Сука

      Пахнет согревающими мазями и потом. Тазобедренный сустав отстегнулся ещё на предыдущем комплексе упражнений, поэтому Яков просто исключает его из своего тела, полностью переставая обращать внимание на противный щелчок, раздающийся каждый раз после приседания. Он слышит только своё свистящее дыхание, пульс, колотящий по вискам и голос судьи: «Девять, десять, одиннадцать». Даже крики болельщиков сливаются в единый поток шума. Он знает, что там, за ограждением, надрываются его соклубники, требуя ускориться, терпеть и, конечно, не обходится без Толиного «ебашь!», но он не слышит этого.       Пятнадцать, шестнадцать. «Нет», — перебивает его голос судьи. Яков возвращается в зал, в котором растворился, собирается обратно. Тут же начинает ныть сустав, горят мышцы.       — Ебашь! Давай, давай, блять! - орёт Толян.       — Нет! — опять говорит судья и мотает белобрысой головой.       — В смысле «нет»?! — почти кричит Яков сквозь зубы. Ещё одно приседание.       — Пятнадцать, — судья откидывает в сторону руку, засчитывая приседание. — Ты не досаживаешься, ниже!       Яков рычит сквозь зубы, садится так, что щёлкают колени, и слышит долгожданное «двадцать» от судьи, перескакивает через прыгающую по резине штангу и бежит к платформе вторым.       — Я всегда досаживаюсь, какого хера? — говорит он, когда судья даёт протокол на подпись. Для начала приходится оторвать себя от пола, проморгаться, отгоняя тошноту.       — Нет, ты три раза не досел.       Яков матерится сквозь зубы, но не спорит. Нет смысла спорить с судьёй.

***

      В туалете кто‑то блюёт, Яков слышит это через стенку в раздевалке. Он мажет колени и поясницу вонючей тайской мазью, а тазобедренный сустав — обезболивающим, совсем не надеясь, что это поможет.       — Красавчик, — Толян даёт ему пять и падает рядом на скамейку. Он выступал в предыдущем заходе, и в турнирной таблице находится на десятом месте. Впереди всего один комплекс, и шансы войти в финал невысоки, так что Толян просто получает удовольствие. — На второе место выйдешь.       Яков кивает, проглатывая раздражение.       Мог бы быть первым.       — Женя сегодня лютует, — вторя его мыслям говорит Толян.       — Он всегда лютует.       Это правда — Женя один из самых дотошных и строгих судей. Лидеры вздрагивают от ужаса, видя его на своей дорожке, потому что самая маленькая ошибка будет замечена, а значит, потеряются драгоценные секунды.       Якову он попался уже два раза. Два из трёх.       — Точно, но ты всё равно красавчик, брат. Идёшь ровнёханько, — Толя, отбив Якову ладонь, уходит, оставляя его переобуваться в тапки и менять футболку.       Кому‑то в туалете становится легче, слышится звук смывания унитаза.

***

      Яков смотрит на заход новичков омег, хотя больше на Женю. Он не судит в этом заходе, стоит с края площадки и наблюдает за всеми участниками, внимательно хмурясь — готов в любой момент указать на ошибку, не замеченную другим судьей и отобрать у кого‑то пару драгоценных балов. Яков знает, что его называют за спиной сукой и радуются каждому проигрышу на соревнованиях, на которые Женя выходит в качестве участника. Он также знает, что Женя вовсе не такая сука, какой кажется. Он болеет за своих спортсменов, подбадривает их. Это ясно каждому, кто хоть раз попадал на его дорожку. Но, господи, во время каждого его «нет», «ещё раз», «незачёт» это знание куда‑то исчезает. И «сука» — единственное, что приходит в голову.       — Финиш, — объявляет комментатор, перечисляя немногие фамилии тех, кто успел выполнить весь комплекс.       Женя, забрав бумаги у организатора, что‑то говорит выползающему с площадки омеге и идёт в организаторскую зону.       — Эй, на секунду, — говорит Яков, касаясь Жениного локтя.       Тот поправляет красную судейскую футболку и поворачивается.       — Ты специально встаёшь на мои дорожки?       Женя щурится. По нему не сразу понятно, собирается он рассмеяться или послать. Через секунду оказывается, что второе.       — Половецкий, иди отсюда.       — Ответь. Ты меня валишь. Впаял мне штраф, хотя я сделал тридцать выходов. Я считал.       — Слушай, иди поспи, поешь. Отвлекись. У тебя больше часа до следующего сета. Всё.       Яков раздражённо сжимает кулаки. Ну сука ведь, как есть сука.

***

      Канат и пятьдесят мячей в цель остаются позади. Сустав стреляет и ноет — Яков пытается опять исключить его из состава собственного организма. Всё из‑за штанги, чёртовой штанги. Яков на адреналине рванул вес, который ни разу не брал на тренировках. Но нужно бороться за каждый бал — в тяжёлой атлетике он проигрывает более крупным соперникам, каждый килограмм важен.       Десять метров ходьбы на руках — спокойно. На руках он ходит почти как на ногах, разве что не бегает.       — Нет! Нет, возвращайся, — орёт судья. Яков прыгает на ноги, встряхивает голову, чувствуя, как отливает кровь, и смотрит на судью. — Начинаем за красной линией! Быстрей, он тебя на пять метров обгоняет.       Якова рвёт. Если бы судья его не дёргал, его бы не опережали на пять метров! Он возвращается на руки и бежит, правда, почти бежит к перекладине.       Магнезия, сжать руки покрепче, настроиться сделать все тридцать подносов носков к перекладине за один раз.       — Нет! Нет! — орёт судья.       Яков хмурится и задирает ноги ещё выше, почти больно ударяясь о перекладину носками.       — Не попадаешь носком! — орёт судья.       — Блять, в смысле не попадаю?! — орёт Яков ему в ответ, не переставая долбить носками по перекладине. — Считай!       — Нет попадания носка!       — В смысле, блять?! Считай!       К ним торопится главный судья. Болельщики кричат, среди чужих имён Яков слышит своё, слышит яростный мат и призыв делать быстрее. Яков делает, но судья, сука, не считает!       — Какого хуя он не считает? — ревёт Яков главному судье.       — Попадание должно быть непосредственно носком, — судья наклоняется к своему кроссовку и показывает на кусочек резины на носочке.       — Сука, блять! — рычит Яков и чуть больше сгибает ноги, чтобы попадать самыми носочками.       — Один, два, три! — начинает считать судья.       Яков его ненавидит. Просто ненавидит.

***

      Он выходит в финал на третьем месте. Разрыв между ним и первым не большой, и если в финале он заберёт сто баллов, то выйдет победителем. От близости даже не мечты, а возможности закрыть гештальт, всё чешется. А может, это уже аллергия на мазь.       У него не возникает проблем с подтягиваниями, его баттерфляй даже поизящнее, чем у остальных соперников. Гребля — тоже ерунда. К скакалке он подходит первым, хотя с остальными их и разделяют какие-то жалкие секунды. Нельзя ошибаться ни на чём.       — Пятьдесят! Давай-давай, без отдыха! — подгоняет судья. Опять Женя. Яков бросает скакалку, чувствуя, как горят лёгкие. Но впереди ненавистная штанга — его слабое место, и нельзя терять ни единой секунды. Так что он даже не идёт до неё, а бежит, хотя от этого и мутнеет перед глазами.       Первые десять поднятий он делает без разбива, не бросая штангу. На одиннадцатом силы заканчиваются, а их нужно поэкономить, впереди ещё два круга.       — У него осталось три! — говорит судья, когда у самого Якова осталось пять. У него — это у первого места, которые нужно догнать.       Яков рычит и заканчивает без сброса.       Он нагоняет на остальных упражнениях и опять отстаёт на штанге. На третьем круге идёт уже вторым и на гребле, действительно ебашит, как и приказывает ему из‑за ограждения Толян. К скакалке подходит первым.       Каждый раз, когда он делает что‑то подобное, мозг кричит остановиться. «Что я здесь делаю, зачем я это делаю?» В определённый момент кажется, что если продолжить, сердце просто остановится. Но Яков не новичок, он знает, что это всего лишь защитный механизм и мастерски его игнорирует.       Он досчитывает в голове до пятидесяти, бросает скакалку, готовый бежать к штанге, но цепкие пальцы судьи хватают за футболку.       — Ещё один!       На автомате Яков поднимает скакалку обратно и делает ещё один двойной прыжок. Молча и сосредоточенно, хотя в голове и взрываются проклятия. Его обгоняют — когда Яков подходит к штанге, первый атлет уже делает второй рывок.       — Давай, не разбивай, — говорит судья. — Терпи!       Яков терпит. Представляет, что у него вовсе нет горящих огнём мышц, нет сердца и лёгких. Он машина, механизм, настроенный на поднятие штанги. Ни боль, ни усталость ему не знакома.       Поднять над головой, опустить, коснуться пола, вновь рывок — поднять.       — У него пять! — говорит судья, когда Яков на секунду задерживается в согнутом положении со штангой на полу.       У Якова восемь, и он с рычанием поднимает штангу вверх.       — Пять, — считает судья. — Четыре!       — И последний рывок! — слышит он голос комментатора.       Он доделывает три своих поднятия, видя боковым зрением, как финиширует первое место. На адреналине не ощущается даже разочарования.       — Побежал, быстрей! — кричит судья, и Яков покорно бежит к платформе, финишируя за секунду до третьего места. Второй. Опять второй.       Яков закрывает глаза, падает на спину и чувствует руку судьи на плече.       — Молодец, — говорит он. — Подпиши протокол.

***

      Дело не в чемпионстве и даже не в денежном призе. Хотя, конечно, быть первым и тешит самолюбие. Но это уже просто принцип: семь соревнований в категории профи, одно четвёртое место, три третьих и три вторых. Раздражает.       Спортсмены и болельщики понемногу разъезжаются. Остались немногие, кому не терпится поделиться эмоциями, судьи и организаторы.       Женя проходит мимо с планшетом в руках и Яков останавливает его.       — Отойдём?       — Мне ещё разбирать площадку, — возражает Женя.       Яков в курсе, но ему плевать. Он тянет омегу за собой в пустой коридор к незакрытому залу тяжёлой атлетики. И стоит им захлопнуть за собой дверь, Женя тут же отбрасывает планшет и виснет на шее Якова.        — Ты молодец! Я очень тобой горжусь, — улыбается он, расцеловывая мужа в щёки, нос и лоб — куда получается дотянуться.       Яков обнимает его, крепче прижимая к себе, и чувстве, как противное раздражение, зудящее где‑то в желудке, наконец отпускает. Женя пахнет дезодорантом и чуть‑чуть столовой, но даже так Якову очень вкусно.       — Второе место. Опять.       — С каких это пор быть вторым среди сильнейших это плохо? — недовольно спрашивает Женя, отстраняясь. — Ты       молодец, ты прекрасно справился.       Его ладони всё ещё лежат на шее у Якова, карие глаза смотрят тепло. Но Яков не может не сказать. — Ты жестил. Это потому что мы поссорились?       Взгляд Жени перестаёт быть ласковым, он каменеет лицом, становясь похожим на ту суку, в которую превращается на площадке.       — Ты подумал, прежде чем спросить? — Ты был слишком строг. Ты же знаешь…       Женя убирает руки с плеч, и сразу же становится холодно. Яков морщится.        — Я знаю, что умею разделять судейство и личную жизнь. Ты не досаживался и не допрыгивал. И штраф получил за то, что побежал, не доделав упражнение. Нужно было внимательнее слушать правила. И вообще мы не ссорились. До этого самого момента.       Женя не говорит, а шипит. Яков сразу понимает, что зря так сформулировал свою мысль, хотя и не знает, как по-другому. Они, действительно, не совсем поссорились. Просто у Жени вот‑вот течка и вчера вечером он пытался уговорить Якова на секс. Но Яков не сжигает адреналин перед соревнованиями, Женя это прекрасно знает. Он понял, подулся с утра и недовольно молчал в машине по дороге до арены. Но они не ссорились.       Женя собирается уходить, но Яков не пускает его, закрывает дверь и загораживает собой проход.       — Прости, я не думаю, что ты меня засуживал. Я знаю, какой ты честный, неподкупный и всё остальное. И нисколько не сомневаюсь в справедливости твоих штрафов.       Женя опять складывает руки на груди и выглядит совершенно невпечатлённо.       — Да плевать мне, что ты думаешь о моём судействе. Но вот что ты считаешь меня, как своего мужа, способным специально завалить тебя на соревнованиях, которые, я знаю, очень тебе важны — это проблема посерьёзнее.       Яков побеждённо вздыхает. Он дурак, самый настоящий.       — Жень, конечно, я так не думаю. Прости меня, я ещё на адреналине. Несу какую-то чушь. Прости и не слушай меня. Иди сюда, я соскучился.       Яков раскрывает руки для объятий, но Женя не двигается с места. Яков удивлённо смотрит на его поджатые губы, перед ним всё ещё стоит не Женя, а та сука.       — Не верю, плохо стараешься, — говорит он надменно.       На первом же слове Яков понимает, что он имеет в виду. И чувствует, как волна возбуждения бежит по телу, оседая в паху. Эту суку он хорошо знает. — И на площадке, и сейчас плохо стараешься. Может, приложи ты чуть больше усилий, и выиграл бы.       — Показать тебе, как я умею стараться?       — Да мне плевать, — фыркает Женя и закатывает глаза — просто невероятно раздражающе.       Яков чувствует, как мурашки бегут по спине, сейчас он не способен отделить раздражение от возбуждения, поэтому хватает Женю за руку и тащит к резиновым коврикам. Женя вырывается так, что не знай Яков наверняка, подумал бы, что тот всерьёз хочет, чтобы его отпустили. Но Яков знает — они в браке четыре года, так что он, конечно, знает эту сучью игру. Временами она бесит, но сейчас как никогда идеально ложится на его нервное после соревнований и проигрыша настроение. Кроме того они несколько дней не трахались, и у Якова подрагивают руки от того, как сильно хочется ткнуть эту суку лицом в жёсткий коврик.       — Пусти, у меня ещё…       — Ты достаточно наговорил, так что помолчи, — ласково советует Яков.       Он поворачивает Женю к себе спиной и толкает его коленями на коврик. Тот жёсткий, наверняка, останутся синяки, но Якова это едва ли волнует. Напротив, от этой мысли делается ещё лучше.       Женя сопит и пытается вырваться. Не всерьёз. Яков, конечно, сильнее, но и Женя не слабак — он поднимает шестьдесят килограммов с виса, а с пола и того больше. Вздумай он всерьёз вырваться, Якову пришлось бы попотеть. Но Женя только вертит задницей и шипит, чтобы он его отпустил, извивается, прекрасно понимая, как действует на Якова.       — Перестань вертеться, пока я тебя не привязал к штанге.       — Пошёл ты!       — Пойду, подожди чуть‑чуть и пойду.       Яков стягивает с Жени легинсы сразу с трусами и задирает красную судейскую футболку — такую ненавистную сегодня. Круглая задница ложится в ладони как родная, впрочем, такой она и является. Яков с удовольствием ощупывает её, мнёт одной рукой, другой держа руки Жени на пояснице.       — Ты и трахнуть меня нормально не можешь. Сидишь и тупишь, — шипит Женя и получает далеко не шутливый шлепок по ягодице.       Он ахает, а Яков повторяет шлепок ещё раз, чтобы насладиться тем, как вздрагивает покрасневшая плоть. Волшебно.       — Подними попу, милый, — как можно слаще говорит он, зная, как это бесит Женю. И тот не подводит: вертится ещё сильнее, почти скидывая с себя Якова. Но стоит тому отстраниться, чтобы спустить собственные штаны, Женя замирает, послушно приподнимая задницу.       Не такая уж и вредная сучка. Только нужен правильный подход.       — Резинки нет, но здесь душ недалеко, — небрежно говорит Яков, вставляя в мокрую задницу два пальца. Женя сладко скулит, тут же забывая про затеянную им самим игру. Яков усмехается: он знает, каким послушным становится Женя накануне течки. Тут и гадать не нужно: завтра никто из них не пойдёт на работу.       — Хватит, ну, — ноет Женя. Яков успел только вставить третий палец, а у него уже лопается терпение.       Хотя и сам Яков готов вот‑вот кончиться: член ноет похлеще мышц во время комплекса, если бы его пальцы не стискивало горячее мокрое Женино нутро, они бы дрожали. Трудно держать себя в руках, когда открывается такая картина, но Яков вовремя вспоминает, что ему вообще-то не обязательно сдерживаться. К тому же, они в зале спортивного комплекса, и хорошо бы наоборот поторопиться. Так что Яков вытаскивает пальцы, берётся влажной рукой за талию Жени, пододвигая его ближе к себе, и входит одним движением, шумно выдыхая через зубы.       Женя под ним вытягивается струной, больно хватается за бёдра пальцами и скулит. Яков сдвигает его футболку повыше, чтобы полюбоваться красивым изгибом спины, гладит бёдра, мнёт их, пока Женя не сжимается на члене, хныча.       — Что-что? Работаем на время? — говорит Яков, прежде чем начать драть Женю.       Другого слова не подобрать, ни на что больше это не похоже: Яков дерёт Женю, вколачивая его в коврик до пошлого шлёпка, впивается в бёдра до красных полос и то и дело отвешивает по заднице шлёпки. Потому что это выглядит красиво и потому что Женя каждый раз потрясающе сжимается.       — Достаточно глубоко? А что там насчёт касаний, засчитывается? — рычит Яков на покрасневшее ухо.       — Да, да… — мямлит Женя, вытягивая руки и цепляясь за ножки стоящего перед ними тренажёра.       — Да? Тебя всё устраивает? Или, подожди, на такой скорости ты, наверное, не успеваешь следить за техникой?       Яков останавливается, крепко прижимаясь бёдрами к ягодицам, и Женя тихонечко воет. Он перебирает коленями, чтобы задрать задницу повыше, рассчитывая этим уговорить Якова. Но Яков не спеша наслаждается видом, а когда начинает двигаться опять, делает это медленно. Выходит, оставляя внутри только головку, дразнит чувствительные края растянутой дырки и задвигает обратно, натягивая омегу за бёдра, ближе к себе, так близко, чтобы не было понятно, где заканчивается он и начинается Яков.       Жени не хватает надолго, он тянет руку Якова к своему члену и без остановки шепчет «пожалуйста, пожалуйста». Яков послушно обхватывает влажный пульсирующий член ладонью, но и только — сжимает его и держит, не меняя темпа.       — Хватит! — стонет Женя. — Ну, пожалуйста!..        — Куда же делась та строгая сука?       — Яня, пожалуйста! — в голосе появляются плаксивые нотки и Яков удовлетворённо стонет. Был бы он в другом настроении, обязательно бы помучил Женю ещё, заставил бы его расплакаться, разозлиться и расплакаться по второму кругу. Но собственное почти агрессивное возбуждение и обстановка не предполагают этого. Так что Яков покрепче перехватывает Женю, до синяков, и вбивается в него так, что омега не может произнести даже своего «пожалуйста». Только скулит на одной ноте и задыхается. Красиво.       Якову хватает совести не кончить внутрь, хотя для этого и приходится побороться с собственными обострёнными после соревнований инстинктами. Он изливается на прогнутую поясницу, отпускает до этого момента зажатый в руке член Жени и быстро дрочит ему, доводя до оргазма за пару секунд.       Женя валится в лужу спермы на коврике, обессиленно растекается по нему и шумно дышит.       — Скотина, ненавижу тебя… — первое, что говорит он, когда приходит в себя.       Яков с усмешкой целует его во влажный висок, приглаживает взъерошенные волосы.       — Ты сам это затеял.       — Это был утешительный приз.       Женя переворачивается и тянет к себе Якова, чтобы поцеловать. Жадно принимая его слюнявый поцелуй, Яков думает, что это даже получше причитающихся первому месту трёхсот тысяч. Так что он покрепче прижимает Женю к себе и не отпускает, пока тот окончательно не приходит в себя и не начинает шипеть на грязь, мокрую одежду и болящие колени.       — И прости. Что я дал подумать, как будто могу тебя специально завалить. Ты же знаешь, что я не обиделся, просто настроение было такое. Яков усмехается:       — Ты же понимаешь, что это видно? Когда ты сучишься из‑за недотраха. И не только мне.       — Ты же понимаешь, что тебя, как моего мужа, это не красит? — язвит в ответ Женя.       — Значит, вся ответственность на мне?       — Конечно, Яня, как всегда.       Женя натягивает на себя одежду, посылает Якову воздушный поцелуй и удаляется в душевую, оставляя его убирать беспорядок. Яков вытирает коврик с улыбкой на губах, никуда не спешит и даже ширинку не застёгивает.       Ему ещё ждать, пока Женя освободится — время есть. Как раз хватит, чтобы прибраться, переодеться, написать начальнику, что возьмёт два дня за свой счёт, выложить пост с результатом соревнований и благодарностями организаторам, спонсорам, соперникам и судьям. Особенно одному, самому строгому и справедливому.