхо чувствует себя самым жадным человеком на планете. До уродливого жалким, ревнивым, не желающим делиться ни с кем, даже с самим собой. Язык пробегается по искусанным губам, когда Сонхва слышит щелчок бутылька смазки за спиной. Он дышит через нос, расслабляясь и ожидая длинных пальцев Юнхо на себе и в себе. Сердце стучит, как ненормальное, Сонхва почти больно в грудной клетке от ударов. Улыбка расползается по лицу, когда он чувствует холодное прикосновение пальцев к себе — Юнхо так же теряет самообладание, и это не может не радовать. Первый палец скользит внутрь удивительно легко, — Юнхо расстраивается, что Сонхва в этот раз не оставил ему удовольствия растянуть его самостоятельно, — поэтому он тут же добавляет второй. Сонхва тихо шипит и утыкается щекой в подушку, давая Юнхо свободу действий. — Ты уже готов, — бормочет Юнхо, вгоняя пальцы до костяшек и чуть надавливая ими вниз. Сонхва вздрагивает на это движение, выпуская из груди низкий стон. — Решил сэкономить время. Как бы Сонхва не кидался колкостями, как бы долго не смотрел на Юнхо почти с презрением, когда тот в очередную ночь оказывался на злосчастном пороге этой квартиры, как бы Сонхва порой не ненавидел свою любовь к Юнхо, он всегда его ждал. И как бы громко Сонхва не молчал на кухне, глядя прямо в глаза Юнхо, в его любимых объятиях он всё равно сдавался. Потому что Юнхо всегда приходит, а Сонхва всегда его ждёт. Уделять подготовке больше времени нет смысла, Сонхва действительно постарался на славу, поэтому Юнхо тянется за презервативами. Открывает их показательно зубами, — пусть Сонхва и не видит этого, — и спешит раскатать латекс по всей длине члена. Первый толчок выходит до звёзд перед глазами медленным и тягучим, Сонхва прикусывает уголок подушки, сдерживая внутри рычащие слова поторопиться. Юнхо всегда нежен, всегда осторожен и нетороплив даже тогда, когда у самого пальцы не слушаются от желания сделать всё быстрее. Сонхва был до одури влюблён в эту привычку, и с той же силой ненавидел её всем сердцем. Поэтому Сонхва спешит поддаться бёдрами назад в погоне за собственным удовольствием, полностью игнорируя сжимающие его бёдра руки. Свет фар от проезжающей за окном машины ненадолго плывёт вдоль комнаты. Сонхва слегка приподнимается на локтях, и Юнхо с широко раскрытыми глазами провожает полоски света по напряжённой спине. Даже в темноте, где единственным ненадёжным источником света была луна, редкий свет фар, заглядывающий с улицы, Юнхо всё равно чётко видит каждый изгиб, каждую родинку, каждую каплю пота. Сонхва — ожившая картина из мучительно-сладких снов Юнхо, преследующих его каждую ночь. Дыхание становится беспорядочней, стоны — громче, а желание никогда не оставлять друг друга придавливает своим весом к смятым простыням. Юнхо толкается глубже со шлепком, отпечатывает ладони по всей площади медовой кожи, безмолвно заявляя права на Сонхва, хотя пока этих самых прав он, по факту, лишён. В голове слишком полно и до ужаса пусто одновременно. Но одно ясно точно — и рой мыслей, и звенящая тишина сходятся в одной точке. Они все сходятся только на Сонхва. Юнхо слаб перед ним. Пусть тогда он ушёл, пусть думал, что своим уходом спасёт их обоих, Юнхо всегда был слишком слаб чтобы признать что друг без друга они не могут. Он не может не видеть лица Сонхва по утрам, не может думать о том, что Сонхва один, без него, он не может представить, что кто-то другой будет смотреть на такое вместо него. Что кто-то будет видеть эту запрокинутую назад голову, распахнутые в удовольствие губы, слышать этот хриплый голос и чувствовать эти мурашки под своими пальцами. Юнхо слаб перед существованием Сонхва, а без него рядом Юнхо буквально ничтожен. — Ну же, Юнхо. Сильнее. Юнхо слаб перед Сонхва. И он, конечно, повинуется. К утру холод становится почти невыносим. Сонхва не может поверить, что весной по утрам может быть настолько холодно. Вероятно, они оставили окно открытым, будучи слишком занятыми друг другом. Он не может вспомнить, сколько раз за ночь они сделали это, но уснули тогда, когда небо начало терять свои оттенки чёрного. Всё тело приятно ныло, не хотелось никуда, и Сонхва мысленно радуется, что Юнхо додумался явиться к нему в конце рабочей недели, и у него будет время выспаться и отдохнуть. Утренняя лень резко смывается ледяным порывом ветра сквозь занавески, заставляя Сонхва испуганно раскрыть глаза. Вокруг него нет чужих рук, в квартире до ужаса тихо. Редкие прохожие за окном о чём-то переговариваются, куда-то едут машины. Сонхва задерживает дыхание, чувствуя, как сердце стучит в висках. Страшно. Ему страшно обернуться и увидеть на второй половине кровати пустое остывшее место. Ему требуется пара секунд чтобы прийти в себя и заставить себя успокоиться. Ещё ничего не случилось, но Сонхва трясётся так, словно его окатили целым ведром льда, но холода Сонхва больше не чувствует. В глазах встают колючие слёзы, а в носу неприятно щиплет, когда Сонхва удаётся уговорить себя сесть и посмотреть в сторону. Утреннее солнце путается во взъерошенных волосах, на голых плечах следы его укусов и ногтей. Юнхо лежит спокойно и тихо, словно совсем не дышит, и только медленно вздымающаяся грудь выдаёт то, что Юнхо всё ещё спокойно спит рядом с Сонхва. Он не ушёл, не собрал вещи, еле слышно обуваясь и прикрывая за собой дверь. Юнхо всё ещё тут, всё ещё рядом, он всё ещё принадлежит Сонхва. Облегчение врывается в грудь Сонхва оглушительной волной, он тянет руку и осторожно гладит Юнхо по прохладной щеке, кое-как удерживая себя от желания разбудить и расцеловать его лицо. Но он лишь встаёт с кровати и, закрыв окно, выходит из комнаты. Босые ступни тихо шлёпают по полу, пока Сонхва находит на кухне оставленный телефон. Он не сомневается ни секунды, выписывая короткое сообщение с извинениями и словами об отмене встречи. Усталость ложится на плечи вместе с непонятным чувством спокойствия. Хочется скорее вернуться в кровать, прижаться к Юнхо покрепче и лежать, слушая его сердцебиение, до самого пробуждения. Сонхва улыбается, решая, что душ и утренняя сигарета и вправду могут подождать, потому что спальня заманчиво зовёт его открытой дверью и предложением поваляться ещё часок-другой. Их долгий разговор, виноватые слёзы и попытки прийти к общему решению кажутся ещё слишком далёкими, Сонхва может расслабиться хотя бы ненадолго, потому что Юнхо данный ему шанс оправдывает. И сейчас неважно, как скоро этот самый шанс истлеет вслед за оставленными в пепельнице окурками — через пару часов разговоров на кухне, после первого сеанса семейного психолога, или через многие годы, проведённые бок о бок, когда один из них испустит последний вздох. Сонхва даёт Юнхо шанс и не чувствует сожаления.