Белые нити

Пахло деревом, пылью и чем-то пряным — возможно, остатками вчерашнего глинтвейна или засушенной апельсиновой цедры. В пабе было полутемно: жалюзи пропускали мягкие полосы дневного света, ложившиеся на пол, как тени от решётки. Бар ещё не работал, но дверь скрипнула под её рукой. — Здесь кто-нибудь есть? Ответа не последовало. Союн шагнула внутрь и сразу заметила движение: не резкое, не пугающее — скорее, текучее, как дым. Чимин. Он был в центре зала — босиком, в простой чёрной майке и лёгких брюках. Его глаза были закрыты, а тело двигалось в ритме без музыки, будто звук жил внутри него. Руки — будто волны, дыхание — ровное, но полное напряжения. В каждом шаге — намерение. В каждом развороте — скрытая боль. Свет падал на его лицо под углом, вырисовывая скулы, изгиб шеи, тонкие ключицы. Он не выглядел красивым в этот момент. Он был настоящим. Как оголённый нерв. Союн замерла. Ей не хотелось мешать, нарушать этот ритуал, в который она будто случайно заглянула. Чимин остановился сам. Плавно выдохнул. Его плечи слегка дрожали — от напряжения или эмоций, понять было трудно. — Думал, Тэхён вернулся, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты — тише ветра. — Я не хотела мешать, — тихо ответила она. Он повернулся. Улыбка была мягкой, но в уголках глаз — что-то другое. Усталость, а может быть печаль. — Не мешаешь. Я просто... Иногда надо двигаться, чтобы не распасться. Союн медленно подошла ближе, оглядывая зал. Все столы были покрыты тканью, на барной стойке лежали скрученные салфетки, недоубранные бутылки. Свет казался нереальным — будто всё происходило в петле между днями, где не действуют обычные правила. — Ты часто танцуешь? — спросила она. Он сел на край сцены, провёл рукой по волосам. — Это то, что остаётся, когда всё остальное перестаёт работать. Не молитва. Не исповедь. Но ближе всего к правде. — Он взглянул на неё, и его голос стал тише, — Ты когда-нибудь чувствовала, что твоё тело помнит то, что ты забыла? Союн кивнула почти незаметно. — Мне снится, будто я распадаюсь. Словно я не цельная. А ты? Он усмехнулся, но не с насмешкой. — Я никогда не был цельным. Просто научился это прятать. В движении я не исчезаю. Я вспоминаю себя. Свет лёг на его шею, и Союн впервые заметила тонкий, чуть покрасневший след — будто ожог, будто лента, перетянувшая горло. — Это… — она запнулась, не зная, можно ли спрашивать. — След от обещания, которое я не смог сдержать, — тихо ответил он. — Я пообещал быть рядом, но не пришёл. А она всё равно ждала. — Кто? — почти прошептала она. Чимин не ответил. Взгляд его стал пустым на долю секунды, как будто он видел не её, а кого-то другого, далёкого. Потом, словно переключившись, он спросил: — Ты ведь с Юнги говорила? О снах? Союн кивнула. Его тон не был обвиняющим. Скорее — знающим. — Он один из немногих, кто умеет слушать боль. Не отстраняться. Не лечить. Просто быть рядом. — Он усмехнулся криво, — Мы оба падали. Но если он — тишина после бури, то я — эхо, которое не знает, куда деться. — Вы близки? — Мы не нуждаемся в словах, — он встал, подошёл ближе к стойке, — но да. Он держал меня, когда я был пуст. Пауза. — А ты? Ты боишься стать близкой к тем, кто сломан? Союн опустила взгляд. — Я не знаю. Но, кажется, мы все немного трещим по швам. Чимин посмотрел на неё иначе. Не как на девочку, которая только вошла в их мир, а как на равную. На ту, кто держится — несмотря на всё. Он протянул руку, не касаясь — просто словно предлагал: — Если когда-нибудь не сможешь дышать — двигайся. Даже если никто не видит. Особенно если никто не видит. Дверь скрипнула снова — на этот раз громче, как будто сообщала о вторжении в интимность момента. — Я же говорил, закрыто до пяти, — лениво бросил Чонгук, входя первым. Он нёс в руках коробку с винилом, а за ним шагал Тэхён — в длинном коричневом пальто, с растрёпанными волосами, очками, сползшими на самый кончик носа. — А ты всё равно дал мне ключ, — хмыкнул Тэхён. Он снял очки, прищурился, замечая Союн и Чимина. — Оу. Простите, что прервали. У вас тут, похоже, почти спектакль? Чимин только мягко улыбнулся и отступил назад, к барной стойке. Союн отступила вместе с ним — и тут почувствовала, как изменилась энергетика комнаты. В воздухе стало гуще, плотнее. Не натянутее — нет. Но теперь в нём были оттенки. Слои. Что-то в том, как Чонгук смотрел на Тэхёна — не просто взгляд, а почти прикосновение. Как его рука скользнула по чужой спине, словно машинально, но точно. Что-то в том, как Тэхён отвечал лёгким касанием пальцев, не замечая, что Союн наблюдает. Она отвела взгляд — и тут же вернула. Чонгук говорил, смеялись, перебрасывались словами, а всё в их междустрочии кричало: близость. Тэхён соскользнул на высокий табурет и вытянул ноги, глядя на неё: — Ты не знала? Союн моргнула. — О чём? — Что мы с этим щенком вместе, — с усмешкой кивнул на Чонгука. — Эй, — тот встал за стойку, начал разбирать коробку, но бросил ей взгляд поверх крышки. — Он просто не умеет держать язык за зубами. Хотя, по сути, мы… — он слегка пожал плечами. — Мы просто есть. Без вывесок. Без объяснений. Тэхён наклонился, ткнул его в бок. — Это называется "встречаемся", Чонгук. Не пугай девочку. Союн смущённо опустила глаза, но Чимин коснулся её локтя, легко, как перо. — Здесь никто не скрывает себя. Просто… не все сразу показывают. У каждого — свои маски. Он посмотрел на Тэхёна. — А ты зачем сюда приполз? — Ты же просил музыку. И… — он осмотрелся, прищурившись. — Мне кажется, этот день просил чая с корицей. Чонгук кивнул, уже доставая чашки. Он двигался чётко, с грацией и силой, которую обычно прячут в теле. Но рядом с Тэхёном он как будто терял долю напряжения. Стеклянная крепость — но с трещинками, через которые сочился свет. — Ты смотришь, как будто никогда не видела настоящего, — заметил Тэхён, глядя на Союн. Она слегка покраснела. — Простите. Просто… я не ожидала. — Что двое таких, как мы, могут быть вместе? — без обиды спросил он. — Или что в этом мире вообще возможно что-то настоящее? Он встал, подошёл к Чонгуку и без тени стеснения прижался к его спине, обнял на миг. Чонгук хмыкнул, но не отвернулся. — Неожиданное — самое настоящее, — прошептал он, глядя в чашку, как в колодец. Тишина. Только гудение холодильника, лёгкий плеск воды в чайнике, да слабый свет от окна. Союн поняла, что здесь — не показ, не поза. Они не демонстрируют отношения — они просто живут ими. Даже в молчании. Чимин смотрел на них с мягкой завистью. Или тоской? Он пил чай, не отрывая взгляда от того, как Тэхён проводит пальцем по запястью Чонгука, как тот, не глядя, отвечает движением плеча. И вдруг он сказал: — А ведь раньше никто из нас не верил, что что-то такое возможно. Союн обернулась к нему. — А теперь веришь? Он не ответил сразу. — Иногда. Когда смотрю на них. — улыбнулся. — А иногда — когда танцую. Тэхён хлопнул Чимина по плечу и сказал, будто в полушутку: — Пошли. Поможешь мне с плейлистом. Без тебя тут опять всё сведётся к джазу и чёрно-белым страданиям. — А я думал, в этом весь шарм, — отозвался Чимин с лёгкой усмешкой. Но пошёл. Чашки остались пустыми, разговор — завис в воздухе. Союн осталась за столиком, а напротив — Чонгук. Он всё ещё перебирал пластинки в коробке, но теперь — медленнее. Будто думал. — У тебя взгляд, как у человека, который знает слишком много, — вдруг сказал он. Союн вздрогнула, но не от страха. От точности. — А у тебя — как у человека, который знает, но молчит, — ответила она. Он поднял глаза. В них было много всего: небо перед грозой, сон, в котором бежишь, но не можешь кричать, и усталость. — Потому что знание — это не всегда свет. Иногда оно просто вес. Он отложил пластинку. И добавил: — И не всем стоит знать, что ты несёшь. Даже себе. Союн чуть наклонилась вперёд. — А ты что несёшь, Чонгук? Он усмехнулся — не грубо, не весело. Как будто впервые услышал, что его кто-то видит. — Я слишком рано понял, как легко терять. И слишком поздно научился держать то, что важно. Пауза. — Тэхён меня собрал. Не как пазл. Как обломки, которые сам себе не признаёшь. — Он смотрел на свои руки, на побелевшие костяшки. — Я не идеален. Бываю резким, отталкивающим. Мне нужно время, чтобы понять, что я чувствую. Но он... он терпеливо ждёт. Даже когда я молчу. Особенно — когда молчу. Союн слушала. И вдруг поняла: за всем блеском, за всеми насмешками и дерзкими улыбками — в Чонгуке жил ребёнок, которого когда-то не услышали. И который с тех пор учился выживать — громкостью, отстранённостью, телом. — Мне не всегда легко быть среди них, — продолжил он. — Но они мои. Он посмотрел ей в глаза. — А ты? Почему ты с нами? Вопрос ударил неожиданно. Союн сжала пальцы в замок, не сразу ответила. — Потому что рядом с вами мне впервые не страшно быть собой. Даже если я ещё не знаю, каково это. Чонгук кивнул. Медленно. Почти почтительно. — Тогда оставайся. Не потому что мы знаем ответы. А потому что вместе — легче их искать. И снова тишина. Но на этот раз — не пугающая, а честная. Возвращались Чимин с Тэхёном тихо. Чимин что-то мягко говорил — больше жестами, чем словами, и в этой немой переписке было что-то их личное, почти хрупкое. Тэхён шёл рядом, чуть пригнувшись, как будто нес за плечами что-то невидимое, но весомое. Он шёл красиво — из тех людей, которые умеют быть частью пространства, не ломая его ритм. Когда подошли к столику, он окинул взглядом Союн и Чонгука. Взгляд был внимательный, но ненавязчивый, как у хозяина, который заботится — и проверяет, всё ли на своих местах. — Вы тут душевничали без нас, — сказал он, но голос был мягкий, без тени ревности. Он опустился на край скамьи, легко, как вода на камень. Рядом — Чимин. — Не мешали, — отозвался Чонгук. Но взгляд скользнул к Тэхёну — короткий, напряжённый, будто проверял: всё ли хорошо. Тот кивнул почти незаметно. Союн перевела взгляд на Тэхёна. Он не смотрел на неё прямо — скорее, мимо. Как будто чувствовал, что она наблюдает, и давал ей это время. — Это место всегда такое... — начала она, — будто всё замедляется. — Оно не замедляется, — сказал Тэхён. — Оно дышит. Просто не так, как мы привыкли. — Он провёл пальцем по деревянной поверхности стола, будто ощупывая ритм. — Знаешь, когда я только открыл этот паб, я хотел, чтобы он звучал как старый винил: чуть потрескивал, был не идеален, но честен. Союн слегка улыбнулась: — И звучит? — Иногда. Когда никто не притворяется. На это Чимин усмехнулся, налил себе воды и бросил: — Тогда тут тишина почти всегда. — Потому что ты слишком стараешься быть идеальным, — сказал Тэхён, но не с упрёком. Почти с нежностью. Он посмотрел на Чимина, и тот, чуть покраснев, отвёл взгляд. Союн снова почувствовала, как между ними проскользнула та самая тишина — не пустая, а полная. Как музыка без слов, которую не сыграть в открытую. Чонгук, откинувшись на спинку, скрестил руки. — Ладно, философы. Когда уже вечеринка? Тэхён бросил в него салфетку, метко. — Когда перестанешь хмуриться. И на этом — впервые за весь день — они все рассмеялись. Ненадолго, тихо, но искренне. Как будто на секунду с плеч слетело что-то тяжёлое.

***

Союн проснулась от солнечного света, пробивавшегося сквозь тонкие занавески. Телефон завибрировал на тумбочке. Она потянулась, зевнула, и, едва включив экран, увидела сообщение от Чонгука. "Джин зовёт на ферму. Сказал, можешь взять какую-нибудь подружку. Будет весело!" В его словах чувствовалась лёгкая насмешка, будто он знал, что ей будет непросто отказаться. Союн уселась на кровати, быстро отпечатала ответ.

"Я подумаю. А кто там будет, кроме вас?"

"Джин, мы с Тэхёном, Чимин, ну и ты, если решишься. Возьми с собой кого-нибудь, не стесняйся." Союн усмехнулась. Она набрала номер подруги. — Хочешь на ферму? — спросила, не утруждая себя приветствием. — А это эвфемизм или реальная коза будет? — зевнула в трубке Даниэла. — Настоящая. У знакомого есть ферма с контактными зоопарком. Устраивают мини-пикник. Там будут друзья Джина, я тебя и с ними познакомлю. — Я в деле. Буду через двадцать минут. Надеюсь твои друзья будут не против клубники и пары бутылок просекко Дорога до фермы была спокойной. Летний ветер раздувал волосы, в машине звучал старый плейлист, где перемешивались джаз и ретро-кей-поп. Даниэла болтала, крутила волосы на пальце, то и дело перескакивая с темы на тему — от разговоров о снах до своей новой идеи открыть арт-кафе для ведьм. — Они немного странные, — сказала она, выглядывая в окно. — Но с ними легко. Как будто они что-то знают. Ты не замечала? Союн кивнула. За последние дни ей и самой стало легче дышать. Словно раньше вокруг был плотный туман, а теперь начали появляться просветы.

***

Ферма раскинулась у подножия холма, словно уютный уголок вне времени. Здесь не было бетонных дорог, не слышался шум города — только шелест листвы, щебет птиц и лёгкий аромат лаванды, которую Джин высаживал вдоль тропинок. Дом стоял в центре участка — двухэтажный, с побелёнными стенами и светло-серой черепичной крышей, под которой гнездились ласточки. Деревянная веранда опоясывала переднюю часть, на перилах висели пучки сушёных трав: мята, шалфей, зверобой. Рядом с домом располагался огород — аккуратно поделённый на грядки с табличками: «морковь», «петрушка», «баклажаны». Между рядами — цветы: календулы, маки, бархатцы, отгоняющие вредителей и радующие глаз. В саду стояли несколько яблонь, уже налившихся тяжёлой листвой, а под ними — низкие лавки и деревянные столы, накрытые скатертями в клетку. Чуть поодаль, за деревянным забором, лениво щипали траву две козы — белая с чёрными ушами и серая с кривоватым рогом. Их звали Моцарт и Эмбер, как позже объяснил Джин с гордой ухмылкой. Под навесом рядышком — загон с кроликами, белыми и рыжими, пушистыми, как сахарная вата. Некоторые дремали, другие подпрыгивали по сене, а самые любопытные тянулись к людям, почуяв угощение. Чонгук и Тэхён уже были там. Чонгук размахивал граблями, по виду скорее из спортивного интереса, чем по необходимости. Тэхён сидел на ступеньках, в шляпе и с кувшином лимонада, и выглядел, как иллюстрация к летнему роману. Возле курятника стоял сам Джин — в соломенной шляпе, фартуке с вышивкой в виде моркови, и с ведром, полным кабачков. — Приехали! И не с пустыми руками, я надеюсь! — воскликнул он, размахивая ведром. — Добро пожаловать в царство капусты, кур и просветления! Он подошёл ближе, широкими шагами по утоптанной земле. Обнял Союн одной рукой, обнял Чонгука второй, а Даниэлу оценивающе оглядел и добавил: — Тебя я не знаю. Но куры уже в восторге. У них отличная чуйка на хороших людей. — Я Даниэла. И я принесла клубнику. Надеюсь, они не против конкуренции. — Если будут, мы устроим дегустацию, — подмигнул Джин. Даниэла захихикала и понеслась знакомиться с жителями фермы. Тэхён тем временем уже поменял локацию и теперь лежал в шезлонге, у дома, с закрытыми глазами и уже стаканом лимонада в руке. Он выглядел так, будто родился на веранде и с тех пор не двигался дальше. — Ты когда-нибудь работал руками? — спросила его Союн, проходя мимо. — Я держал в руках кисть, — открыл он один глаз, — и однажды — твою чашку. — Не считается. — Тогда я готовлюсь к подвигу. Завтра. Или послезавтра. Все смеялись, и смех легко вписывался в окружающую идиллию. Здесь, среди теплоты дерева, запахов земли и далёких голосов животных, казалось, можно было дышать полной грудью. Солнце поднималось всё выше, обогревая залитую светом ферму, и день складывался удивительно лёгким. Даниэла с удовольствием помогала Джину управляться с животными. В руках у неё было маленькое ведро с нарезанными яблоками, и она, смеясь, уговаривала коз не спорить за еду. Те бодались лбами, глупо мямлили и при этом пытались заглянуть ей в карманы. — Ты глянь на них! Это что — козья мафия? — смеялась она. — Они тебя уже приняли. Поздравляю, ты прошла инициацию. Теперь тебе положен значок с морковкой и постоянная доза сена, — ответил Джин с самым серьёзным видом. Рядом с яблонями Тэхён и Чонгук устроили мини-соревнование — кто больше раз попадёт яблоком в ведро, стоя спиной и перекидывая через плечо. — Если я попаду сейчас — ты моешь посуду после обеда, — сказал Тэхён, взвешивая красное яблоко в руке. — А если я попаду — ты неделю не ревнуешь к моему фартуку, — фыркнул Чонгук, подмигивая. Союн наблюдала за ними с качелей, подвешенных на старом дереве чуть поодаль. Цепи скрипели, когда она слегка раскачивалась вперёд-назад, держась за деревянную перекладину. Ветер шевелил волосы, солнце мягко согревало плечи, а смех друзей растекался вокруг, как мёд — густо и тепло. Она достала телефон, машинально заглянув в чат. Чимин «Буду позже. Приехала поставка в цветочный. Не начинайте без меня» Союн улыбнулась, не ответив сразу. Было что-то милое в том, как он пытался сохранять контроль даже над самыми простыми вещами. — Чимин позже будет, — сказала она вслух, ни к кому конкретно. — Как всегда. Часы его не держат, только цветы, — буркнул Джин, вытаскивая из курятника яйцо. — Он как весна. Приходит не тогда, когда надо — а когда может, — добавил Тэхён, швыряя очередное яблоко. Оно полетело мимо ведра, но попало Чонгуку в спину. — Ай! Весна твоя больно бьёт, — фыркнул тот, подбирая новое. День продолжался в шуме, в бликах света, в запахе травы и яблок.

***

Дверь хлопнула мягко, и в помещении воцарилась лёгкая тишина — как бывает, когда кто-то, кого все ждали, наконец, появляется. Чимин вошёл в дом, неслышно, как всегда. Он был в сером фартуке, запахнутом на талии, на рукавах — пыльца, пальцы в разводах земли и чего-то бледно-жёлтого, будто он торопился закончить работу и вытер руки о ближайший подоконник. На его щеках ещё держался румянец после быстрой ходьбы, а волосы были чуть растрёпаны ветром. Он поднял взгляд — и застыл. В середине комнаты, среди смеха, яблок и козьей какофонии, стояла она. Даниэла. Она обернулась, и в этот момент мир у Чимина оборвался на вдохе. Её лицо. Глаза. Освещение ударило под тем же углом, что и тогда — в совсем другой жизни. На мгновение даже её поза показалась до боли знакомой. Сердце пропустило удар. Зрачки Чимина расширились, дыхание стало рваным. Всё тело напряглось, будто в него ударила волна холода. Он отшатнулся. Ни слова. Ни вздоха. Резко, будто спасаясь от пожара, он развернулся и вылетел за дверь. Так быстро, что за ним ещё долго тянулся аромат мокрой лаванды и зимнего жасмина. — Чимин? — выдохнула Даниэла, окаменев. — Что это сейчас было? — переспросила Союн, вставая. Чонгук нахмурился. Тэхён опустил яблоко, не попавшее в цель. Даже Джин, стоявший с миской для яиц, замер. — Я пойду, — глухо сказал Джин, отставляя миску и выходя вслед за Чимином. Он нашёл того у забора. Чимин стоял, вцепившись в деревянные доски, словно ему нужно было держаться за что-то, чтобы не упасть. Лицо его было белым, как пепел. — Эй, — мягко сказал Джин, — что случилось? Чимин не сразу ответил. Он будто боролся с тем, чтобы выговорить хоть слово. Наконец, еле слышно, он прошептал: — Джин… это она? — Кто? — Психея.