1.
28 июня 2025 г., 18:07
Внутри него бурлит лава, и он закрывает уши, в надежде прекратить этот звук. Лава стекает по его телу, оставляет ожоги и боль, боль, боль–
По лицу распространяется жжение и зуд, а его руки так чертовски сильно дрожат, когда он чешет, залезает под кожу, чтобы выловить этих отвратительных насекомых, слоняющих внутри, и он вспоминает руки, которые намного больше него, и они также были внутри, и всё так чертовски сильно болело, и эти руки, лапы и щупальца, которые заставляли его чувствовать себя таким грязным, грязным, грязным.
Пробуждение не принесло ему ничего, кроме боли, зуда, отвращения к себе и воспоминаний.
Забудь. Забудь. Прекратите это. Слишком громко? Слишком тихо? Слишком, слишком, слишком, слишком много. Люди вокруг. Люди в халатах и с блокнотами в руках. В таких же блокнотах писали учёные, которые привязывали его к столу и вскрывали, накачивали, трогали, трогали, трогали.
Заткнитесь. Закричите. Сделайте что-то.
Остановите это. Прошу. Прошу. Прошу.
Когда его просьбы выполняли в последний раз? Когда к его желаниям прислушивались? Даже Иван не смог дать ему–
Иван. Иван, Иван, Иван. Два слога. Два чертовски родных слога. Четыре чертовски знакомые буквы, оставляющие на языке горький привкус и гарь, гарь, кровь.
Иван. Иван, Иван, Иван. Два слога. Два чертовски родных слога. Четыре чертовски знакомые буквы, заставляющие его глаза гореть, гореть, кровоточить.
Иван. Иван, Иван, Иван. Два слога. Четыре буквы. Одно слово. Одно слово. Одно слово. Один человек.
Ноль человек. Ноль человек и боль, кровь, воспоминания.
Иван. Одно слово. Один человек. Один человек. Человек, человек, человек. Он вспоминает его руки, руки, руки. Человеческие руки. Они нежно обнимали его после того, как щупальца и лапы сжимали его. И сжимали, сжимали, гладили, пачкали.
Иван заставлял его чувствовать, что грязь на нём ничего не значит. Иван, Иван, Иван. Иван всегда трогал его. Иван всегда обнимал его. Иван всегда был рядом с ним, несмотря на шрамы, кровь и грязь, грязь, грязь.
Иван. Два слога. Четыре буквы. Одно слово. Один человек.
Человека больше нет, нет, нет. Его нет из-за Тилла. Отвратительного существа, чей голос был дарован чтобы исполнять песни инопланетянам, чьи руки были даны, чтобы разрушать всё, рисуя дорогие ему вещи в своём альбоме, несмотря на то, что он не заслужил, не заслужил, не заслужил. Чьё тело было дано только чтобы удовлетворять инопланетян, которые им пользовались, пользовались, пользовались так чертовски много.
Тилл. Один слог. Четыре буквы. Одно слово. Существо, уникальное, потому что судьба не может создать более отвратительное, разрушительное существо, несущее лишь беды и смерть, смерть, смерть и горе, горе, горе.
Лава стекает по его телу. Лава смывает грязь, оставляя на нём шрамы, но заставляя забывать об этих руках и грязи. Лава заставляет его чувствовать себя лучше и он пускает её, освобождает свой вулкан, чтобы этой боли стало больше, больше, больше.
Его руки прижимают к чему-то мягкому, и он не может двигаться, и он не может пускать Лаву, и он не может двигаться, двигаться, двигаться, также, как и тогда, и он не хочет, не хочет, НЕ ХОЧЕТ.
ОТПУСТИ. ОТПУСТИ. ОТПУСТИ.
ДВИГАЙСЯ.
Но он настолько отвратительное и до ужаса грязное существо, не заслуживающее звание «человек», и он заслужил, заслужил, заслужил–
Он должен сопротивляться. Он всегда сопротивлялся. Но тогда он мог сохранять свою человечность и бороться за свою свободу, и тогда у него был Иван и была Мизи, и они заставляли его бороться, потому что если он боролся, то, по крайней мере, он не хотел этого, и это было не его желание, и он не хотел, не хотел, не хотел.
МИЗИ. МИЗИ. МИЗИ.
Мизи. Мизи там была. Мизи там была, и она ему улыбалась, так же, как и тогда, и она была ему рада, и её улыбка всегда заставляла его чувствовать себя чистым и невинным и не таким чертовски грязным, и он протянул ей руку, и она протянула её в ответ и он пал, пал, пал, и он перестал бороться прямо на её руках, и он осквернил её своей кровью, и своими руками, и собой.
И она его ненавидит. И он заслужил её ненависть, и заслужил то, что происходит сейчас, и он надеется, что это будет как можно больнее, потому что, возможно, так он сможет искупить часть своей вины.
Но его не переворачивают, и его голову не прикладывают, заставляя течь ещё больше Лавы, и его не раздевают, и с ним вообще ничего не делают, и он смеётся, смеётся, смеётся, но из его рта не вылетает ни звука, потому что всё, что нужно, чтобы он сошёл с ума — это заставить его не двигаться, ведь он так чертовски жалок, жалок, жалок.
Человек в халате идёт в его сторону, и в его руке шприц, наполненный веществом, которое он узнаёт, потому что на нём его тестировали, и он продолжает смеяться, и его глаза горят от жидкого азота, пока не наступает тьма, и он не перестаёт смеяться, потому что его разум становится пуст, и его тело вновь немеет, и он больше не чувствует на своём теле рук и не видит свой вспоротый живот, когда они изучали его, а потом вновь трогали, трогали, трогали, и жжение прекращается, но он так хочет ощутить его вновь, потому что он заслужил, заслужил, заслужил–
Вмиг наступает тьма, и всё исчезает в мгновение ока.
и остался рабом изменить не получится. Он — раб системы. Он — певец, чьи песни занимают первые места в чартах. Он — ТИЛЛ. Он — проект.
Его смерть могут оплакивать ЛЮДИ, но она будет зафиксирована сегейнами и станет просто частью печальной статистики.
— Тилл, — в зеркале он видит размытые от азота, что жжёт его глаза силуэты. МИЗИ. ИВАН. СУА. — Ты использовал нас чтобы выжить и тратишь свою жизнь на это? Перестань.
Он начинает плакать сильнее, слёзы застилают его взгляд, но даже так он видит недовольный, хмурый, но нежный взгляд Суа, добрую, понимающую улыбку Мизи, ухмылку Ивана, пропитанную бескрайней любовью к нему.
Он отпускает их, сбрасывая груз ненависти к себе. Если он убийца, забравший жизни самых дорогих его людей, то, по крайней мере, он проживёт их жизни так, как они того заслуживают.
ТИлл вытирает слёзы дрожащими руками, и…
Разве дрожь не самое что ни на есть доказательство его человечности?
***
Он держит в руках пистолет, а вокруг него так много мёртвых тел, и повсюду кровь, и подле него лежит человек, его нога забинтована, и он так сильно хромал, когда пытался выхватить его пистолет, и на его лице огромный шрам, который так похож на тот, где его вскрывали и смотрели. Он хрипит, а из его шеи течёт кровь. Много, много, много крови. Он пытается что-то сказать, но у него не получается, и Тилл прекрасно его понимает, поэтому он молчит, будто может издать какой-то звук, и падает на колени перед ним, а неизвестный человек смотрит на него со жгучей ненавистью и жалостью, и Тилл плачет и улыбается, потому что это так чертовски бессмысленно, и он надеется, что Анакт заберёт неизвестного человека в свои объятия и воссоединит с дорогими ему людьми. И он надеется, что жалость вытечет из его глаз, оставив место только ненависти, потому что его должны ненавидеть, и это единственное, чего он заслуживает, потому что жалкое существо, сидящее перед благородным незнакомцем, потому что такой шрам можно получить только если сопротивляться и бороться за свою свободу, заслуживает только грязь, щупальца, и боль, боль, боль– Вместо него должен быть Иван, потому что он намного спокойнее, и лучше, и добрее, и чище, и он ЧЕЛОВЕК. Вместо него должна быть Суа, потому что она делает людей вокруг счастливее, потому что она так прекрасна, что её сияющие счастьем глаза, когда она смотрит на Мизи, вселяют надежду на лучшее, и она заставляет людей бороться за неё, потому что она настолько ЧЕЛОВЕЧНА, что он хочет застрелить Найгё из этого пистолета, потому что помнит пустой кукольный взгляд, который сопровождал её, когда она уходила с этим проклятым жуком. Вместо него должна быть Мизи, этот ангел, спустившийся с небес, чтобы сохранять его жизнь на протяжении двух десятилетий, чтобы одаривать людей светом и добротой. Её забота так мягка и чиста, и она заставляет его чувствовать себя невинным, и притворяться, будто рук никогда не было, и будто иголки ему почудились, и будто ремни были просто кошмаром, потому что её душа настолько добра, что она становится больше, чем ЧЕЛОВЕКОМ, и этот ангел не может умереть, потому что она сильна, намного сильнее его, ведь это ангел, ангел, ангел, его Муза. Он смеётся, и из его рта не вырывается ни звука, и его глаза жжёт жидкий азот, и он вытирает его дрожащей рукой, и выстреливает неизвестному человеку прямо между глаз, и он не промахивается, несмотря на то, что его рука трясётся, потому что руки гитариста всегда должны быть точными и твёрдыми. Он уже потерпел поражение с одним из этих качеств, так что пусть над его точностью возьмёт верх ритм рикошета пуль.***
Прежде чем A стала первой буквой алфавита, он узнал её как ля мажор. Он никогда не понимал, почему в алфавите A — это первая буква, тогда как первой всегда была тональность До мажор, или C. Воспитатели ему ничего не объяснили, но сунули в руки кусок дерева (он был слишком гладким для деревьев, которые растут в саду Анакт. Тогда он ещё не знал про обработку дерева. Тогда он ещё не знал, насколько эти гладкие куски дерева могут причинять боль) и учебник. До того, как «Guitar» стало словом, означающим инструмент, который дали ему сегейны, оно было сборником непонятных символов, соль мажором и ля минором.
Крики всегда эхом отражались в его голове, прежде чем вырваться из горла. Теперь крики эхом отражались в его голове, и это был единственный способ их издать. Прежде чем научиться давать отпор своему «Хозяину», Тилл кричал. Кричал, пока у него не заболит голова или пока не взорвутся окна, сотнями осколков распластавшись на грязном полу. Тогда бы он вцепился в руку Урака зубами, пока не почувствовал вкус зелёной крови во рту, и Урак не отпустил его. Тогда бы он схватил осколки и бросал их в него. Тогда бы он схватил два осколка и воткнул один в место укуса, пока крик не сорвался с губ Тирана. Тогда бы Тиран схватил его другой рукой и он укусил бы его вновь. Тогда бы он ушёл в другой конец комнаты и приставил осколок к своей шее, пока тонкая струйка красной крови не стекла по его руке. Тогда бы нечеловек в два шага преодолел расстояние между ними и, взяв за руку, перекинул через голову на землю, и тогда бы осколок прошёл через его руку насквозь, но его шея была бы всё ещё цела и он был бы всё ещё жив, и тогда бы чудовище, назвавшее себя его Хозяином завязало его руки за спиной и привязало лодыжку к стене. И тогда бы он вновь начал кричать, пока не захлебнётся собственной кровью и не растерзает горло в мясо. Тогда чудовище выйдет из комнаты, и крик раздастся вновь. Крик никогда ему не помогал. Крик всегда приносил ему боль. Крик всегда злил Чудовище и крик всегда доставлял ему неудобства. Крик давал ему возможность причинить боль нечеловеку, и он никогда от него не отказывался. Крик давал Чудовищу причинить боль человеку, и оно никогда не отказывалось. Цикл повторялся до тех пор, пока кто-то из них не переставал издавать крик. Чудовище перед ним молчит и сейчас, наконец, существо его понимает. Существо тоже молчит. В руке существа пистолет, а в слишком похожей на человеческую ладони Чудовища — осколки стекла и ведомая существом сила. Существо подходит ближе, а Чудовище отходит назад с каждым его шагом. Существо его не боится: страх никогда не помогал ему избавиться от боли. Чудовище его боится: оно знает, на что похожа месть и знает, насколько её сила разрушительна и для обидчика, и для мстителя. Чудовище упирается в стену и существо приближается, приближается и останавливается на расстоянии своей ладони. Существо приподнимает подбородок Чудовища и срывает маску. Лицо Чудовища уродливо, но существо не упоминает это. Оно не имеет права говорить что-то про внутреннюю и внешнюю красоту, когда его голову целиком закрывает шлем, а сердце сковано цепями и закрыто стенами. Глаза Чудовища спускаются вниз. Чудовище поднимает слишком похожую на человеческую руку и тянется, тянется, тянется– Существо вздрагивает и, отпрянув, видит ухмылку Чудовища. Чудовище всё ещё имеет над ним власть, Чудовище всё ещё может обездвижить его, и Чудовище всё ещё может отдать его другим Нелюдям, которые будут его трогать, трогать, трогать– Чудовище ухмыляется и встаёт, оно возвышается над существом и их роли меряются местами, и всё становится как раньше, и существо боится, боится, боится и оно больше не бьётся, не бьётся, не бьётся, и оно вновь поддаётся, и… … И рука Чудовища падает на его спину, на его спину, где множество шрамов от операций, которые Чудовище инициировало, и оно гладит его, и существо с ужасом осознаёт, что наклоняется на встречу нежному движению и вид существа так жалок, жалок, жалок– Чудовище поднимает руку и срывает шлем с головы существа, и его лицо уродливо, и его глаза вновь жжёт жидкий азот и существо настолько ничтожно слабо, потому что раньше оно никогда не выдавало такую химическую реакцию на действия инопланетян, и вместо этого внутри ЧЕЛОВЕКА бурлил гнев, гнев, гнев– Чудовище проводит слишком похожими на человеческие пальцами по его шее, по его шее с именем, по имени, которое определяет его как собственность, потому что ничем из того, чем является существо, оно не владеет– Когти Чудовища впиваются в имя, выгравированное на его шее, и существо стреляет в его спину. Чудовище издаёт последний крик и их цикл насилия завершается. Зелёная кровь заливает уродливое лицо существа и оно падает на колени. Оно не смывает кровь с шеи две недели, в надежде запомнить призрачные прикосновения Урака. Их крики — музыка, повторяющаяся снова и снова, но ни один хит не может занимать первое место в чартах вечно. Новая композиция существа займёт его место. Существо возвращается на базу повстанцев и придумывает гитарную композицию, которую позже называет «Silence & Action».***
«Чудовище повержено», — он пишет в блокноте, и люди на базе ему улыбаются, и он не знает, почему они так добры к нему. К существу, которое убило Лидера их организации. К существу, которое впадает в истерики и пускает Лаву с шеи каждый раз, когда кто-то зовёт его по «имени». К существу, которое несёт только смерть и несчастья, чьё бремя слишком тяжело, и в совокупности всех факторов того, почему он бесполезен, ЛЮДИ на базе должны признать, что он всего лишь очередной балласт, балласт, балласт, который пользуется окружающими ЛЮДЬМИ для собственного выживания, которого он не заслуживает, не заслуживает, не заслуживает– Ему говорят смыть кровь и грязь с тела, и он срывается, он ковыряет раны на шее, пуская Лаву, потому что он убийца, и он убил Чудовище, которое его купило, которое им владело, и он посмел его тронуть и осквернить, ведь он такой бесполезный, осквернённый и грязный, грязный, грязный. ЛЮДИ вокруг кричат, и в его шею, в его осквернённую, кровавую, кровавую, кровавую шею, прямо между буквами I и L вонзают шприц. Он вновь вспоминает хирургический стол, свой вскрытый живот, торчащие внутренности и облегчение, облегчение, облегчение, когда Иван подходит к его вновь осквернённому телу и обнимает, обнимает, не отпускает и это было так приятно. Азот жжёт ему глаза, а эхо криков раздаётся в голове. Он хочет забыть, забыть, забыть всё и просто наслаждаться этими объятиями, но он не заслуживает, не заслуживает, он убил ЕГО. Он убил их всех, всех, ВСЕХ.УБИЙЦА. ЭГОИСТ. «Я люблю тебя». «Я так горжусь тобой». «Спасибо, что стал жертвой моих поверхностных эмоций».
***
Лава жжёт шею, когда его ногти царапают и ковыряют струпья. Лоскуты кожи лежат подле его ног, а крошки металла застревает под ногтями. Лава течёт, бурлит, горит, но это пустяки, потому что ТИЛЛ больше не собственность. ТИЛЛ — свободное существо, которое может умереть в любой момент и будет знать, что его тело никто не отдаст на растерзание хирургам, которые сохранят его жизнь, которой он теперь владеет. ТИЛЛ, ТИЛЛ, ТИЛЛ. Один слог, четыре буквы, одно слово. Одно слово, обозначающее ранее раба, а теперь свободное существо. Свобода. Он будет стрелять невпопад в Нелюдей, махать руками до боли в мышцах и делать со своим телом всё, что вздумается. Он мог бы убить себя прямо сейчас и никто бы ему не помешал. Власть кружит ему голову и он улыбается. Жутко, криво, искренне. В соседней комнате смеются дети, которых спасли повстанцы. Его так радует перспектива того, что они могут смеяться так громко, как захотят; того, что они могут петь и танцевать и это будет только их желание; того, что они могут бегать, прыгать и играть без страха того, что в следующий момент их заберут и будут делать с ними всё, что придёт в голову Нелюдям. Он подавляет рвущуюся наружу зависть, потому что теперь его ранее недосягаемая мечта стала явью, и ему больше не нужно рвать цепи зубами и грызть осколки в надежде потерять голос. Теперь он Тилл, а не ТИЛЛ.***
Он беззвучно смеётся в лицо своей глупости. Свобода? Власть? Тилл? Существо забыло, что новое место не изменит его предназначения. Оно не сотрёт все его ошибки и убийства на пути становления повстанцем. Существо смотрит в свой блокнот, и азот капает на листы, намочив их. Цветы сада Анакт. Река и механические рыбы. Сцена. МИЗИ, СУА и ИВАН.— Эй, Ти-ил? — неожиданно к нему обратилась Мизи. Она сложила руки за спиной и ярко ему улыбнулась, а Суа стояла у неё за спиной, хмуро сведя брови к переносице.
— Э-э?! П-привет, М-миз-з-з… — к счастью, Иван прервал его неловкое приветствие, не дав ещё больше опозориться перед своей Музой.
— Мизи, Суа. Что-то случилось? — Иван им улыбнулся, но внутри был разочарован тем, что их спокойное времяпрепровождение с Тиллом прервали.
— Иван! — Мизи бросилась к нему на шею, кажется, только заметив его присутствие. — Мы хотели, чтобы Тилл научил нас рисовать! — и, о, как Тилл мог отказать этой прекрасной улыбке и светящимся счастьем глазам?
Тилл сидел возле своих сбившихся в кучу друзей и мягко улыбался, смотря на их спящие лица. Он положил в свой альбом рисунок… Себя (либо Иван был ужасным художником, либо Тилл ужасным учителем), и портреты Мизи и Суа. На следующий день он нарисовал их вчетвером, сидящих возле реки. Четыре рисунка для четырёх человек.
Он скучает по этим дням.
Тилл может выйти из рабства, но то, что он был***
«ALIEN STAGE MUSEUM OPEN!» — спустя ещё пять лет Тилл сжимает в руках объявлении об открытии музея. Музея, посвящённого месту, победа в котором стало главной целью Чудовища. Месту, умереть на котором, чтобы не дать Чудовищу его столь ожидаемую победу было его целью до того, как он узнал, что его Любовь, его Муза, его Мессия туда прошла. Месту, которое забрало всех его друзей и его самого. Он ставит себе цель: разрушить это место. С его губ срывается судорожный вздох, когда он видит детей за стеклом витрины музея. Его ледяные пальцы сжимают объявление сильнее. И сильнее. И сильнее. До тех пор, пока он не разрывает бумагу в клочья. Он вновь смотрит в зеркало и видит силуэты своих павших друзей. Они смотрят на него. Они кивают ему. Эти дети — их вина, и он искупит её перед ними. Если их лица были напоминанием о его эгоизме, и если он заслужил наказание за то, что отнял их шанс на счастливую, свободную жизнь, то он его примет. Эти дети — его наказание. Это — его Карма.***
— Тилл? — он поднимает взгляд со своего места под деревом. Клематис смотрит на него своими проницательными глазами. Вокруг Тилла собрались дети. Все. Пять пар глаз уставились на него, а Луна переводит взгляд на его блокнот. Он думал что дети будут более взволнованы озером к которому они пришли, но, видимо, где-то просчитался. Что ж. Он вопросительно смотрит на них, одновременно пытаясь понять цель их визита. — Научи нас рисовать! — Тилл им улыбается. Пять листов бумаги и пять простых карандашей. Пять радостных пар глаз и десять счастливых рук, разбирающих художественные принадлежности. Долл рисует Аллена, а тот — его. Луна не спускает глаз с Виды, а та, в свою очередь, с ближайшего к ней объекта — камня. Тилл видит, как Клематис рисует его и улыбается, мягко потрепав по голове. Клематис краснеет и опускает взгляд в пол, а Тилл только добродушно усмехается. Он вновь окидывает взглядом поляну и детей, и переводит взгляд на собственный рисунок, нанося последние штрихи. Вечер и метеоритный дождь. Долл и Аллен спят в обнимку, а на них с завистью смотрит Луна, пока Вида лежит рядом с Клематисом и указывает рукой на созвездия.В созвездии сияют три звезды: розовая, фиолетовая и синяя. Их свет окутывает поляну, будто они находятся на сцене в свете софитов.
Тилл улыбается, сидя по-турецки, а вокруг него кружат три силуэта.
Он бы хотел, чтобы этот момент никогда не заканчивался.
