я горю, не туши

      Куай Лянь любил рисовать.       Несмотря на тренеровки, медитации и миссии, он умудрялся рисовать всё равно — ночью, в минуты передышки между боями, на перевале посреди леса. Рисовал, просто потому что не умел не делать этого.       Что рисовал Куай Лянь? Сложно сказать, чаще это были пейзажи: кривое дерево, гордое озеро, недосягаемое небо. Красивые люди. Девушки из деревни, путающиеся в собственных одеждах от его взгляда, случайно встреченные союзники с загрубевшей кожей на ладонях.       Он никогда не рисовал соклановцев. Родных. Близких.       В таких негнущихся принципах всегда есть «но».       Это «но» не умеет улыбаться. Жалко, но даже отсутствие улыбки не умаляет красоты — точно так, как отсутствие зрения не унижает слепого, а отсутствие ноги не гвоздит к месту. «Но» не умеет поддерживать, хвалить и говорить то, что обязан.       Би-Хан много чего не умеет, и всё равно в глазах младшего брата он великолепен. Молчащий, когда нужно ободрить, избегающий тактильности в моменты эмоциональной слабости, отводящий глаза и не улыбающийся даже искромётным шуткам.       Красивая ледяная глыба. Наверное, с Куай Лянем что-то не так, потому что его не пугает, что у брата не бьётся жар в груди. На вопрос «А живой ли он?» Лянь никогда себе не отвечал. Всегда знал ответ.       И даже так Би-Хан оставался самым красивым. Во всех смыслах, которые только можно представить.       — Завтра вечер свободный? — интересуется буднично, даже не стараясь облачить интерес в вежливость, он всё равно не заметит.       — Час будет. А что? — брат даже не удостаивает взглядом, но это не режет льдом. У Куай Ляня свой нож.       (я тону в твоих глазах — кинь спасательный круг       ты настолько горяч — потуши, я горю)       — Хочу тебя нарисовать.       Куай Лянь признаётся так, словно это ничего не значит. Это важно для него, но для Би-Хана это ничего, кроме:       — Опять бумагу портить? У нас и так её мало, лучше бы занялся делом.       Лянь знающе улыбается, кивает словно себе. Ищет, куда ударил, где ноет. Болит за лопаткой, невидимый лёд обжигает до пульсации и немения.       Би-Хан не увидел бы, даже если мог.       — Вот и будешь заниматься делом. Мне просто нужно тебя видеть.       Последняя фраза — снятие кожи, обнажение костей.       (большинству не по душе такие монстры, как ты — ты сожрал моё сердце)       — Видеть? А сейчас ты великий слепой? Ну и бред.       Ледяной кунай поворачивается. Со скрипом, хрустом, и приходится задержать дыхание, чтобы не задохнуться.       Ответить нечего. Он мог бы злиться, обижаться, но это ничего не даст. Куай Лянь знает: вечером он придёт. Этого хватит.

***

      Би-Хан заходит в покои. Привычно деловитые шаги звучат претензией. Неверием, возможно. Куай готовит жёсткую бумагу, точит тающий в руках графит.       Не смотрит на брата, пока нет карандаша в руках. Кивает.       — Я решил отдохнуть, раз уж ты тоже будешь бездельничать.       Лянь хватает карандаш, словно любимую кусаригаму. Би-Хан принёс ледяные стрелы, и лопатка, уже поутихшая болью, снова беспокойно ноет.       Будет больно. Конечно, будет, это же лёд. Глупо ожидать, что Би-Хан перестанет быть собой.       Он смотрит. Не как брат, не как Куай Лянь, не как Скорпион. Как творец. Как художник, как ценитель, перед которым — древний артефакт, бесценное сокровище, и нужно как-то объяснить, что этот бесценок не измеряется никакими нулями.       Бесценок. Обрубок ледяного величия. Неживого, манящего, обмораживающего тянущиеся к нему руки моментально и до некроза.       Куай не трогает. Он смотрит.       (ты красив, независим, не как все       в средние века таких сжигали на костре       ты красив, независим, не. как. все.       в средние века таких сжигали на костре)       Если бы у Куай Ляня однажды спросили: почему ты не растопишь? Это же дело пары секунд, и лёд бы зашипел, испарился, избавил многих от ампутации ладоней. Он ведь может. Умеет.       Он бы в ответ нервно чиркал по бумаге, цепляя родные черты лица. Мазал взглядом по спадающей на лоб прядке волос, не замечая собственную улыбку, искал бы в глазах не жизнь и чувства, а жёсткую, механическую красоту. Чтобы до атомов её перенести на бумагу. Чуть вдавить графит на глазах, наклонить карандаш, вырисовывая великолепный нос, рвано очерчить подбородок, и подчеркнуть лёгкую щетину.       Лянь не здесь. Давно не тут, он поглощён красотой, невозможной для существования и невозможной для несуществования.       Не забыть о родинке и каждой складке на губах, отобразить каждый волосок брови.       Он не должен нарисовать Би-Хана — он обязан вдавить в бумагу его природное великолепие, которое не видно чужому глазу и вряд ли кому-то ещё всуе.       Морщинки у глаз. Подвести скулы. Ресницы. Волоски, выбивающиеся у лба. Уголок глаза, ямочку над мочкой.       Би-Хан почему-то молчит. Будь Лянь здесь, не в немом восхищении и кропотливой работе, морозная игла бы вспорола глотку. Но он нагревается изнутри от своего усилия, намерения, желания, и всё, что Би-Хан может ему метнуть, растает за метр.       Он молчит, потому что знает: сейчас можно исчезнуть, за пару секунд впитаться в деревянный пол, безостановочно, необратимо.       Когда одержимость выпускает из лап, Куай Лянь глубоко вдыхает, прикрывая глаза. На сетчатке отпечатался Би-Хан. Это нормально. Так и должно быть. Ему просто хорошо. Он сделал всё, что мог — рассказал о нём бумаге, оставил любовь кончиками пальцев, пропитал рисунок тем, что нельзя описать словами.       Би-Хан поднимается, заглядывает в бумагу. Куай Лянь улыбается. Он уязвим, но даже в том, как он хочет слышать реакцию, сквозит неуязвимость. Реакция Би-Хана не важна. Ничья не важна.       — Это уже слишком, — Би-Хан кривит губы, приподнимая глаза.       Из груди рвётся смех. Нервный, ожидающий этих слов, знающий, что Би-Хан не в силах увидеть собственную красоту.       — Я сказал что-то смешное? Зачем ты меня нарисовал так? Чтобы что? Показать мне, каким я не являюсь? Уродцем? — ледяная ярость. Би-Хан обрушивает лавину, и Куай Лянь может только принять, в очередной раз, снова, опять.       А ему не светит обморожение. Даже если бы хотел, Лянь не тот, кого можно заточить в лёд.       Би-Хан продолжает что-то говорить, тыкая пальцем, сводя брови к переносице, но Куай его не слышит. Он счастлив от того, что смог передать то, что заставляет его хотеть смотреть на брата из раза в раз. У него на лице след эйфории, которую Би-Хан принимает за издёвку.       Хватает рисунок.       Хруст бумаги.       Он рвёт его поперёк. Потом вдоль.       После ръяно уничтожает следы собственного великолепия, и Ляню, на удивление, совсем не больно.       Разорвал бумагу — да на здоровье. Куай нарисует ещё миллион таких образов.       Но уже не Би-Хана.       (утонул в твоих глазах — уже не нужен мне круг       ты так горяч — тебе плевать, что горю)       Что Куай будет рисовать дальше? Кривое дерево. Гордое озеро. Недосягаемое небо. Красивых людей. Девушек из деревни. Союзников. Ночью. Под светом луны. В тени деревьев. На берегу озера. Возле тех, кто скажет, что это — красиво. Тех, кто сохранит рисунок.       Куай Лянь держит карандаш и улыбается. Он продолжит рисовать, конечно, продолжит. Даже если бы Би-Хан выморозил его желание творить, Куай всё ещё видит красоту.       А значит, он будет её показывать. Неизменно, уверенно, бесстыдно.

детка, я приеду на коне к твоему дому — меня жди!

вместе с местными злыми, несущими

факелы.