Тартакова

Павел спит плохо, постоянно ворочается и периодически просыпается: то жарко, то холодно, то машина за окном, то слишком тихо – любое оправдание сегодняшней ситуации. Открывает глаза и упорно смотрит в потолок. Часы на прикроватной тумбочке показывают три часа ночи. Пытается отвлечься от удушающих мыслей, словно надеется, что белый цвет вернет белую полосу в его жизнь. Приходит в себя после всхлипа – показалось. Второй – совпадение, третий – Ольга все–таки плачет. Приподнимается на локтях, двигается ближе к жене. Убирает с лица уже прилипший черный завиток. Она зажмуривает глаза, пытается остановиться, но получается из рук вон плохо – слезы хлынули с новой силой. — Девочка моя, ну что ты плачешь? — шепот у самого уха, осторожно поглаживает предплечье. Такое поведение крайне редко для жены, и мужчина до сих пор не научился вести себя в таких ситуациях. — Паш, — она садится, поджимает под себя ноги — а если это я виновата?.. — Оля, Оля, — напротив нее садится и он. — в чем ты можешь быть виновата? В темной комнате тяжело что–то разглядеть, но ему удается: красные круги, впалые глаза и дрожащие губы. — Я..я могла усилить охрану! — У нас есть охрана — Мало! Ну хоть что–то, Паш.. — Иди сюда — руки раскрывает и с жадностью обнимает брюнетку. Он как никто другой понимает друга, сам был в полшаге от потери любимой жены. И сейчас, обнимая, всхлипывающую Ольгу, в очередной раз благодарит весь мир за то, что она здесь. Сжимает его плечи, дышит в шею и бесконечно плачет — она живая. — Ты ни в чем не виновата. Никто не мог предугадать, что случится. Ты оставалась с ними до последнего, выводила всех, именно тебе Костя доверил Глеба. — конечно, вины супруги в этом нет, но все, что говорил Павел было похоже на оправдание. Совершенно не свойственное ему поведение – считал виноватыми в смерти подруги всех и никого одновременно. Никто не мог этого даже предположить, но и быть внимательными и более спокойными могли все. — Я могла быть просто с ней по мягче.. *** От леденящего ветра Ольга неуютно ёрзает. Воздух леденит не тело – душу, а значит, согреться не получится. Бывать в таких местах не привыкла, и будь там кто–нибудь другой, может и не пришла бы вовсе. Деревянный крест. Цветы от оградки до оградки. Игрушечная машина скорой помощи. Детская игрушка. Свеча. Лента «мы будем помнить тебя всегда, твоя бригада Ломагина» и улыбающийся портрет белокурой Раи. Арефьева осторожно касается белого ограждения, как тело отзывается– мурашки, покалывания где–то под ребром, и в ногах, пульсация в голове и глазах, во рту пересыхает, а живот крутит в надежный узел. — Ну здравствуй, Тартакова. Рая.. Букет белых роз опускается на еще влажную могильную землю. Ольга стала спать ночами, больше не вздрагивает от ночных кошмаров и даже улыбается – как никак прошло полгода. Да и на подстанции жизнь продолжается. Точнее существует. Они улыбаются друг другу, знакомятся с новыми коллегами, смеются, но каждый раз, лишь это новое, так душевно подаренное министерством здание показывается на глазах, душу начинает бередить еще совсем не зажившая рана. И коридор бывалые скоропомощники проходят, смотря в пол, не решаясь, не позволяя себе смотреть на все еще висящий портрет на стене. Чувствуют вину, но не понимают отчего. Как будто именно сейчас в головах всплывает все моменты, когда ей не помогли, отказали, выбрали себя, а не ее. Под рамкой всегда свежие, ярко–красные гвоздики. Две. Раз в неделю их меняет Кулыгин. Его ранение и не думало заживать и затягиваться. Кровоточило каждый день и каждый час. Ночью кричит от кошмаров, иногда не спит вообще, а утром выходит на смену. И пусть семидесятники просто считают его странным, но добрым, остальные знают все наверняка. — Ты знаешь, Рай, я так боюсь, что Костя не сможет это пережить. Хотя как такое пережить? Подстанция до сих пор трясется, а что происходит в его душе и представить страшно. Сейчас ей все равно на отваливающуюся краску у скамейки, на то, что её одежда может испачкаться, на жжение глаз и гул ворон. Не отвлекает ничего. Глаза прикованы к глазам. Кажется, Ольга пытается рассеять живым светом мрак. — Знаешь, семидесятники, не все такие уж непрофессионалы. Пока что жалоб не поступало. Все думаю, пора их уже смешивать. Ну, бригады. А то, все так своими составами и ездят, так и кусаются до сих пор! Паша с Костей все никак общий язык с Хлыниным найти не могут. Вчера, представляешь.. — она рассказывает случай за случаем. Вскидывает взгляд к небу и смеется, иногда задумывается, останавливая рассказ возражением «нет, Рай, подожди, я забыла!». — Но знаешь, я так рада, что от нас наконец–то отстали! Можно хоть работать теперь спокойно. А еще, вчера, видела Глеба и Нину Михайловну! Ой, как же он подрос. Боже, как растут дети! Все думаю, надо подарить ему хоть что–нибудь, а то на крестинах нас не было..а Паша мне вчера.. — уголки губ непроизвольно поднимаются при воспоминании о муже. Ледяной ветер давно перестал ощущаться, только красиво откидывал копну кудрей назад, а порой ей и вовсе жарко. — предложил завести ребенка..опять. Мне так приятно, но как же страшно. Я же тогда, когда ты в больнице на сохранении с Глебом была, помнишь, про себя говорила. Ребенка потеряла. Выкидыш. — слез нет. Больше не страдает, зажило. Может время лечит, а может и любовь супруга, но сейчас для Ольги это лишь что–то не случившееся, но не критичное. — Да, это моя еще одна рана, что–то много их стало..ну так, как думаешь, соглашаться? Ай, не говори! Я сама знаю, все: конечно, соглашаться! Надежный, любящий муж предлагает ребенка, а я, дура, сомневаюсь! Все я знаю! Страшно только до чертиков. Хотя Рыков то не знает, что у меня выкидыш был, может..пришло время рассказать? Райка, я никогда не была такой сентиментальной! То тут с тобой, то вон с Рыковым решила по душам поговорить..старею. Ты..не волнуйся, я буду спрашивать как у Глеба дела, и за Костей по возможности пригляжу. Мы и так за ним везде ходим. Страшно оставить. По очереди! Представляешь, то я, то Паша, то Витя с Ломагиным, даже Тома Тимофеева, да и Руднев подключается. Помирились они наконец, хоть не цепляются друг к другу теперь. Ну как дети просто! Глаза вновь щиплет. Пытается собраться со словами, наконец их произнести, но ком, который непременно выйдет наружу не дает этого сделать. Опускает голову, прикрывает глаза и по щекам, как по щелчку, текут три соленые дорожки. Всхлипывает. Вдруг встает и так быстро, быстро подходит к мокрому от недавнего дождя кресту. Опирает на него руку, а голову склоняет вниз. — Прости меня, Раечка, прости. Может я была к тебе несправедлива, может ругала за зря, прости. А тебя так не хватает..знаешь..совсем не хватает. Никто не забегает в кабинет, не тараторит, не просит поставить в бригаду к Кулыгину..никто. А может и хорошо? Вторую такую я точно не выдержу. — усмехается и сама же ловит себя на мысли, что даже в такой момент думает о работе. Ольга не помнит, как Рая проводила ночи в её палате без сна, беспорядочно жалуясь то на Сан Саныча, то на Костю. И как она чуть ли не пища и крича звонила Паше, сказать, что его жена пошевелила бровью. А потом они вместе ждали это снова. Зато Арефьева точно помнит поблескивающие светлые глаза, смотрящие прямо на нее, и теплые руки, нежно прижимающие к себе заведующую, когда та первый раз пришла на подстанцию после болезни. Помнит, как нашла для Тартаковой лучшего гинеколога, как успокаивала и как заранее ненавидела Эллу – бывшую жену непутевого Костика. Теперь Ольга приходит сюда рассказывать свои сокровенные секреты и даже примерно понимает, что Рая бы ей ответила. — Райка, Райка..Тартакова, — губы дрогнули в улыбке. Сколько раз она называла её по фамилии? Миллион? Два? Сейчас это звучит по особенному тепло и уже как будто непривычно. — почему ты?.. — Оль.. Оборачивается и видит Кулыгина. Похудевший и мрачный. Он сжимает в ладони букет красных роз, шипы пронзают его кожу, и если отпустит – непременно истечет кровью. — Ну что, любимая..привет — букет оказывается рядом с Олиным. Пальцы дрожат, но нежно обводят края рамки, потом осторожно касаются фотографии. На безымянном пальце все еще поблескивает обручальное кольцо. Ольга не знает куда себя деть. Чувствует себя лишней, нарушающей эту ускользающую связь между супругами. Осторожно, тихими шагами идет спиной к калитке ограды, пока не ударяется о чью–то спину. Павел. И в его руке тоже букет белых роз. Но приблизиться к могиле близкой коллеги, напарника, не смеет. Сейчас жалеет, что так мало смен им выпадало работать вместе. Ждет, пока Костя отойдет, даст кому–то еще дотронуться до своей Раечки. Каждый раз, тут, Рыков представляет на месте друга себя, а на месте его жены свою. Каждый раз эта мысль его ужасает, он гонит её куда бы то ни было дальше. Знает, что это не их история, бесконечно за это благодарит и ужасается цинизмом. Паша удивительно всегда оказывается вовремя не то, что рядом с супругой, но и главное, сейчас – рядом с близким другом. На любую его просьбу теперь ответ только да: подмениться, напиться, посидеть с сыном. Павел укладывает ладонь на предплечье жены. Да, всего такого Ольга не любитель, но сейчас муж необходим как воздух. Именно он напоминает о жизни. Она снова сдается. Отворачивает голову поближе к супругу и закрывает глаза. Щеки не успевают высыхать от постоянных слез, туш осыпается и скатывается, а помада давно съедена от волнения. Соприкосновение живых душ становится прочнее: рука перемещается на спину, крепче прижимая к себе хрупкое тело любимой женщины. Она пытается поймать воздух, дышать спокойнее, но все подобные попытки заканчиваются срывами. — Паша, Ольга Кирилловна..а вы чего тут? Витя, Владимир Юрьевич и Тамара Васильевна. Удивительно, как тонко все собравшиеся почувствовали необходимость, острую нужду прийти сегодня, сейчас. Они поговорили взглядами, так и не решаясь нарушить тишину, помешать Косте быть с единственной женой. Каждый думает о своем и о мыслях другого одновременно. Не каркают вороны, не шумят деревья. Нет ничего. Только бесконечно скучающие люди и невозвратно ушедшее время. *** За воротами кладбища все еще не спешат расходиться. Тишину пытается прервать Витя, чувствует себя обязанным хоть немного вернуть друзей к жизни. — Даа..а я.. а..мы тебя любим, Райка — и тут же поджимает губы, чтобы не выдать отчаянный выдох, не сорваться на плач. Громкий и резкий крик вороны. Ольга вздрогнула, отчего Павел крепче прижимает жену к себе. Но испуг мимолетен. Она поднимает голову к небу и улыбается, даже смеется. Ушаков подхватывает настроение начальства, а за ним и остальные. — Раечка тоже всех нас любит — Конечно, любит Секундное реальное ощущение присутствия Раи бодрит и поселяет в сердце огонек: как будто увиделись, обнялись, обменялись улыбками и смехом. На плечо Кулыгина опускается рука Ломагина. Теплая и надежная рука отца.