Люди… находят способ

— Мы не скот. Мы люди, — слова прозвучали четко и повисли в тишине. Он решил. Решил еще ночью, когда не стал убивать игрока под номером сто. Потому что убить — значит стать таким же, как и они. Окончательно потерять звание «человека» и стать животным, падалью, скотом. Тем, кто готов ради денег — этих кровавых, ужасных денег! — пойти на убийство всех, кто мешает заполучить гигантский выигрыш. Зарезать игроков ночью значило стать таким же, как те, что сейчас смотрят на него и, должно быть, шутят и размышляют: почему 456-й все еще держит 222. 222. Волна ненависти — не к девушке, а к организаторам, к «Ён Илю» — стерла все эмоции, бушующие в душе Ки Хуна. Заставить ребенка, что даже головы держать не может, играть в эти бесчеловечные игры! Ки Хун сжал зубы, крепче прижимая малышку к себе. Взгляд, полный желания отомстить и убить, был прикован к затонированному окну. Он знает, что его видят. Он знает, что они видят малышку. Пусть смотрят. Пусть гадают. Может, его стояние заставит их задуматься, почему он еще не бросил малютку вниз и не забрал выигрыш. Время на часах медленно текло вниз. Три минуты пятьдесят девять секунд… Пятьдесят восемь, пятьдесят семь… «Нужно будет только продержаться… Не дать им убить меня и… ее», — подумал Ки Хун вчера ночью, аккуратно беря малышку на руки, ведь та снова заплакала. Он осторожно стал убаюкивать, приседая и тихо напевая колыбельную. Ки Хун не обращал внимания на боль: ни на физическую, ни на душевную. Весь мир сейчас сузился до маленького комочка тепла, света и чистоты, которую ему вверили охранять. Малышка почти ничего не весила и была слишком непорочна, чтобы быть здесь… В голове, как раскат грома, прозвучал вопрос ведущего. Нет, он не верил в людей. Не в тех людей. В людей, что запросто будут смотреть, как мучаются другие. Что готовы отдать миллионы, лишь бы пострелять в бедняков, у которых другого выбора-то и не осталось! Ки Хун не верил, не верит и никогда не будет верить в таких людей. Просто потому что они не люди. Но он верит… верил в Чжун Хи, что отдала ему свою малышку, зная, что он защитит крошку. Он верил в старушку, что долго пыталась защитить сначала сына, а потом и Чжун Хи с ребенком. Он верил в Сэ Бёк, 067, которая и отговорила его от того мерзкого поступка. — Как… Драматично сказано, не находите? Не скот… Сам убил уже почти тысячу людей в этих стенах, и до сих пор называет себя человеком! — волна легкого смеха пробежала по комнате. — Но я все же не понимаю! — вдруг сказала темноволосая девушка. — Почему он медлит? — Я понимаю, — вступился старик в маске тигра. — Иногда нужно время, чтобы проститься… Ки Хун выдохнул. Пора. Аккуратно снимая связанные кофты, он положил малышку в центр круга. Девочка тут же заплакала. Скрипя сердце Ки Хун не повернулся, а только скорее пошел к краю. Чтобы эти придурки могли видеть его получше. — По правилам игр, — голос все же дрогнул, — игры могут быть прекращены, если большинство участников против… Я требую голосование! Звон разбитого стакана послышался в комнате випов. Дорогой алкоголь разлился по полу. — Это что, его любимая фразочка?! — Но если ребенок не может проголосовать… — шептались в комнате випы. — Я голосую против продолжения игр! — слова эхом разлетелись по всему залу. «Лишь бы сработало», — единственное, чем были заняты мысли. Ки Хун чувствовал, как подкашиваются ноги. Но он должен стоять. Он должен выстоять. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвет грудную клетку. Минуту царила абсолютная тишина, нарушаемая только плачем ребенка. Потом в динамиках раздался голос Ведущего, но в нем впервые слышались раздражение и спешка: — Игрок 456, ваше заявление… не соответствует текущим условиям. Участник 222 не является дееспособным игроком в контексте голосования. Процедура не может быть инициирована. Продолжайте игру. Время истекает. Ки Хун усмехнулся. Горько, беззвучно. Этого стоило ожидать от таких паршивых свиней. — Ах да, — его голос, усиленный микрофонами арены и перемешанный с горечью и злобой, гулко прокатился по залу. — Значит, правила работают, только когда вам удобно? Когда вы спонтанно решаете, что новорожденный будет играть в эту игры, и делаете его игроком, это допустимо. За вчерашним ужином это тоже допустимо, потому что есть еще люди и его голос не влияет. А теперь, когда правило вам мешает, оно вдруг «не соответствует»? — он сделал шаг вперед, к краю круга, по-прежнему глядя на стекло. — Так кто же здесь скот? Кто здесь животное, плюющее на свои же законы ради зрелища? Кто заставляет младенца играть в смертельные игры, а потом отказывает ему в праве быть услышанным?! Его слова с каждым разом звучали всё громче, увереннее. В комнате випов царил хаос. Кто-то кричал: «Заткните ему рот! Пусть продолжают играть!», кто-то — «Он же прав, черт возьми!» — Я — игрок 456, Ки Хун! — продолжил он, повышая голос. — Я зарегистрированный участник! Я требую голосование! И участник 222 — ваш новый, особый участник, ваша прихоть, ваш ставленник! Она здесь по вашей воле, она играет под номером матери, она ее заместитель! Если она не игрок, значит, вы нарушили свои правила, введя ее, и я являюсь единственным игроком! Я выиграл! — дрожь в голосе пропала. Осталось только уверенность, перемешенная со злостью. Уверенность в то, что справедливость еще осталась даже в таких поганых местах, как это. — А если этот ребенок — игрок, значит, его голос имеет право быть услышанным! Но этот игрок не может голосовать. Значит, я — единственный голосующий! И мой голос — ПРОТИВ! Прекратите эту бойню! Снова наступила пауза. Длинная, тягучая. Ведущий стоял неподвижно, его пальцы судорожно сжимали микрофон. — Мы не можем это так оставить! Игра почти закончена, все, что нужно ему сделать, — это выкинуть этого блядского ребенка! — возмущалась девушка. — Вот опять ты привлекательная только с закрытым ртом! — парировал другой вип. — Игрок 456 привел достаточно аргументов, чтобы прекратить игры. Хоть я не понимаю его решения, мы должны… Сохранить наш собственный кодекс чести и следовать своим же правилам. — Я… — вип в маске тигра сжал бокал, — согласен с ним, — кивнул он на человека в маске с птицей. — Иначе что мы, скот?! Ведущий внимательно слушал все эти разборки. Когда спустя несколько минут споры стихли, в динамиках раздался голос Ин Хо — низкий, металлический, безэмоциональный. — Процедура признана… действительной, — каждое слово — через паузу. Постыдно же такое говорить! Постыдно признавать свое поражение. — Против продолжения… проголосовало большинство игроков. Игры… прекращены. Бр-р-р-р-р! Звук сирены отмены игры оглушил всех. Свет погас, потом зажегся обычным, тусклым. Ки Хун пошатнулся, отступая от края, и рухнул от облегчения. Голова гудела и раскалывалась. В ушах был шум, что вытеснял все другие звуки. Ки Хун не чувствовал ничего: ни запаха крови, ни боль, ни даже свое тело. Оно казалось слишком тяжелым, неконтролируемым, обмякшим. В глазах поплыло… Жалобный и писклявый детский плач вывел его из оцепенения. Ки Хун вскочил, заработав головокружение, но бросился к центру и подхватил малышку. Прижал в груди, шепча слова утешения. Девочка сжалась и стала совсем крошечной. Она подрагивала, все еще плача. — Ваш поступок, игрок 456, был… благородный. И человечный, — повторил голос из динамиков, но теперь в нем явственно слышалась горечь поражения, тщательно скрываемая под маской протокола. У Ки Хуна вырвался слабый, сдавленный смешок. Он повернулся, держа ребенка, и посмотрел прямо в черное стекло, туда, где сидят они — нелюди. — Как будто вам известно, что такое благородность и человечность. Ваши действия лишний раз доказали, что это не так. Вы не человек. И уж тем более не благородный человек. Вы — монстр, что живет на морском дне и которым пугают детей. — Монстры тоже нужны миру, игрок 456. Без нас ваше благородство стало бы невостребованным, — спокойно и безэмоционально, как и всегда, ответил Ведущий. — Теперь встаньте в центр: лифт спустит вас. Ки Хун, не оглядываясь, шагнул на платформу, бережно, но твердо сжимая хрупкую, плачущую, но живую малышку. Эти вновь выигранные деньги были позорным, выжженным кровью клеймом. Но малышка в его руках, казалось, заглушала эту боль. Своим чистым светом, чистыми слезами она побеждала эту тьму. «Мы не скот. Мы люди», — эхом отозвались в нем слова.