Серафина и семь шагов до весны

Декабрь 1997 года. Укрытие у тётушки Мюриэль.

На улице бушевал ледяной ветер, порывами колотя по ставням и завывая в трубе камина. В доме было душно: тепло и тревога не отпускали ни на секунду. Фина стояла у окна в гостиной, в руках – чашка с остывшим чаем. Она не могла пить. Она просто ждала. Где-то наверху, за деревянными ступенями, за закрытой дверью, Анджелина рожала. Фред вышагивал туда-сюда, как будто собирался износить дощатый пол. Джордж молча сидел на диване, кулаки сжаты, в глазах – напряжённая тень. — Всё будет хорошо, — тихо сказала Фина, хотя и сама дрожала. — Как ты можешь быть такой спокойной? — огрызнулся Фред. — Она... она там одна. Мы не знаем, что... — Она не одна. С ней тётушка Мюриэль и ведьма-повитуха. Они знают, что делают. — Фина подошла ближе, положила ладонь на плечо Фреда. — Анджелина сильная. Она справится. Наверху послышался очередной вскрик – короткий, сдавленный. Фред вздрогнул, как от удара. — Я не могу... я не могу сидеть и просто ждать! — Он шагнул к лестнице, но Джордж схватил его за рукав. — Фред. Она попросила, ты же знаешь. Ей нужен покой. Её нельзя сейчас тревожить. — Это моя жена! — И твой ребёнок, — спокойно напомнила Фина. — А потому – потерпи ещё немного. Тишина длилась бесконечно. Стук часов, потрескивание огня. Один за другим – удары сердца в груди. И вдруг – крик. Пронзительный, новый. Не женский. Младенческий. Фред замер. Фина в тот же миг приложила руку к груди, не веря, что наконец... всё. Дверь наверху скрипнула. Мюриэль появилась на лестнице, величественная, строгая, но с мягкой улыбкой. — Всё в порядке, — громко произнесла она. — Девочка. Здоровая. Прекрасная. Анджелина отдыхает. Фред бросился наверх, перепрыгивая через ступени. Фина и Джордж поспешили следом. Анджелина лежала на кровати, измождённая, но улыбающаяся. На груди – крошечный комочек, закутанный в мягкое одеяло, с тёмной шевелюрой и крошечным носиком. — Мерлин... — выдохнул Фред, опускаясь рядом с женой. — Она... она... — Наша. — прошептала Анджелина. — Познакомься с нашей дочерью. Аврора Уизли. Фред наклонился и поцеловал её в лоб, слёзы текли по щекам. Затем перевёл взгляд на ребёнка. Фина подошла ближе, сердце стучало так, как никогда прежде. — Хочешь подержать её? — спросила Анджелина. — Я?.. — Фина замерла. — Но... — Ты – крестная. — сказала Анджелина, улыбаясь сквозь слёзы. — Ты должна быть первой, кто возьмёт её на руки после нас. Фина осторожно, почти благоговейно, взяла девочку на руки. Она была крошечной, но невероятно живой – дышала, морщилась, хлюпала носиком. Её тепло пронизывало до самого сердца. — Привет, — прошептала Фина, глядя на крошечное личико. — Я твоя тётя Серафина. И я... буду рядом, всегда. Я обещаю. Джордж стоял в дверях и смотрел. Его сердце сжималось – от того, как прекрасна она была в этот момент. Вся. Целиком. Неожиданно для себя, Джордж понял, что хочет когда нибудь увидеть Фину в роли матери. В роли матери их детей. А снег за окном продолжал падать. И в эту ночь, несмотря на страх, тревогу и войну — родилась жизнь.

***

Февраль 1998 года.

Комната на чердаке скрипела от каждого порыва ветра, вонзавшегося в деревянные стены. За окном – белесый снег, зябко оседавший на ветках, трещинах и стеклянных краях. Тётушка Мюриэль, к счастью, не докучала уже третий день – кто-то сказал ей, что Фина «работает над мощным охранным заклинанием», и та решила не вмешиваться. Никто не хотел снова выслушивать споры о том, как в её молодости на свадьбы приглашали исключительно чистокровных. Джордж сидел на полу, прислонившись спиной к кровати, обутый, с книгой на коленях. Фина лежала поперёк матраса, растрёпанная, в его старом свитере и с подушкой под животом. В волосах у неё застряла крошка от крекера. Она смотрела в потолок и считала трещины. — Тридцать девятая. — протянула она. — Ты пересчитываешь их снова? — хмыкнул Джордж, не поднимая взгляда. — А что ещё делать? Хочешь, я пересчитаю твои веснушки? Он ухмыльнулся. — Только если за каждый пересчёт поцелуй. — Ммм... опасная игра, Уизли. С моим упрямством ты проснёшься весь покрытый губами. — Я не против. Она тихо засмеялась. Было странно, как смех в этих стенах мог звучать почти... вызывающе. Как будто нарушал общую тишину укрытия, полную опасного ожидания. — Повернись. — сказал он после короткой паузы. — Что? — Повернись. У тебя на спине замок перекосился, и ты с утра кашляешь. Я хочу сделать тебе растирание. — Это из-за сквозняка, Джордж. Всё нормально. — Фина. — мягко, но твёрдо. Она вздохнула, перекатилась на живот. Через минуту ощутила, как его руки легли ей на лопатки, аккуратно массируя – тёплые, сильные, заботливые. Ни намёка на флирт. Только искренняя нежность. — Ты стал такой... — она не знала, как закончить. — ...тихий. — Я больше думаю. — просто ответил он. — Меньше шума, больше смысла. — Неужели Джордж Уизли стал философом? — Ага. Как скажешь ещё что-то язвительное – получишь холодные ноги ко мне под одеяло. — Джордж! — А что? Я всё равно ночью просыпаюсь от твоего шмыганья. Думаешь, я не слышу? Она не ответила. Потому что знал. Потому что действительно ночами, особенно в полнолуние, она плакала. Ей было страшно. Нимфадора вот-вот должна родить, её дядя, тётя и мама прячутся, молясь, чтобы за ними не пришли охотники. Гарри, Рон и Гермиона все ещё в бегах. — Эй. — он наклонился, его подбородок коснулся её плеча. — Всё будет хорошо. Мы выберемся. Мы будем жить. Обещаю. — Не обещай. — прошептала она. — Просто... просто будь рядом. — Я рядом. — отозвался он. — И не собираюсь уходить. Никогда. Они лежали рядом под одеялом. Иногда он читал ей вслух, иногда просто гладил ей волосы. Она писала короткие письма – «призрачные», без адреса, без имени. Письма, которые никто никогда не прочтёт. Но Джордж не спрашивал. Он просто приносил ей новые перья, когда они заканчивались.

***

— Ты что делаешь? — прошептала она, когда однажды утром проснулась от движения. Он склонился над ней и что-то колдовал над подоконником. — Чары потепления. На улице -23. А у тебя опять руки как лёд. — Джордж... — Тихо. Лежи. Я приготовил кашу. С мёдом и лавандовый чай. Сама же говорила, что это тебя успокаивает. — Ты безнадёжен. — усмехнулась она. — Нет. Я влюблён. — честно сказал он. И она замолчала. Не сказала ничего в ответ, но притянула его за шею и прижалась лбом к его щеке. Она боялась признаний. Боялась, что за ними последует потеря. И всё же – каждый раз, когда он подходил ближе, не убегала. В один из вечеров Фина нашла его в старом чулане, где он тайком мастерил новые шутливые предметы – как будто война ещё не стерла их прежнюю жизнь. — Ты правда всё ещё этим занимаешься? — Иногда. — он пожал плечами. — Помогает вспомнить, кто я такой. Она села рядом, наблюдая, как он вырезает миниатюрного гремлина, который подмигивал и пукал блёстками. — Ты знаешь, что я люблю тебя? — вдруг спросила она. — Знаю. — спокойно ответил он, не отрываясь от работы. — Но слышать это всё равно прекрасно. Их отношения стали тихой опорой в укрытии. Между тревожными новостями, тревогой, исчезновениями знакомых – они держались. Вместе. Почти не касаясь темы «потом». Потому что потом всё могло исчезнуть.

***

В укрытии у тётушки Мюриэль всё словно зависло в странной тишине. Вокруг – старинные обои, пледы с вытертым рисунком, посуда, покрытая лёгкой паутиной времени. Часы в гостиной тикали неровно, будто подражая человеческому сердцу, сбившемуся с ритма. Шёл март. Где-то за стенами дома деревья уже просыпались, капала талая вода, солнце пробивалось сквозь оконные щели. Но здесь весна казалась неуместной. Здесь она не наступала. Здесь царила другая весна – тревожная, глухая, напряжённая. Фина сидела у окна, закутавшись в мягкий, но старый плед. На коленях – письма, которые она не решалась перечитать. Одно из них – последнее от Шарлотты. От руки, быстро, неровно. Там было всего два слова: «Держись, родная». — Снова читаешь? — Джордж подошёл тихо, будто боялся нарушить хрупкость момента. Фина кивнула, не оборачиваясь. — Думаю, мне пора. — прошептала она. — Надо проверить, как они. Он медленно присел рядом. — Фина, это опасно. Даже если ты идёшь одна... сейчас не время геройствовать. — А если они в опасности? — тихо. — Если уже... поздно? Он посмотрел в её лицо. В глазах – почти шторм. — Я не смогу тебя остановить, да? — Нет. — сказала она.

***

Было слишком тихо. Слишком. Когда Фина появилась у калитки, воздух стоял неподвижно. Ни птицы. Ни кошки. Ни даже ветра, чтобы шелохнуть ветки жасмина у окна. Она остановилась. Что-то было не так. Никакое шестое чувство не может объяснить тот холод, что прошёлся по позвоночнику. Как будто всё вокруг стало фальшивым. Как будто её окликнут – и она проснётся. — Андромеда? — голос дрогнул. Она шагнула к двери. Она была... приоткрыта. Не бывает так. Андромеда никогда бы не оставила дверь распахнутой. Особенно в марте. Особенно теперь. Особенно когда за каждым углом – смерть в чёрном плаще. Фина вытащила палочку. Всё внутри напряглось, словно инстинкт знал – в этом доме уже нет жизни. — Тётя? — голос стал чуть громче. — Мам? — ещё громче. Тишина. Она эхом отразилась от стен. Она шагнула внутрь. Хлопнула дверь – сквозняк? Или что-то прошептало её имя? — Дядя? Каждый шаг отзывался в голове гулким эхом. Половицы скрипели – слишком громко, слишком одиноко. Кухня. Чашка, наполовину наполненная. Сухая тряпка на столе. Газета – свежая. Открыта на прогнозе погоды. Они были здесь. Недавно. Только что. И всё же – в доме не было ни звука. Ни движения. Только – тревога, затопившая грудную клетку. — Мам, если это шутка... — прошептала она, но голос дрожал. Затем – звук. Щелчок. Скрип. Фина резко обернулась. Никого. Она снова пошла. Комната за комнатой. Заглядывала в каждую – всё было слишком... чисто. Слишком аккуратно. Слишком... застыло. — Андромеда...? И тогда она дошла до последней двери. Тяжёлая. Запертая. Только не до конца – замок приоткрыт. Дрожащие пальцы легли на ручку. И тут настоящее молчание. Будто воздух в комнате уплотнился. Фина медленно повернула ручку. Дверь со скрипом пошла внутрь. Полшага. Глаза расширяются. И – резкий вдох. — Нет... Она не закричала – только выдохнула, но этот звук был тише, страшнее. Как будто мир вывернулся наизнанку. Фина отшатнулась, врезалась в косяк, ладони сами закрыли рот. Губы дрожат. Слёзы подступают моментально – как будто внутри лопнула плотина. — Мерлин... — вырвалось едва слышно. — Мерлин, нет... Она медленно осела на пол прямо в коридоре. Судорожно вдыхала воздух, но он не помогал. Её затрясло. Она снова посмотрела в темноту комнаты, но не вошла. — Только не это. Пожалуйста, только не это... — прошептала, сжавшись, как ребёнок. Она обняла себя руками, затряслась сильнее. Мир стал пустым. И ужасно, мучительно одиноким. Грохот. Трещина воздуха – трансгрессия. — Фина?! — голос Джорджа влетел в дом раньше него самого. Он вбежал с уже обнажённой палочкой, глаза метались. — Серафина! Он нашёл её – на полу, прижавшую колени к груди, с бессмысленным взглядом, полным ужаса. Губы дрожали. Ресницы слиплись от слёз. — Мерлин... — он упал рядом на колени. — Фина, что произошло? Она медленно подняла на него глаза. Слишком широко раскрытые. Слишком ослеплённые. — Они... — выдох. — Они... — Кто? — Джордж сжал её за плечи. — Кто? — Пожалуйста... — прошептала она. — Не иди туда. Но он уже встал. Он вошёл в ту самую комнату. А через несколько секунд – из неё вышел. Бледный. Без единого слова. Он сел на пол рядом, молча обнял её. Фина прильнула к нему, уткнувшись в плечо, и разрыдалась сильнее.

***

Комната, в которой больше не будет жизни. Свет в неё не падал – шторы были плотно затянуты, будто кто-то нарочно хотел скрыть происходящее от солнца. Воздух застоялся, тяжелел от запаха пыли, гари и тонких, металлических нот крови. На полу, недалеко от камина, лежала Андромеда Тонкс. Пальцы всё ещё сжимали палочку, как будто она сражалась до конца – с отчаянной, упрямой храбростью. Волосы рассыпались по полу, губы приоткрыты, будто хотела что-то сказать. Глаза – не до конца закрыты. Они смотрели в пустоту. На ковре под ней – тёмное пятно. Слишком тёмное, чтобы быть тенью. Комната не дышала. Словно и она умерла вместе с хозяйкой. Над ней – деревянные балки, старые, обугленные временем. И на них – две фигуры. Шарлотта Лавузье и Тед Тонкс. Повешенные. Ноги безвольно вытянуты, носки почти касаются пола. Верёвки – грубые, жёсткие, не зачарованные. Как будто кто-то хотел, чтобы они умерли по-магловски. Хладнокровно. Без дуэлей и магии. На шее у Шарлотты – след от ожога. На её пальце повис кулон. Они были мертвы. И в комнате, где прежде кипела жизнь, где варился кофе, где читались газеты и звучали разговоры, осталась только тишина. Ужасающая, вязкая тишина. Мир рухнул. Но никто не успел этого заметить.