Забытие

      Быть охотником в бесконечно замкнутой игре владельца поместья Олетус ничем не лучше, чем выжившим – эту очевидную истину Джозеф уясняет ещё в тот момент, когда сжатый в руке клинок впервые вздрагивает при ударе по последней жертве. Сострадание? Свистящий вздох сквозь плотно стиснутые зубы, а затем вскрик юноши, что выглядит слишком похоже на Клода – разве что глаза не столь же прекрасны, отталкивают своей краснотой – только охотник уже не желает победы вопреки всему, лишь рассматривает лежащего перед собой с показным равнодушием. Двое уже улетели на ракетных стульях обратно в стены поместья, ловкий заключённый убежал в открытые ворота, а вот гробовщику не везёт, не хватает гибкости и скорости, чтобы избежать своей судьбы: во взгляде болезненное отчаяние и, в то же время, смирение, отчего Джозеф поджимает губы, когда берёт того на шары. Отвратительно. Кресло так близко, лишь пара отточенных движений и победа у него в кармане, он продолжит поддерживать свой образ ледяного, надменного фотографа, превращающего любой матч в затяжной измор выживших – но быстрыми шагами удаляется прочь от лёгкого способа закончить эту игру. Нет, это не жалость, здесь что-то другое, более личное. Давным-давно забытое человеческое.       Гробовщик, кажется, что-то понимает, потому что вырывается слишком уж вяло, отчего фотограф даже не сдерживает едва различимой усмешки, шагая себе спокойно по набившей оскомину карте Красной Церкви. Поворот, ещё один, через открытые ворота в сторону развалин – очертания уже открытого люка вырисовываются практически сразу. У парня ещё есть время, так что Джозеф спускает его с шаров и отворачивается, глядя в сторону полуразрушенного здания. – Но... почему?.. — за спиной раздаётся тихий, дрожащим голосом произнесённый вопрос, заставляющий француза раздражённо цокнуть языком. Вот же дурень. – Вон с глаз моих, Крейсс. Не испытывай терпение удава.       Повторять дважды не нужно – шорох и звуковой сигнал знаменуют окончание матча, в котором результатом становится ничья и высшие баллы у охотника в паре с могильщиком. Так происходит в первый раз, затем во второй, третий, пятый, двадцатый... Каждый матч с альбиносом заканчивается уходом того, даже если его настигают – даже после отстранения от матчей на месяц ничего не меняется. Разумеется, за подобный жест доброй (ли) воли его никто по голове не гладит, однако, едва ли вслушиваясь в шипящие упрёки от Йидры после очередной ничьей, Джозеф невольно ловит на себе очень внимательный, пристальный взгляд, надёжно сокрытый под маской: для остальных Джек крайне увлечён диалогом с Бёрком, даже голова к нему повёрнута, вот только ощущение некоего давления на себе спутать ни с чем нельзя. Уголок рта невольно дёргается, он смотрит на Потрошителя лишь пару секунд – молчаливая просьба, фактически мольба, которую никто больше из собратьев-охотников не способен различить. Они, знаете ли, не такие внимательные, как выжившие – эти уже давно догадываются, что фотограф-таки способен на чувства или хотя бы подобие оных. И, как ни иронично, испытывает их к тому, кого матушка в любом случае назвала бы худшим вариантом из всех возможных.       Джозеф никогда не внимал советам своих родителей, надо признать.       Десять минут – ровно столько времени нужно, чтобы под разными предлогами оказаться в своей комнате, нервными движениями стягивая с себя камзол и распуская волосы. Дезольнье знает, что Джек придёт – всегда приходит, всегда закрывает двери изнутри, всегда приносит его любимое вино и всегда, чёрт возьми, помогает забыть обо всём на свете, оставаясь до рассвета; они достаточно давно хранят эту тайну, чтобы изучить друг друга вдоль и поперёк, поэтому скрип половицы позади и щелчок замочной скважины не пугает ни капли – никто в этом поместье добровольно не сунется в его обитель, кроме Потрошителя. — Снова его отпустил, Джозеф? Антонио задаёт мне неудобные вопросы, — лёгкая смешинка в чужой интонации заставляет невольно облизнуть губы. Фотограф оборачивается лишь на звук выскакивающей из горлышка бутылки пробки и щурится на охотника перед собой, чуть задирая голову. Чёртова каланча. Они все такие высокие, что хочется попросить у Итаквы клинки и тоже начать на них ходить – хоть какая-то иллюзия равенства. Джек, правда, не оценит: в памяти всплывает одна из долгих ночей и сладкий, тягучий шёпот на ухо о том, как он, Джозеф, прекрасен в своей компактности. Изверг, знает, как давить. — Не мои проблемы, что он буквально нарушает правила своей увлечённостью этим выжившим. Я, в отличие от него, ещё не совсем умом тронулся, — коротко пожимая плечами, Дезольнье берёт в руки бокал, осторожно поигрывая напитком, дабы тот обволок стенки, а затем делает небольшой глоток. Назад пути нет – он желает этого всем своим нутром, усаживаясь в кресло и закидывая ногу на ногу. Потрошитель на его слова снова смеётся, негромко, даже немного интимно – исключительно для своего собеседника, компаньона и любовника. Удивительное дело. — Они ведь милашки, признай. Особенно тот мелкий мальчишка, который вечно на рожон лезет и пытается всех спасти. Характер засранца с личиком котёнка, удивительное сочетание, — Джек пьёт быстрее, практически залпом осушая фужер и наполняя его снова. Порой Джозефу начинает казаться, что он просто пытается забыться и представляет на месте фотографа другого, того, о ком говорит – строгие правила поместья запрещают любые контакты с выжившими иначе, чем в матчах. Они и видели-то их не в кукольных формах лишь краем глаза пару раз, когда те дружной стайкой проходили мимо. Видеть у них глаза вместо привычных пуговиц было весьма... пугающе. — На тебя, кстати, тоже уже весьма давно засматривается одна серая мышка... — Мне нет до этого дела, Джек.       Звучит довольно резко. Джозеф повторяет за своим собутыльником и делает большой глоток, ставя перед ним бокал – наливающую руку не меняют, после чего смотрит в потолок немигающим взглядом глубоких синих глаз. Знает ведь, что любые слова Потрошителя нужно делить на два, а то и на три, но всё равно каждый раз реагирует остро на любые моменты, касающиеся их взаимоотношений с другими – они друг другу ничем не обязаны, они даже не пара, у них нет ничего, кроме разговоров, выпивки и секса. Каждый раз фотограф проговаривает себе это в мыслях, напоминает в сотый раз. Каждый раз всё внутри беснуется и не желает признавать правду. Каждый раз... — Не было бы дела – не заставлял бы бедолагу Антонио ревновать зря, — снова этот смешливый тон. Джозеф смотрит на Джека исподлобья, принимая новый бокал из чужих рук, а после поднимает бровь, глядя прямо в глаза – вот так, без увиливаний, безо всяких ужимок. Кажется, сегодня они не выпьют даже одной бутылки. — Разве я похож на того, кто может увлекаться выжившими? — шёпот прямо на ухо Потрошителя. И когда он успевает оказаться так близко? Вроде бы не опьянел даже, но пальцы осторожно стягивают маску, обнажая чужое лицо, чертовски красивое, с ехидной усмешкой, растянувшейся на губах. — Могильщик просто похож на Клода. Пускай наш виртуоз будет спокоен – хотя бы в матчах со мной мальчишка будет страдать меньше, ему и так достаётся. — А я уж подумал, что ты влюбился, дорогуша. — Не в этой жизни.       Пустой бокал с глухим стуком опускается на ковёр рядом с уже не нужной её владельцу маской, когда губы двоих охотников, наконец, соприкасаются в желанном обоими поцелуе – медленном, глубоком, воистину французском. Джек прекрасно знает о его, Джозефе, настоящей любви к долгим прелюдиям, потому позволяет, не настаивает, лишь усаживает к себе на колени и тянет ближе, чтобы всем телом ощущать тяжесть – невероятная, нечеловеческая красота в его руках заводит хлеще любого вина и фотограф ощущает всю силу чужого вожделения физически. Рука его опускается и плавно поглаживает образовавшуюся выпуклость под тканью брюк: не первый, не последний раз – уже всё изучено, всё привычно, всё правильно, но каждый раз страстно желаемо, как в первый, потому волнительно до дрожи во всём теле. И шёпот одобрения куда-то в шею, как только поцелуй перетекает туда, заставляет Дезольнье резко выдохнуть, обхватывая чужой член пальцами и проводя ими вдоль него в ритм собственному дыханию.       Первый глухой стон с чужих уст звучит, как дар дьявольский, замаскированный под божий – всё, что Джека касается, не может причисляться к небесному, ему ли не знать. В глазах фотографа загораются яркие искры, не отражаясь в червоточинах напротив, и теперь понятно становится одно: сегодня играют не так, как привычно; сегодня вести будет тот, кто до сей поры лишь ведомым был, под харизмой и силой Потрошителя прогибаясь. Он не против, ему становится интересно посмотреть, что же придумает эта ходячая грация, выбирающаяся из плена вечного уныния лишь в такие моменты – позволяет раздеть себя ловкими движениями, оставаясь лишь в рубашке расстёгнутой. Джозеф не любит полностью обнажённые тела, хоть какое-то наличие ткани для него особенно важно – Джек не против, Джеку интересно и он снова позволяет себя в поцелуй медлительный втянуть, глаз не закрывая при этом и взглядываясь в чужие, душу в них словно выискивая. Увы, у Потрошителя её давно нет, а Дезольнье навеки запечатал свою в фотографии, но так даже лучше; нет желания задаваться такими же, как у виолончелиста, неудобными вопросами касаемо принадлежности уже этого падшего ангела.       Впрочем, ответ и так лежит на поверхности, никем не озвучиваемый вслух.       Движения обманчиво ласковой руки ускоряются слишком внезапно, срывая с губ Джека резкий вздох – приятно, Джозефу идёт контроль, берущий измором. Снова замедляется, перехватывает истекающий предэякулянтом член у основания, не позволяя окончить это мучение раньше времени – он бы взмолился, вот только молитв не знает и бога в этом месте явно нет, потому лишь смотрит сквозь пелену волнами наказывающего удовольствия на то, как свободная рука фотографа скользит за собственную спину, а сам он с силой закусывает губу, чуть щурясь – Потрошителя распирает от желания сделать всё самому, он даже ладонь тянет, но останавливается, натыкаясь на властный, внимательный взгляд. — Нет. Жди. — Как скажете, милорд, — смешок со стороны Джека встречается сведёнными к переносице бровями и слегка запылавшими скулами Джозефа, пока его рука за спиной плавно двигается внутри своего хозяина. Вид, надо признать, чертовски соблазнительный, отчего он и сам губу прикусывает в томительном ожидании дальнейших действий. Изверг. — Тебе не идёт... лесть.       Хриплый полушёпот прерывается коротким стоном прямо на ухо, отчего спина Потрошителя покрывается мурашками. Так сладко стонать умеет только он, этот Люцифер во плоти, даже запах его с ума сводит и в голове щёлкает осознание, что недаром этим вечно молодым охотником увлечено столько выживших – столь горячая натура за напускной холодностью и притягательная оболочка, которой здесь нет равных. На языке снова всплывает оттенок чужого вкуса после одной из последних их ночей и глаза невольно заказываются. Сил терпеть практически не остаётся, жар от тела фотографа распространяется по собственному, не давая даже вздох спокойно сделать. — Джозеф, чёрт возьми!.. — Попроси меня.       Тон, не терпящий возражений. Неужели именно это скрывалось за прогибающейся под ним поясницей, сбитым дыханием и мольбами быть чуть медленнее? Джек сейчас – несчастная натянутая струна на скрипке Антонио, готовая издавать какие угодно звуки в руках своего властителя, только бы к нему прикоснулись, только бы дали желаемое; потому к уху склоняется чужому, кончиком носа касаясь белоснежного завитка волос за ним, и шепчет сладкое «пожалуйста», окончательно принимая правила этой игры.       Ты победил, Джозеф. После череды ничьих и поражений ты побеждаешь того, кто терпеть не может проигрывать – и наградой за это становится долгожданная теснота, обхватывающая полностью уже изнемогающий от отсутствия каких-либо ласк член.       Джек хочет заставить себя зажмуриться, чтобы запечатлеть этот вид в своей памяти, но не может, вместо этого с трудом фокусируясь на чужом лице: на закрытых глазах, распахнутых губах, покрытых крохотными ранками от укусов, на алеющих щеках и кончиках ушей, на спутанныах волосах, прядями прилипших ко лбу – восхитителен в этом мгновении взаимного наслаждения, пускай даже он не может взять фотографа под контроль. Тот ведёт сам, плавно усаживается сверху, прижимаясь обнажённой грудью и слегка усмехаясь. Дьявол. Сам Дьявол с лицом невинного агнца. Потрошитель позволяет себе запутаться пальцами в его волосах и встречается с одобряющим взглядом – не сдерживается, оттягивает слегка за пряди, срывая с губ тихий стон, но тотчас же сам издаёт такой же, потому что его обхватывают ещё сильнее, с какой-то садистской мстительностью, царапая плечи. — Сволочь... — Не ври, что тебе это не нравится, Джек.       Нравится. Да, чёрт возьми, очень нравится – хочется кричать об этом, когда Джозеф двигаться начинает так медленно, плавно, словно специально выбирая самую издевательскую позу для их плотских утех. Хочется повалить его на кровать, заставить извиваться под собой, молить о пощаде, после умоляя не останавливаться, хочется... много чего, если честно, хочется. И играть по чужим правилам тоже хочется, ведь именно этим они занимаются в данном месте: участвуют в играх, которым нет конца, соблюдают условия и получают награды, главная из которых – право на повторную жизнь, брать самое лучшее, даже если сейчас условно берут самого тебя. Джек полностью доволен и позволяет контролировать, потому что удовольствие можно получать разными способами.       Вот только Джозеф, справедливости ради, лишь кажется уверенным в том, что делает: его буквально распирает изнутри, он невольно ускоряется раньше, чем планировалось изначально, выбирая темп, привычный Потрошителю – задыхается, ртом хватая воздух, которого так мало становится, будто от жара их тел кислород просто выгорает в помещении, сменяясь чем-то вязким, застревающим в лёгких. Контроль? Не смешите, контролировать себя, когда ты буквально седлаешь того, кто вызывает внутри тебя такой разрушительный смерч из эмоций и позволяет забыть обо всех переживаниях, страхах, боли – лишь иллюзия, напускное, когда действительность весьма быстро напоминает о себе попытками хвататься за чужие плечи и оставлять на них глубокие царапины. Силы, которых после матча и без того было не слишком много, оставляют ещё до того, как сам Дезольнье кончает на живот Джека от постоянного трения и попадания по нужной точке в удачной позе. — Не могу... больше...       Повторять дважды не нужно – на сегодня его доминирование заканчивается. Потрошитель лишь коротко усмехается, шепча дразнящее «попроси» и, едва в ответ раздаётся протестующий стон, подхватывает на руки, роняя на кровать, чтобы нависнуть сверху. Так привычнее, так глубже, слаще и ещё более горячо – Джозеф, если честно, чувствует себя весьма скверным охотником в сравнении с ним, потому что каждый раз попадается в эту ловушку из глаз напротив. Рука с лезвиями мягко проходится по торсу фотографа, оставляя слегка кровоточащие царапины, но ему всё равно, потому что в этот момент всё ещё крепко возбуждённый член проникает в него безо всякого сопротивления и нежностей – резко, яростно, как обычно охотник и атакует в своих играх. Выживших это пугает, его же так сильно возбуждает, что перед глазами мельтешат размытые чёрные пятна, а с губ срываются один за другим глухие стоны. Только Джеку дозволено их слышать, только он может различать в них собственное имя, произнесённое надрывным шёпотом при каждом новом толчке. Он не церемонится, он не пытается обращаться с ним, как с фарфоровой куклой – Джозеф уже разбит сотни раз, собран заново и более не позволит себе быть слабым, потому подаётся навстречу, хватая ртом жадно остатки кислорода и не отрываясь от чужих глаз.       Сильнее. Быстрее. Так, чтобы забыть уже навсегда.       Так, чтобы кончить снова с именем Потрошителя на губах, а после уснуть в его объятиях, зная, что до рассвета он останется рядом. Джек никогда не желает ему доброго утра в постели, никогда не проявляет нежностей на людях, но всегда неизменно остаётся зрителем каждого его матча, так что на том месте, где раньше была его душа, становится спокойней.

***

      Следующий матч Джозефа Дезольнье заканчивается блистательной победой. Мысли о Клоде и его облике в лице Эндрю Крейсса, наконец, оставляют его в покое и позволяют вспомнить, что это всего лишь игра.