***
29 июня 2025 г., 22:40
Лёгкий ветер обдувал лицо, слегка шевеля песок под ногами. Волны, как звук сердцебиения, равномерно разбивались одна за другой. Где-то совсем отдаленно слышался крик чаек. Но приближаться они не спешили, то ли морской ветер сегодня прохладнее нужного, то ли тоска внутри Арсения распространялась вокруг, создавая неприступный купол, где не выживало ничего живого. И Антон не выжил бы, но упорно стоит позади. Попов слышит его дыхание, такое же равномерное, как волны. Антон вообще спокоен, что до скрежета зубов бесит Арсения. Почему, когда внутри него всё беснуется, рушит воображаемые стены и дерётся с мифическими образами, Шастун такой спокойный?
Он, наконец устав стоять где-то позади и ждать хоть какого-то знака от Арса, подходит ближе. Его расстёгнутая и оголяющая пресс белая рубашка из ткани, что всегда выглядит мятой, развевается под порывами ветра, как и недлинные кудряшки на голове. И смотрит он задумчиво, даже загадочно, на морскую гладь. Арсению хочется от этой картины завыть и броситься в пучину. Но Антон полезет его спасать. Он знает, что утонет следом, но всё равно полезет. Потому что дурак. – Хочу в воду, – всё же озвучивает Попов, переводя взгляд в море. Там пустота - одна вода на тысячи, наверное, километров. А воде всё равно на все твои проблемы, переживания. Она своего мерного течения от этого не изменит. – Замёрзнешь, – легко отвечает Шаст, засовывая руки в карманы шорт. Что они делают у моря в апреле? Вопрос открытый. Видимо, предаются меланхолии. Арсений не помнит, когда он этой меланхолии не предавался. Она с детства - как вечный спутник. Как питомец, что старше тебя и рядом с самого твоего рождения. Иногда даже уважением к нему проникаешься - столько жить. Вспоминая о собственном возрасте, то и дело ужасаешься - только недавно же, будучи 10-летним пацаном, бегал во дворе. Что уж говорить про животного. Или про экзистенциальный кризис. Он и по размерам больше, и по возрасту. И по власти над его жизнью, судя по всему. – Арс, – робко зовёт Антон, едва касаясь пальцами плеча. А может, Арсению только кажется. В любом случае, он не поворачивается, чтобы убедиться. Просто продолжает смотреть на волны, не желая даже отвечать. – Не утопай. Ни в море, ни в себе. Пожалуйста, – парень ощутимее сжимает руку на плече. – Если бы я мог утонуть хоть в чём-то, кроме себя, мы бы тут не стояли, – с горечью отвечает Попов. – Ты же знаешь, что я скажу, – устало опускает голову Антон. Знает, конечно. Не раз слышал, не два даже. Но то лишь мнение Шастуна, Арсений не может принять это за истину. Может, рационально и согласен. Может быть, и аргументов против у него нет. Только жить по такому принципу он не в силах. – Не обязательно в 20 лет точно найти своё призвание. Это даже звучит нелепо, – всё же озвучивает Шаст. Разными словами всегда, но говорит одно и то же. Но вот Арсению уже третий десяток. И позади столько, что иногда оглядываешься и не понимаешь, когда вообще успел. А иногда понимаешь, что ничего, в общем-то, и не успел. Он смотрит себе под ноги. Волнам сантиметров двадцать не хватает до его шлепок со смешными джибитсами. Вот с мышками, держащимися за ручки - Антон подарил. Он вообще много чего Арсу подарил. Всё, что мог, наверное. Тепло, принятие, любовь, дружбу, поддержку. Он всё вместе - всё то, что хочется запомнить, забрать себе и никому не отдавать. Он Антона не заслужил совершенно, потому что сам подарить не может ничего, кроме своей бесконечной тоски. – Арс, – снова, совсем тоскливо, зовёт Антон. Пытается вырвать из потока сознания. Всё время пытается, но Арсений там совсем уж давно застрял. От его тона, от тепла руки на плече, от взглядов его вечных - восхищённых, как будто есть чем восхищаться, хочется плакать. Наверное, это море. Вдохновляет своей бесконечной влагой добавить свою. Надо бы что-то сказать, откликнуться. Но слов нет, их всегда так чертовски мало. И ни одно не выражает то, что происходит у Арсения внутри. Ни одно слово не отражает мусор и отвратительность его внутреннего мира. Если бы мог - сгрёб бы всё в уродский чёрный мусорный пакет и выбросил бы. Не в море, конечно, куда-нибудь на свалку бы отнёс и закинул на самый верх, чтобы никто не достал. За глупые, драматичные, эгоистичные мысли. За всё то, что он так бережно выстраивал всю жизнь, чтобы в двадцать лет понять, что настроил только волшебных замков из говна, да ещё и грязи развёл, что никаких моющих средств не хватит. – Я понимаю всё, Арс, – будто сдавшись, произносит Антон. Уже не ждёт ответа, диалог ведёт сам с собой, – только не злись на себя так. На меня злись, хочешь? Хочешь, я тебя ударю? – совсем глупо предлагает. – Зачем? – резонно спрашивает Попов. – Чтобы повод был. Только себя не закапывай, ты мне ещё нужен! – Чуть повышает голос, но тут же переходит на шёпот, – пусть как друг, пусть как кто угодно. Арсений зажмуривается из всех оставшихся сил. Плакать это последнее дело, конечно. Можно, только если совсем припрёт. С детства же учат терпеть: боль, обиды, несчастья. Так, наверное, пытаются дать понять, что жизнь - то ещё дерьмо. И если всё время плакать, просто не выживешь. Но у организма всё ещё есть эта функция, хоть иногда и забываешь. И почему же ещё плакать, если не по делам любовным? Когда тебе самый родной, самый нужный человек вдруг говорит, что любит. И пусть это было очевидно, но впервые озвучено вслух. А значит, требовало ответа. Зная Антона, может и не требовало. Но зная Арсения - он сам за всех с себя потребует. И он любит Антона.. любит? Эти чувства к нему всегда воспринимались как данность, всегда были чем-то особенным и не поддающимся объяснению. Любовь? Спроси Арсения, как его зовут, и он усомнится. Кто зовёт? Куда? По паспорту или в жизни? Звали при рождении? Или прямо сейчас? Откуда же ему знать, где любовь. Что-то настолько эфемерное, воображаемое, индивидуальное. Он в себе так потерялся, что даже выбор завтрака заставляет вспомнить о бессмысленности бытия. Как можно с уверенностью, с полной честностью сказать: «Я тебя люблю»? Взять на себя эту ответственность и быть уверенным, что не передумаешь? А если он сам себя обманывает? Какую именно любовь от него ждут? Антон Арсения совсем не заслуживает. Антон заслуживает определенности, безоговорочного принятия, обожания, уверенности в завтрашнем дне. Антон заслуживает взрослого, ответственного, самодостаточного человека рядом. Но точно не Арсения. У Арсения всё, что есть - скука, тоска и сомнения. Требовательность, занудство, идеализм ещё. Тот факт, что он к двадцати попробовал учёбу в двух местах, работу всевозможную: от раздачи листовок до съёмки в тикток-сериалах, занятия на любой вкус и цвет - и вот стоит у моря, уволившись с самого долгого места работы - баристой целых 4 месяца трудился, и не знает даже, что чувствует. Что чувствует к самому дорогому человеку. – Поговори со мной, Арсений, – требует Антон, хоть по его нежному тону и не скажешь. Но Арсений слишком хорошо его знает. Он поворачивает на Шастуна голову, и из левого глаза всё-таки катится слеза. Предательница, выкинуть бы ее с борта космического корабля. Но она находит единомышленников на щеках Антона - и это чертовски больно. Наверное, ножевое ранение ощущается лучше. Хотя как сравнить? Антон ему слабо улыбается, и Попов задумывается о боли при пулевом ранении. Жалко, он так мало знает в биологии. – Всё будет хорошо? – Шаст то ли спрашивает, то ли утверждает. Но у Арса перед глазами плывёт прилично, и мозг просит ответить «нет», умоляет попросить о помощи. Он так невыносимо устал от себя же, от этого бесконечного лабиринта головы, из которого выхода никакого, потому что даже во сне - он думает, думает, думает. Но как Антон может в этом помочь, непонятно. Открутить ему башку и поставить новую, может, чуть более лучшей модели? Там и лицо покрасивее, мало ли. – Я не знаю, – шепчет Арсений на грани слышимости, потому что столько стоять и молчать уже просто неприлично. Он хоть и не славится прекрасными манерами, всё-таки уважение надо иметь. И хочется себе же подзатыльник отвесить, потому что думает он совсем не о том. – Прости, – шепчет в ответ Антон и утыкается лбом в чужое плечо. От него пахнет так приятно, так знакомо, что кажется, когда этот аромат пропадёт - он и вовсе задохнётся. – Я всё испортил, – подытоживает Шаст. Арсению фантазии всегда хватает, чтобы представить, как себя можно наказать. Вырезать на руке «идиот», почти как у Гермионы. Или выстрелить из дробовика прямо в голову. Что угодно, в неограниченном количестве, лишь бы Антон не думал, что он виноват. Всё что угодно, только не это. – Это я. Прости, ты найдёшь себе замечательного человека, – непонятно, зачем Арс это произносит. Себя наказать или Антона? Или обоих сразу, чтоб наверняка. Вместе веселее. – Ты от меня никуда не денешься, идиот, – внезапно шмыгая носом, отвечает Шастун. Он притягивает его к себе с силой, что почти больно. И очень непривычно для всегда нежного Антона. Но Арсению лучше от этого - возвращает в реальность. Где всё рушится, где он потерялся окончательно, где слёзы уже невозможно остановить. Но Антон его держит. Сам, может, еле на ногах стоит. Но его всегда удержит - Попов знает наверняка.
