tell me what you want, say it like an oath

Сириус Блэк — худшее, что когда-либо случалось с Ремусом Люпином. В частности, Сириус Блэк на шестом курсе — худшее, что когда-либо случалось с Ремусом Люпином. С его широкими плечами, новыми кожаными сапогами, длинными волосами, которые теперь достают до ключиц — этих чёртовых ключиц — и той самой сириусовской ухмылкой, которая теперь доходит до его глаз — изменением, которое произошло после того, как он освободился от цепей площади Гриммо — Ремус обречён. Абсолютно обречён.

***

На четвёртом курсе Ремус осознал, что его чувства к лучшему другу отличаются от той любви, которую он испытывал к другим своим друзьям. Летом между третьим и четвёртым курсами и Ремус, и Сириус повзрослели. Достаточно, чтобы заполнить свои мантии. Достаточно, чтобы, когда они сидели вместе в Хогвартс-экспрессе, их плечи соприкасались. Достаточно, чтобы, когда они сидели друг напротив друга в Большом зале, их лодыжки касались под столом, заставляя Ремуса вздрогнуть. Достаточно, чтобы, когда Ремус просыпался, тяжело дыша после кошмара, и Сириус проскальзывал к нему в постель, чтобы успокоить — как они всегда делали друг для друга, — тазовая кость Сириуса впивалась ему в бок. Достаточно, чтобы в этой маленькой кровати не было спасения от прикосновений. И вдруг Ремус не мог думать ни о чём, кроме прикосновения тазовой кости Сириуса и звука его дыхания всего в нескольких дюймах от него. И вдруг Ремус не мог уснуть. И вдруг все его мысли были о Сириусе Блэке. Но он держал это под контролем. Когда сердце Ремуса пропускало удар при встрече с глазами Сириуса в гостиной Гриффиндора, и когда голова Ремуса кружилась в ответ на то, как Сириус обхватывал его запястье и тянул его в Большой зал на завтрак, Ремус подавлял тревожные чувства. Он не позволял себе зацикливаться на этом. Ни одной мысли. Потому что это не имело смысла. Не имело смысла, что взгляд на Сириуса заставлял его чувствовать себя умирающим. Как в какой-то нелепой шекспировской трагедии. Сириус был его лучшим другом. Это не имело смысла. На пятом курсе Сириус открыл для себя девушек. Это было одновременно замечательно, в некотором смысле удобно, и абсолютно, чертовски ужасно. Удобно, потому что Сириус теперь гораздо реже замечал предательский жар, поднимающийся по шее Ремуса, и учащенный пульс, пульсирующий в его венах под вниманием Сириуса. Но абсолютно, чертовски ужасно, потому что Сириус открыл для себя девушек, а Ремус открыл для себя тоску и жгучий укол ревности. Последний матч по квиддичу на пятом курсе был между Гриффиндором и Слизерином. Это также была самая долгая игра в году. Кто бы ни выиграл, тот забрал бы Кубок по квиддичу. Спустя почти четыре часа Исаак Макклеллан наконец поймал снитч, что привело к победе Гриффиндора. В экстазе Сириус обнял его, сжимая так крепко, что долго после того, как он отпустил его, Ремус всё ещё чувствовал отпечаток тепла Сириуса вокруг своей талии, на пояснице. В тот вечер в гостиной Гриффиндора была вечеринка в честь победы. (Не то чтобы Джеймсу Поттеру нужен был повод для вечеринки). В середине ночи Ремус обнаружил себя развалившимся на диване, с чашой огневиски в руке. Его взгляд, как это часто бывало, нашёл Сириуса. Как мотылёк на пламя. Сириус лениво прислонился к стене, скрестив ноги, и смеялся с бутылкой Гиннесса в руке над чем-то, что сказала черноволосая девушка перед ним. Эммелин Вэнс. Длинные чёрные волосы, румяные щёки, белое ситцевое платье-рубашка. Она красивая, — с горечью подумал Ремус. А потом Эммелин наклонилась вперёд, выхватила бутылку из рук Сириуса, провела рукой по его кудрям и подняла голову так, что их губы соприкоснулись. Ремус мгновенно сел прямо, почувствовав металлический привкус крови от того места, где прикусил внутреннюю сторону щеки, но он не смел отвести взгляд. И тут глаза Сириуса открылись, когда его губы скользнули по губам Эммелин. И его глаза были устремлены на Ремуса. И это — что бы это ни было — было опасно.  Когда Сириус отстранился, он забрал свою бутылку Гиннесса и потряс её, как бы показывая, что она пуста. Он извинился и начал уходить — не к кулеру посреди комнаты, а к выходу у портрета. Ремус наблюдал, как он прополз через выход, подождал несколько секунд, а затем последовал за ним. Он следовал за Сириусом по извилистым коридорам, вверх по лестнице, на Астрономическую башню. Ни разу Сириус не обернулся, чтобы заметить его. Когда Ремус распахнул дверь на вершину Астрономической башни, его встретил холодный порыв воздуха, который контрастировал с жаром на его щеках. Оглядевшись, он нашёл Сириуса, прислонившегося к стене башни, с зажжённой сигаретой между зубами. Ремус опустил голову и подошёл. — Эти штуки убьют тебя, ты же знаешь, — сказал он. Он вынул сигарету из губ Сириуса и вместо этого поднёс к своим. Его губы коснулись того места, где были губы Сириуса. Он увидел параллель между собой и Сириусом, и между Эммелин и Сириусом; выхватывание бутылки изо рта, притягивание, соприкосновение губ. Если бы его спросили, он бы списал свои покрасневшие щёки на ледяной ночной воздух. Сириус развернулся всем телом к Ремусу. Его губы дрогнули в усмешке. — Хм, неужели? — Да, — глупо пробормотал Ремус. Присутствие Сириуса было огромным, всеобъемлющим. Когда Сириус входил в комнату, глаза Ремуса мгновенно находили его. Он знал каждое движение Сириуса. Ночью Ремус знал каждый вдох, который Сириус делал на кровати рядом с ним, каждый шорох простыней, когда Сириус ворочался во сне. Как океан, который окружал Ремуса со всех сторон. Он так долго топтался на месте, что его конечности онемели. В конце концов, он утонет. Это — что бы это ни было — было опасно. Сириус был опасен. — Ремус? — Хм? — Куда ты делся? — Что? — Только что, — Сириус сказал, забирая сигарету и затягиваясь. Ремус уставился на его рот, даже не осознавая, что делает это, пока Сириус снова не заговорил. — Ты всегда ускользаешь. Я бы хотел, чтобы ты рассказал мне, что у тебя на уме. — Ремус быстро отвёл взгляд в сторону шотландских холмов, окружающих замок, куда угодно, только не на Сириуса. — Легилименция — сложный навык для изучения, знаешь ли, — сказал Сириус, пытаясь пошутить. — Я ни о чем не думаю, — сказал Ремус скорее холмам и ночному воздуху, чем самому Сириусу. Сириус фыркнул. — Ремус, ты самый невротичный человек, которого я когда-либо встречал. Уверен, что в твоей голове постоянно ворочается около миллиона мыслей. Ремус толкнул Сириуса в плечо. — Заткнись, — пробормотал он, с лёгкой улыбкой на губах. Ремус прокашлялся. — Почему ты сюда пришёл? — Не знаю, — ответил Сириус, — наверное, мне просто… нужно было уйти, — Сириус взглянул на Ремуса, — А ты? — Полагаю, то же самое. Сириус кивнул. Он не стал указывать, что Ремус последовал за ним сюда, и за это Ремус был благодарен. Тишина вокруг них сгустилась. Сириус был прав. В его голове вертелся около миллиона мыслей, но он не собирался озвучивать ни одной из них. Но одна вырвалась, по-видимому, из-под его контроля. — Так, ты и Эммелин? Сириус застонал. — Мы пришли сюда не для того, чтобы говорить о девушках. — Нет? — Сердце Ремуса пропустило удар при кратком признании того, что они пришли сюда вместе. Они оба отрицали это раньше, но ни один из них не был настолько глуп. — Нет, Ремус. Больше кури, меньше говори, — сказал он, протягивая сигарету, предлагая её Ремусу. Ремус взял её. Затянулся. — Если, конечно, — прошептал Сириус, словно протянутая в темноте рука, — ты не хочешь рассказать мне, о чём ты думал раньше. — Нечего рассказывать, — сказал Ремус отрывистым голосом, отмахиваясь от руки. Сириус взглянул на него. — Ты можешь мне рассказать. Ремус в отчаянии отвернулся. — Эй, нет, прости, — Сириус бросился вперёд, чтобы схватить Ремуса и притянуть его обратно. Они оба уставились на свои сцепленные руки, большой палец Сириуса поглаживал тыльную сторону ладони Ремуса, прежде чем отпустить. — Я рад, что ты здесь, — Сириус сказал, глядя на шотландские холмы, — Нам не обязательно разговаривать. На следующее утро они уже ехали домой на Хогвартс-экспрессе.  Лето тянулось медленно. Ремус не мог перестать думать о поцелуе Сириуса с Эммелин. О его глазах, смотрящих на него. О руке Сириуса, сжимающей его руку. Я рад, что ты здесь. Отсутствие писем от Сириуса было почти облегчением. Но затем, за две недели до начала семестра, Сириус прислал ему письмо, сообщая, что он покинул площадь Гриммо и теперь живёт с Поттерами. И Ремус почувствовал себя ужасно, потому что вот он беспокоился о том, чтобы встретиться со своим лучшим другом первого сентября, в то время как Сириус прошёл через сущий ад. В течение оставшегося лета Сириус присылал ему множество писем. Все начинались со слов «Мой Лунатик» и подписывались «Твой, Бродяга», и Ремус поглаживал надписи большим пальцем, но в остальном предпочитал не придавать этому большого значения, потому что в остальном всё было совершенно нормально. Они легко переходили к шуткам и никогда не упоминали вечеринки в Гриффиндоре, девушек, поцелуи или Астрономическую башню. И Ремус был уверен, что первого сентября всё вернётся на круги своя; Сириус будет продолжать вызывать у него сонливость и оцепенение, но не настолько, чтобы Ремус не смог подавить это, как он всегда делал. Он ошибался.

***

Обычно, когда Сириус прибывает на платформу девять и три четверти, его волосы коротко подстрижены, аккуратно причёсаны, одежда выглажена, рубашка аккуратно заправлена; всё под драконьей рукой Вальбурги Блэк. Но в этом году Сириус появляется с вьющимися, непослушными волосами, которые достают до плеч, большими чёрными кожаными сапогами, кожаной курткой в тон и улыбкой, способной соперничать с солнцем. Ремус ослеплён им. И всё, что Ремус пытался подавить всё лето, идёт насмарку. Все его мысли о вечеринках в Гриффиндоре, поцелуях и Астрономической башне. Когда Сириус подходит ближе, Ремус замечает, что летом у него, должно быть, выросли мышцы между лопатками, потому что его рубашка теснее обтягивает грудь. Верхние пуговицы расстёгнуты, обнажая ключицу, и, Мерлин, Ремус хочет лизнуть её. И, Мерлин, какая это ужасная мысль. Сириус обнимает Ремуса за плечо. — Привет, Лунатик! Ремус одаривает его кривой улыбкой, которая кажется странной, неправильной и натянутой, и Сириус смотрит на него с недоумением, прежде чем отпустить его и подбежать к Питеру. — Всё в порядке, Лунатик? — спрашивает Джеймс, ставя свой сундук на платформу и поправляя очки на носу. — Конечно, — отвечает Ремус, не глядя ему в глаза. В поезде Сириус садится рядом с ним, и Ремус отползает ближе к окну, чувствуя себя так, словно его обожгло там, где бедро Сириуса коснулось его. Краем глаза он видит, как Сириус прищуривается, глядя на него, но вскоре всё забывается, и он с Джеймсом спорят о командах по квиддичу. А Ремус прислоняет голову к холодному оконному стеклу и снова пытается очистить свои мысли от вечеринок в Гриффиндоре, поцелуев и Астрономической башни, а теперь ещё и от ключиц и тепла чужого тела. Когда поезд прибывает в Хогвартс, Ремус отделяется от друзей, утверждая, что ему нужно найти Лили, чтобы обсудить обязанности старосты, что не совсем является ложью. Когда он находит Лили, он спрашивает, может ли она прикрыть его на собрании старост, которое Дамблдор проводит сегодня вечером, утверждая, что у него болит голова и ему нужно лечь, что тоже не совсем является ложью. Его голова — полный бардак. Пока остальные студенты направляются в Большой зал на церемонию распределения и приветственный пир, Ремус плетётся в свою спальню. Он съедает шоколадку, которую припрятал в сундуке ранее, а затем сворачивается калачиком на своей кровати. Это смешно, — думает он. Он не может провести остаток семестра, пропуская приёмы пищи из-за открытой ключицы Сириуса. Когда его друзья входят в спальню, Ремус крепко закрывает глаза и притворяется спящим. Он слышит шаги, приближающиеся к его кровати. Он узнаёт в них шаги Сириуса. (С каких это пор он мог узнавать шаги Сириуса?) Он слышит, как Сириус что-то кладёт на его прикроватную тумбочку. Он ждет, пока не услышит глубокое дыхание Сириуса в кровати рядом с собой, означающее, что парень заснул, прежде чем он открывает глаза и находит бисквит, пару ломтиков ростбифа и печенье, аккуратно завернутые в салфетку. Утром, когда Сириус обхватывает пальцами запястье Ремуса и тащит его в Большой зал на завтрак, Ремус позволяет это ему. Потому что избегать Сириуса было невозможным планом — по многим причинам — и потому что Сириус — его лучший друг, и он принёс ему еды на ужин, потому что думал о нём и волновался за него, а Ремус тем временем пытался забыть о Сириусе, и теперь Ремус чувствует себя виноватым. Поэтому он позволяет Сириусу тащить его на завтрак, но избегает зрительного контакта. Что трудно, потому что Сириус сидит прямо напротив него, поэтому Ремус в основном просто смотрит на свою тарелку и перекладывает яйца вилкой. — Хочешь бекона, Лунатик? — спрашивает Джеймс, предлагая ему тарелку. Ремус поднимает глаза и качает головой. Его взгляд падает на Сириуса, который собирает волосы в пучок на макушке. Взгляд Ремуса скользит по ключице Сириуса и вверх по его открытой шее, и, Мерлин. Он снова опускает глаза на свои яйца. Напротив него за столом Сириус потягивается, его лодыжка касается нижней части ноги Ремуса. Ремус вскакивает из-за стола, чуть не опрокинув чашку чая. Сириус поднимает на него глаза, широко раскрытые. — Мне нужно идти, — хрипит Ремус. — А? — спрашивает Питер с набитым ртом. — Я пойду на трансфигурацию. — До начала занятий ещё тридцать минут, — говорит Джеймс, глядя на нетронутую тарелку Ремуса. — Да, ну, первый день и всё такое, — говорит Ремус. — Тогда можно мне твоё печенье? — спрашивает Питер, глядя на нетронутую тарелку Ремуса. — Да, бери, Пит. Сириус кладёт вилку и встаёт. — Я провожу тебя. — Спасибо, но я сам найду дорогу. Сириус закатывает глаза. — У меня чары. Трансфигурация по пути. — Вообще-то мне сначала нужно зайти в библиотеку. Так что, правда, всё в порядке. Увидимся позже. — Ремус резко поворачивается и выбегает из Большого зала. Он чувствует, что Сириус следует за ним, но он не замедляет шаг и не оборачивается. — Ремус, — зовёт его Сириус. Ремус продолжает идти. — Ремус, — Сириус протягивает руку, хватает Ремуса за запястье и разворачивает его. — Почему ты меня избегаешь? — Что? — заикается Ремус. Губы Сириуса сжимаются. — Прекрати это, Ремус. — Я не избегаю тебя. Чёрт возьми, мы вернулись вчера. У меня вчера вечером болела голова. Сириус закатывает глаза. — Просто скажи мне, что не так. — Просто оставь это, Сириус. — Что бы это ни было, ты можешь мне рассказать. — Нет. Нет, не могу, потому что я даже не знаю, что не так, — пальцы Ремуса беспомощно теребят его собственные кудри, — Всё, что я знаю, это то, что я хочу… — Ремус в панике захлопнул рот. Сглотнул. Сухость во рту. Учащённое сердцебиение. Потные ладони. — Что? Чего ты хочешь? — Сириус склонил голову. Серые глаза. Ключицы. Тепло чужого тела. — Ничего, — взгляд Ремуса скользнул к губам Сириуса, а затем быстро вернулся к дымчатым глазам, — это не имеет значения. — Ремус, — протянул Сириус, с досадой. Он шагнул вперёд, и Ремус отступил, врезавшись в стену позади себя. Сириус ухмылялся, глядя на него. И, чёрт возьми, Ремус снова уставился на его губы. Он быстро отвёл взгляд. Вниз на их ботинки, потому что это безопасная территория. Он наблюдает, как ботинок Сириуса касается его, когда Сириус делает ещё один шаг вперёд. Горячая кожа на шее. Они так близко. Сириус просовывает палец в петлю для ремня Ремуса и мягко дёргает. Ремус робко поднимает взгляд. Серые глаза прожигают его так интенсивно, что Ремус судорожно сглатывает, задыхаясь. — Ремус, чего ты хочешь? — Ремус так незначительно качает головой, что он даже не уверен, что вообще пошевелился. Сириус снова тянет за петлю ремня, заставляя Ремуса споткнуться. Сириус ловит его, выпрямляя. Жар на предплечье Ремуса, где кожа Сириуса касается его. Жар распространяется по его шее. По лицу. По кончикам ушей. — Ты придурок, — говорит он Сириусу. Брови Сириуса взлетают вверх. Его губы дрожат в усмешке. Эта чёртова ухмылка Сириуса Блэка. Он наклоняется вперёд. — Скажи мне, чего ты хочешь, Ремус. — Нет. — Ладно, — Сириус хватает галстук Ремуса и тянет его вниз, так что их лица оказываются в нескольких дюймах друг от друга, — тогда покажи мне, — шепчет он. Они так близко. Тёплое дыхание Сириуса на его лице. И подавить все свои мысли трудно, возможно, даже невозможно, но наклониться вперёд в это пограничное пространство, которое они занимают — которое они занимают уже долгое время — легко, возможно, даже легче всего в мире. И он делает это. И их губы соприкасаются. И Сириус издаёт удивлённый звук, как будто он не думал, что Ремус способен на это. И Ремус кусает Сириуса за губу, как будто чтобы убедиться, что это реально. Ущипни меня. И Сириус охотно отвечает, сжимая руками бока Ремуса, удерживая его. Ремус привык, что в его голове постоянно ворочается около миллиона мыслей. Но теперь есть только одна. Сириус, Сириус, Сириус. Снова и снова. Как молитва. Как клятва. Сириус отстраняется. Его губы красные, обветренные, распухшие и… ухмыляющиеся. — Ну, это было так сложно, Ремус? — Придурок, — говорит Ремус, разворачивает их и прижимает Сириуса к стене. Сириус улыбается ему. — Как долго? — А? — говорит Ремус, бесстыдно уставившись на его губы. Сириус, Сириус, Сириус. — С вечеринки Гриффиндора? С вершины Астрономической башни? — Нет. Мерлин, нет. Дольше. Четвёртый курс. — Третий курс, — говорит Сириус, указывая на себя с надменной, победоносной ухмылкой, которую Ремус хочет стереть. Зацеловать до смерти. — Господи, это не соревнование. — К счастью для теб… — Ремус наклоняется и ловит губы Сириуса. Заставляет его замолчать. Сириус быстро углубляет поцелуй. Когда они отстраняются, оба задыхаются. Ремус опускает голову, чтобы опереться на плечо Сириуса, задыхаясь. — Знаешь, — говорит Сириус хриплым голосом, и Ремус улыбается, зная, что он это сделал, — ты не можешь просто целовать меня всякий раз, когда хочешь заставить меня замолчать. Ремус отстраняется. Он заправляет прядь волос, выбившуюся из пучка Сириуса, за его ухо. Он позволяет своей руке скользнуть по фарфоровой шее Сириуса, вниз к его ключице. Сириус вздрагивает. — Посмотрим, — говорит Ремус. — Я имею в виду, не то чтобы я был против… — И Ремус наклоняется, чтобы снова его поцеловать.