Десять шагов

      Женя выходит с катка когда уже темнеет. Кончики волос чуть влажные после душа, плечи слегка напряжены, в руках сумка с формой и непрозрачный пакет с заказом из ресторана — еë ужин. Она кидает вещи на заднее сиденье своей машины, садится за руль, выдыхает и только тогда хватается за телефон. Экран загорается мягким светом. Новое сообщение. От человека, имя которого она не видела на экране уже… Слишком давно. Настолько давно, что сначала думает — это баг. Или фейк. Или совпадение.       «Привет. Спишь?»       Отправитель — Алина.       Женя замирает. Буквально. Смотрит в экран и не двигается, как будто одно неосторожное движение может всё испортить, стереть, распылить в воздухе. Она моргает, щёлкает по имени, открывает диалог, проверяет номер. Сверяет с памятью, с теми последними сообщениями, которые — стерты. Или забыты. Или так хотелось, чтобы были забыты. Но нет. Это он. Тот самый номер. Просто — Алина. Та самая. С которой они не общаются уже… Сколько? Год? Полгода? Несколько лет? Сухие кивки на шоу, натянутые улыбки, интервью, где обе аккуратно избегают друг друга. Или же не очень аккуратно. И тишина. А теперь это.       Женя перечитывает сообщение. Один раз. Второй. Пятый. Смотрит на него, как на ребус, как на уравнение, в котором не хватает переменных. «Спишь?» — серьезно? В семь часов вечера? Женя пишет в поиске номер Алины, снова проверяет, что всё совпадает. Возвращается в диалог. Открывает. Закрывает. Открывает снова.       «Почему?» — крутится в голове, но пальцы уже набирают:       «Нет. Дома?»       Ответ приходит через полминуты.       «Дома. Хочешь — заезжай. Просто поговорим. У меня есть небольшое предложение к тебе, хотелось бы обсудить»       Женя смотрит на эти строки и чувствует, как ладони вдруг становятся влажными от того, что внутри всё перемешивается — неуверенность, нервный смех, глупая надежда. Она не знает, зачем Алина пишет. Она не знает почему сама ей отвечает. Почему сейчас. Почему так просто. Почему всё выглядит как начало, хотя они давно привыкли к финалу.       Она сидит в машине, пока вокруг медленно запотевают стёкла. Сердце колотится где-то в горле. На секунду кажется, что отдаëт даже в голову и оглушает. Нервно крутит телефон в руках, то блокирует экран, то снова включает. Потом медленно набирает:       «Скоро буду»       Потом стирает и пишет:       «Заеду»       Нажимает «отправить» и запускает двигатель. Музыка тихо включается сама — какая-то старая песня из плейлиста, в котором уже давно никто не разбирался. Женя трогается с места, не думая о поворотах и маршрутах. Она знает, куда ехать.       Женя подъезжает к дому Алины, не включая фары до самого последнего поворота. Тормозит мягко, будто боится растормошить что-то важное внутри себя. Во дворе тихо, как обычно в спальных районах — воздух тёплый, почти липкий, но с лёгкой прохладой перед дождём. Окна распахнуты, и на фоне тишины доносится глухой стук её собственного сердца. Она заглушает двигатель, но не выходит сразу. Прислушивается к себе — и не находит ничего определённого. Просто внутренний шум: тревожный, неуверенный, чуть злой. Слишком долго не виделись. Слишком долго не общались. Отвыкли. Остыли? Нет. Просто сложились в разные формы, как лёд в чужих стаканах.       Когда Женя поднимается по лестнице, в руке сжимает ключи от машины так сильно, что ногти впиваются в кожу. Она не поехала на лифте — слишком быстро, а она к такому не готова. Она вообще, если быть честной, не понимает какого чëрта на этот Алинин бред согласилась.       Дверь открывается прежде, чем она успевает позвонить. Алина встречает её в розовой футболке, свободной, будто с чужого плеча, и в домашних шортах — коротких, тоже розовых, почти детских. Волосы распущены, на запястье болтается тонкий браслет.       — Привет, — говорит она почти шёпотом, будто боится спугнуть момент и саму Женю.       Женя кивает, и в первый миг не знает, что делать — обнять? Улыбнуться? Войти? Алина отступает вглубь квартиры, жестом приглашает — заходи. И Женя проходит, чувствуя, как от стен веет чем-то знакомым.       — Я думала… — Алина слегка наклоняет голову, наблюдая за тем, как Женя развязывает шнурки на кроссовках. — Что надо просто поговорить. По-взрослому.       Женя сдержанно кивает. Она мнётся, стоя у входа в гостиную, будто не знает, где положить руки. Она пришла, но теперь не знает зачем. Тут слишком тихо. Они слишком близко.       Алина идёт на кухню и достаёт бутылку красного сухого из шкафчика. Умело орудует штопором и уже через десять секунд вытаскивает из горлышка пробку. Где-то на фоне стучат окна — налетает первый порыв ветра, и дождь обрушивается с оглушительным грохотом. Крупные капли начинают барабанить по подоконнику, по стеклу, по крыше. Женя вздрагивает, вглядываясь в мокрый город.       — Красное сухое под ливень, — усмехается Алина, не глядя. — Скучала по такому.       Она наливает вино в два тонких бокала. Движения рук медленные, размеренные, как будто всё уже продумано заранее. Женя замечает: в её жестах нет суеты, только странное спокойствие.       Когда Алина протягивает бокал, их пальцы случайно касаются. Женя чуть дëргается, потом криво улыбается, чтобы сгладить ситуацию, и садится на край дивана, будто боится развернуться к Алине полностью. В комнате полумрак, открытые окна, шум дождя, красное вино в прозрачном стекле, и два человека, которые вроде бы взрослые, и вроде бы всё понимают, но до сих пор не знают, как правильно общаться друг с другом.       Жене неуютно. Она почти жалеет, что приехала. Слова становятся вязкими, застревая где-то в горле. Слишком непривычно видеть Алину так близко. Слишком неприятно вспоминать, как раньше они могли говорить обо всём, а теперь не могут даже начать. Алина смотрит на неё спокойно, почти безмятежно, но глаза внимательные, понимающие, и смотрят с невыносимым теплом. Это Женю злит.       — За встречу? — шепчет Алина и поднимает бокал.       Может, так проще начать? Женя делает глоток, не отвечая. Она смотрит в окно, на дождь, а потом на Алину. Словно пытается найти, где теперь её место и можно ли его занять.       Тишина между ними тянется долго. Слишком долго для двух людей, у которых когда-то хватало слов на ночь и целое утро. Дождь барабанит по подоконнику, шумно, ритмично, как будто природа в этот вечер решает говорить за них, раз они никак не могут решиться. Женя делает ещё глоток вина, взгляд опускается в багровую жидкость, и кажется, она видит в ней своё отражение — чужое, уставшее, почти потерянное.       — Я думала… — вдруг начинает она, голос тихий, почти ломается, — что когда мы перестали общаться, ты… Просто решила меня забыть. Или разочаровалась.       Алина не отвечает сразу. Она сидит напротив, поджав одну ногу под себя, с бокалом в руках. Капля вина скатывается по стеклу, и она медленно ловит её пальцем, который затем облизывает. Она смотрит на Женю нежно, словно та — всё ещё та же самая девочка, за которую сердце колотилось на каждом старте.       — Я не забывала, — тихо говорит Алина. — Я отвыкала. По крайней мере пыталась. Это было, наверное, ещё хуже.       Женя поднимает на неё взгляд. В глазах напряжение, которое едва держится в пределах разумного. Столько лет она училась держать себя в руках, быть сильной, победительницей, гордой, невосприимчивой к боли, но именно сейчас всё это — хрупкое, бесполезное, почти неуместное.       — Мы были слишком близко, — продолжает Алина, ставя бокал на стол. — Слишком небезопасно. Как огонь к огню. Я не выдерживала. Ты не выдерживала. Мы молчали, потому что любое слово ранило.       Женя резко вдыхает. Склонившись чуть вперёд, упирается локтями в колени. Говорит не глядя:       — Ты меня раздражала. Всё время. Своей мягкостью. Своей… Всепрощающей любовью. Ты никогда не держала обид, и я не понимала, как это возможно. Мне казалось, что ты играешь. Что ты — не настоящая. Потому что мне было больно, а тебе будто бы нет.       — Мне было, — перебивает Алина. — Очень. Просто я не хотела, чтобы ты это видела.       Женя прикусывает губу. И тишина между ними снова кажется оглушающей. Но теперь она другая. Наполненная до краёв. Слишком много слов, слишком много ощущений. Окна распахнуты, в них бьёт ливень, пахнет мокрым асфальтом и грозой. Шторы колышутся от ветра, воздух будто дрожит от напряжения между двумя людьми, которые слишком долго молчали. И, чëрт возьми, продолжают молчать.       Женя сидит чуть наклонившись вперёд, пальцы скользят по ножке бокала, взгляд где-то в углу комнаты. Она не говорит ничего, но напряжение в плечах читается слишком явно. Алина молчит, не торопит. Только наблюдает. Но тишина всё равно рано или поздно начинает зудеть под кожей.       — Ты ведь даже не пыталась, да? — голос Алины мягкий, но в нëм явственно чувствуется давление.       — Что? — Женя поворачивает голову медленно и ещë медленней поднимает взгляд на Алину.       — Ты не пыталась нас спасти. Ни разу.       Пауза. Такая тяжëлая, что, кажется, вес воздуха можно ощутить физически.       — Я… — Женя прищуривается, будто защищаясь. — Я не думала, что есть что спасать. Мы просто… Разошлись.       Алина горько хмыкает. Едва не смеëтся над Жениными словами.       — Разошлись? Это всё, что ты можешь сказать?       — А что ты хочешь услышать?       — Я хочу понять, Женя, — перебивает она. — Почему ты всегда вела себя так? Держалась высоко? Словно все остальные были ниже? Словно я была ниже?       Женя резко выпрямляется, хмурит брови и отставляет бокал на стол от греха подальше.       — Не утрируй, Алина.       — Я не утрирую. Ты действительно вела себя так, будто тебе плевать. Будто ты лучше, умнее, холоднее. Ни разу не спросила, как я. Ни разу не написала. Ни разу, Женя!       Женя встаёт и начинает ходить по комнате, сжимая кулаки. В глазах появляется злость — старая, спрятанная глубоко, почти забытая.       — А ты знаешь, каково это — быть вечно в центре обсуждений и осуждений? Быть той, которую сравнивают? Которая никогда не достаточно хороша? Всё, что я делала, — не шаг к тебе, а повод для новых заголовков. Я не могла себе позволить слабость!       — А я могла?! — Алина тоже поднимается на ноги, голос дрожит. — Ты хоть раз подумала, каково было мне? Я тянулась, старалась, звала, а ты просто… Холодно молчала. Всегда на шаг позади или впереди — но никогда рядом.       — Я не умею так, как ты! — Женя почти кричит. — Не умею сразу обниматься, прощать, строить мосты обратно. Мне нужно время! Пространство!       — А я всё это тебе давала! — Алина всхлипывает, даже не замечая, что по щекам уже хлещут слëзы. — Годы! Годы, Женя! Но ты так ни разу и не подошла ближе. Ни одного шага. Я была готова сделать десять, чëрт тебя дери, а ты ни одного! — она прижимает дрожащую ладонь к лицу и пытается выровнять дыхание.       Женя замолкает, разжимает кулаки и лишь тогда поднимает взгляд на Алину напротив. Она чертовски хрупкая, прикрывает лицо ладонями и старается плакать тише, поднимая голос почти до звуков маленького котëнка.       У Жени в груди огромная дыра. Она не может нормально дышать, глядя на Алину перед собой. Такую до неправильного хрупкую, такую крохотную. Она почти не думает, когда делает ровно десять шагов, оставляя между собой и Алиной лишь несчастные десятки сантиметров. Она подносит ладони к еë дрожащим плечам, но не касается. Ей страшно.       — Я… Я хотела, просто… — мямлит Женя, пытаясь хоть что-то сказать в собственную защиту.       — Хотела? — Алина шмыгает носом и вопросительно вскидывает брови. — Так какого чëрта ни движения не сделала, м?       — Потому что я боялась.       — Чего?       — Что если подойду — ты не откроешь дверь.       Эта фраза разбивает Алину. В этот момент ей хочется отвесить Жене звонкую пощечину просто за то, что только что слетело с еë губ.       — Дура, — бросает она сквозь слëзы и смотрит прямо ей в глаза.       И Женя не отрицает. Она действительно дура. Хотя бы потому, что вообще решила приехать. Ещë и довела до слëз. Алина права.       — Я любила тебя всë это время, — Алина почти рычит, стараясь скрыть слабость за непривычной для неë злостью. — Ты правда этого не понимала? — шепчет она. — Я всё это время… Всё это чёртово время тебя любила. Я любила, когда ты уходила. Когда молчала. Когда делала вид, что тебе всё равно. Я любила даже твою чёртову гордость, — Алина плачет, не вытирая щёк. — Потому что знала: ты сильная, но испуганная. Потому что я видела тебя настоящую.       Женя замирает, словно сердце останавливается. Оно действительно пропускает пару ударов.       — Почему ты тогда не сказала? — хрипло шепчет она.       Алина усмехается сквозь слёзы. Легко трясёт головой и те с новой силой льются по щекам, обжигая и капая на светло-розовую ткань футболки.       — Потому что боялась потерять тебя совсем. Потому что ты была холодной. Потому что я всегда была слабее. А потом ты исчезла. И я… Я думала, что это справедливо. Я не дотянула, — Алина жмëт плечами и шмыгает носом, чем снова напоминает Жене маленького котëнка.       — А я… — Женя рвано выдыхает. — Я была занята тем, чтобы тебя ненавидеть. Потому что иначе мне пришлось бы признать, что ты нужна мне так, как никто другой.       Алина шумно сглатывает, чем нарушает тишину. Она хочет рыдать от Жениной и своей глупости. Хочет ударить. Хочет поцеловать. Хочет с ней всë.       Женя не говорит ни слова, просто подходит ещë ближе и обнимает. Крепко. Так, как когда-то обнимала в коридоре гостиницы после провального проката. Сердце к сердцу. Алина закрывает глаза и не сопротивляется. Плачет по-настоящему, впервые за долгое время, потому что внутри слишком много накопилось, потому что наконец можно.       — Прости, — шепчет Женя. — Прости, Алин. За всё, — наступает на горло своей гордости, заставляя ту задыхаться.       Алина наконец обнимает её в ответ. Прижимается щекой к плечу, всхлипывает, но уже чуть тише.       — Я не переставала тебя любить, — выдыхает она. — Ни на секунду. Просто… У меня больше не было сил доказывать тебе это.       Женя молчит. Только гладит её по спине. И старается сдержать слëзы, которые выступают от еë слов. Алина знает все слабые места и никогда не забывает. В голове звучит одна единственная мысль: Я тоже. Я тоже, чёрт возьми, люблю тебя. Но сказать это вслух она пока не может.       — Вернись, — просит Алина. — Хотя бы сейчас.       Женя лишь кивает, почти незаметно, но кивает. Алина всё ещё прижата к Жене, обе дышат тяжело, как после долгого бега. Слёзы текут, но уже не от боли, скорее от облегчения. Словно наконец можно перестать сдерживать, можно быть собой. Женя чувствует, как Алина дрожит, почти незаметно, и замирает, стараясь не спугнуть эту хрупкую близость.       А потом, совсем несмело, Женя чуть отстраняется. Смотрит прямо в лицо. Алина такая красивая — растрёпанная, заплаканная, настоящая. Она всё ещё плачет, и Женя вдруг понимает, что её собственные слёзы тоже катятся прямо вниз, к подбородку, по шее, туда же, куда стекают Алинины. Они встречаются где-то между вздохами, между взглядами.       — Прости, — шепчет Женя, и тут же касается губами уголка рта, едва-едва, осторожно, как будто ещё можно передумать.       Алина не отвечает. Только подаётся вперёд, совсем чуть-чуть. В следующую секунду губы сталкиваются. Наконец-то. Вкус красного сухого вина на Алининых губах смешивается с еë солëными слезами. Женя дрожит, чувствует, как всё внутри переворачивается, смещается, будто земля под ногами сдвинулась и начала вращаться в совершенно другую сторону. Алина крепко держит Женю за талию, будто боится, что та исчезнет. А Женя гладит её ладонью по щеке, не зная, как ещё выразить всё, что таится внутри.       Женя не думает отстраняться. Углубляет поцелуй и не замечает, как у самой слëзы стекают на губы. Замечает Алина — тут же поднимает одну ладонь на щëку, запускает пальцы в короткие волосы, а большим пальцем смазывает влажный след с щеки. Женя даже сквозь поцелуй пытается прошептать неразборчивое «прости», но не получается, ведь Алина тут же пресекает любые попытки. Кончиком языка проходится по губам, собирая солëные слëзы и винную кислинку. Это лучше, чем «прости». Как минимум — смысла явно больше.       Они отрываются только на секунду — взгляды цепляются, дыхание сбивается, и Алина смеётся сквозь слёзы, почти беззвучно, так по-доброму, как будто никогда в жизни не была зла на Женю. Женя тоже улыбается, совсем робко и едва слышно шмыгает носом.       — Пойдём, — шепчет Алина, обвивает еë руку, и ведёт сквозь комнату.       Но на повороте по неосторожности цепляется локтем за край стола. Один из бокалов с вином срывается, летит вниз и разбивается об пол с хрустальным звоном. Алое пятно расползается по полу, будто кровавая лужа. Женя рефлекторно вздрагивает, но Алина останавливает её:       — Плевать.       И в этом слове — вся суть. Всё, что было, и всё, что теперь будет. Они проходят мимо, будто ничего не случилось. Вино можно вытереть. Паркет можно отмыть. А то, что между ними — не смыть.       Дверь в спальню захлопывается за их спинами. Они не говорят. Просто падают вместе на кровать, в хаос простыней и тени от уличного света. На губах у них всё ещё вкус вина, слёз и друг друга. Спальня пахнет ливнем и теперь — вином. Сквозь открытое окно доносится громкий грохот капель дождя, отдалённый гул машин, проезжающих по лужам, будто мир существует где-то совсем в стороне, не здесь. Не в этой комнате, где две души наконец нашли друг друга после слишком долгого молчания.       Женя и Алина лежат бок о бок, сперва почти не касаясь. Свет от уличного фонаря падает полосой на кровать, освещает одну щёку Жени, дрожащие ресницы Алины. Их дыхание смешивается. Близость пульсирует в воздухе, но никто не спешит её разрушить. Женя поворачивает голову и смотрит. Она давно не позволяла себе смотреть так — долго, не торопясь, с нежностью. Будто разглядывает не Алину, а всё своё прошлое, всю свою невозможную тоску.       — Ты не представляешь, как я скучала, — шепчет она, не зная, произносит ли это вслух или только думает.       Алина слышит. Всегда слышит. Она двигается ближе. Их лбы соприкасаются, потом носы, дыхание перескакивает с одних губ на другие. Женя улыбается и целует снова. Не резко, но достаточно напористо. Целует, оставляя на губах следы, будто «я здесь», «прости», будто «наконец». Алина отвечает мягко, уверенно, будто знает это всë наизусть. Как будто всë, что она делала долгие годы — ждала этот чуть терпкий вкус, как вино, и чуть солёный, как слёзы.       Женя касается её щеки, уводит ладонь вниз — к шее, к ключицам. Алина дрожит под пальцами, но не от холода и не от ветра, который задувает в открытое окно и роняет капли дождя на пол. Алина дрожит от чувства, которое заполняет всё пространство внутри. Они целуются снова, уже глубже. Язык Жени мягко скользит по губам Алины, проникает внутрь, касаясь еë языка. Всë внутри сжимается, желание пульсирует где-то в висках и одновременно в животе, сердце колотится как сумасшедшее, норовит выпрыгнуть из груди.       Это даже не похоже на страсть — это скорее скучание, доведённое до предела. Это сдержанные сообщения, невысказанные слова, обиды, за которыми всегда стояла любовь. Это ночи, в которых они ложились спать на расстоянии, зная, что где-то в мире живёт кто-то, кого они по-прежнему любят. Просто не знают, как сказать. С какой стороны подступиться. Теперь знают.       Алина тянет Женю к себе, обнимает так, будто хочет спрятать еë внутри. Женя прижимается щекой к её груди, слышит ровное биение сердца. Там, под рукой, под кожей — дом. И впервые за долгое время не нужно быть сильной. Можно просто вернуться домой и быть собой, зная, что тебя полюбят.       — Не отпускай, — шепчет Женя.       Алина не отвечает, только гладит её по волосам, целует в висок, опускаясь поцелуями на скулу. И держит в своих руках. Женя замирает, прижимаясь ближе, а Алина медленно проводит рукой по её спине, будто перечёркивает всё. Движение ладони уверенное и оставляет за собой тëплый след. Женя приподнимает голову, их взгляды снова встречаются, но уже без страха и злости, только с этим узнающим и лёгким: можно? Ответ — в лёгком кивке, во внезапных мурашках, пробегающих по позвоночнику, в пальцах, что на секунду сжимаются сильнее, цепляясь за ткань пижамной футболки. Женя наклоняется и шепчет что-то у самого уха, касаясь губами кожи. Алина закрывает глаза.       Их руки изучают друг друга медленно, будто впервые. Не хватает воздуха, но вместо него — дыхание друг друга и прохлада ветра, скользящего по коже. Женя осторожно тянет резинку на поясе Алининых шорт, а та отвечает, расстёгивая пуговицу на её рубашке. Одну, вторую, третью. Под пальцами обжигающее тепло и покалывающее напряжение. Каждое движение будто прикосновение к воспоминаниям: как скучали, как не могли, как хотели. И теперь — можно.       Женя не осмеливается снять с Алины футболку, зато сама освобождается от рубашки и поднимается на несколько секунд, чтобы снять с себя брюки. Алина хрипло смеëтся, когда Женя проникает ладонями под футболку, целует живот, но всë ещë не снимает. В один момент не выдерживает, упирается ладонью Жене в грудную клетку, толкает на кровать, а сама садится сверху на еë бедра.       — Что, смелости не хватило? — Алина смотрит с вызовом, а пальцами хватается за край своей футболки, намереваясь снять.       Женя предательски краснеет и только хочет прижать ладонь к щекам, прикрывая румянец, как Алина тут же перехватывает еë руку и с силой вжимает в кровать. Отпускает спустя мгновение и за секунду избавляется от футболки. Одежда падает на пол. Они прижимаются друг к другу снова, уже кожей к коже, сжимают горячими ладонями, утыкаются губами в шею. Женя тихо выдыхает, когда чувствует под собой Алинины пальцы, гладящие вдоль позвоночника и цепляющие застëжку бюстгальтера, который в следующую секунду оказывает расстегнут.       — Не медлишь, да? — Женя смущенно улыбается и не успевает больше ничего сказать, прикрывая глаза.       — Ты достаточно тормозишь по жизни, поэтому передай руль в мои руки, — хмыкает Алина и отбрасывает Женино белье в сторону.       Алинино тело касается Жени — грудью, бёдрами, животом. Женя смотрит снизу вверх, и в глазах у неё спокойствие, которого у неё не было очень давно. Ресницы дрожат, руки лежат на талии Алины, двигаются осторожно, будто боятся спугнуть или причинить боль. Алина наклоняется ближе и касается губами сначала лба, потом виска. Потом ниже — к щеке, к уголку губ, и только потом — целует по-настоящему. Поцелуй получается тёплым, глубоко личным. В нём нет ни намёка на спешку. Это как слушать любимую музыку, которую знаешь наизусть, но всё равно замираешь на каждой ноте. Женя отвечает так же, поднимает руку, чтобы запустить пальцы в волосы Алины, притянуть ближе, ещё ближе. Алина ведёт губами по линии подбородка, по шее, оставляя поцелуи в тех точках, которые знает. Где Женя замирает, где её дыхание прерывается. Касания то лёгкие, почти невесомые, то смелые и ощутимые.       Алина склоняется ниже, её волосы щекочут кожу Жени, а дыхание обжигает, касаясь ключицы. Всё внутри у Жени будто натянуто до оглушительного звона, до дрожи в пальцах. Она не двигается, только дышит жадно. Рука Алины мягко скользит по боку, по рёбрам, едва касаясь, и, наконец, останавливается на бедре. Там, где кожа особенно чувствительная, где при одном прикосновении всё внутри Жениного тела вздрагивает, сжимается от удовольствия. Пальцы сжимаются чуть сильнее, потом снова ослабляют хватку, чертят почти невесомый круг, и Женя выдыхает неровно, прерывисто. Её бёдра слегка подрагивают, будто тело отвечает раньше разума.       Она приподнимает бедра навстречу и чувствует, как Алина улыбается прямо у её шеи. Её ладони сжимают простынь по бокам от тела Жени, затем осторожно скользят — по плечам, по ключицам, вдоль рёбер — будто Алине нужно убедиться, что Женя настоящая, здесь, в её руках, и больше не отдалится. Она наклоняется ближе, прижимаясь губами к щеке, потом к уголку губ — поцелуй медленный, чуть влажный. Женя отзывается тихим вдохом, дрожью под пальцами. И Алина чувствует, как её тянет ещё глубже. Жажда. Быть ближе, как можно ближе.       Поцелуи опускаются ниже — на подбородок, вдоль шеи. Алина ловит каждую реакцию Жени: как та чуть выгибается, как непроизвольно сжимает простыню, как пальцы её срываются и вжимаются в поясницу Алины. Всё это — их общее. Они двигаются навстречу друг другу, инстинктивно. Алина целует ниже, в ямку у ключицы, в грудь, между рёбер. Её губы тёплые, а движения уверенные и в то же время нежные. Женя выдыхает чуть громче, прячется глубже в подушку, и Алина улыбается. Потому что вот она, Женя, раньше колючая и отстранённая — теперь отдаёт всю себя, сдаваясь.       Алина опускается ещë ниже. Руками держит бёдра, слегка раздвигает, целует внутреннюю сторону. Она обожает, как реагирует Женя. Как замирает, как почти стонет, как не сдерживает больше ничего. Алина хочет этого — не власти, не триумфа, а близости, где всё честно, ничего не скрыто, и их тела говорят громче, чем слова. Алина кончиками пальцев отодвигает Женино белье в сторону и в ту же секунду припадает к телу губами. Она проскальзывает кончиком языка между складок, собирая влагу и заставляя Женю задыхаться от удовольствия. Та срывается на стон, когда Алина надавливает языком каплю сильнее, а свободной рукой сжимает бедро.       Алина не может сдержать усмешку, когда чувствует то, как Женя вцепляется пальцами в её пальцы, которые сжимают бедро. Пытается убрать руку и сжать, но Алина не поддается, лишь оставляет едва заметные красные следы от пальцев на светлой коже. Женя на это отзывается едва слышным недовольным рычанием и откидывается обратно на подушки, пытаясь отдышаться. Алина до жути упрямая и кому как не Жене об этом знать? Она не может нормально дышать, когда Алина ускоряет темп, заставляя вздрагивать от каждого чертового движения.       Ветер задувает внутрь комнаты, ударяя окном о стену, но даже это не заставляет Алину отстраниться. Она дорвалась до Жени. Дорвалась до того, что было запрещено, а теперь можно брать сколько угодно и ни в чём себе не отказывать. Её не волнует ветер, распахнутое настежь окно, не волнует ливень, от которого на подоконнике и полу уже лужа. Её не волнует ничего, кроме Жени, которая прямо сейчас дрожит под её губами и руками, находясь на опасной границе.       И Женя срывается. Срывается от очередного неосторожного касания. Хриплый стон тонет в шуме дождя и Алининой усмешке, которая неожиданно раздается прямо над ухом, пуская ещё больше мурашек по телу. Алина обнимает и мягко целует в разгоряченную щёку. Женя с трудом открывает глаза — смотрит на неё так, как не смотрела никогда.       — Алина… — хрипло выдыхает она и этого достаточно.       Алина довольно улыбается, целует её лоб и прижимается щекой к виску. Женя проводит пальцами по линии спины Алины — от шеи до самой поясницы — и чувствует, как та дрожит в ответ на её касания. Её кожа будто зовёт: «ещё». Женя склоняется ближе, ловит губами нижнюю губу, потом целует резко, жадно, впиваясь так, будто забирает у неё воздух. В этом поцелуе столько всего: страсть, тоска, и бесконечная, рвущая изнутри любовь.       Алина отзывается. Поднимает бедра, прижимается ближе, и Женя улыбается тому, что теперь всё в её руках. Она берёт Алину за плечи и укладывает на постель, чуть разворачивает, чтобы видеть глаза, губы, шею — всё. Рука ложится на живот, другая — на бедро, сжимает, ласково и одновременно властно. Пальцы проходят по ребрам, по внутренней стороне бедра, и Алина замирает, шумно выдыхая. Женя вжимается губами в её шею, потом ниже — в ключицу, оставляет едва заметный след на груди, проводит языком, оставляя за собой влажную дорожку.       Женя не спрашивает. Она знает. Знает, где коснуться, где задержаться, где быть осторожной, а где — наоборот. Она изучает Алину губами и ладонями, будто возвращает себе каждую секунду, когда их не было рядом. Алина прекрасная, открытая, а главное — в её руках. Она шепчет что-то неразборчивое, руки блуждают по Жениным плечам, по спине, и это сводит Медведеву с ума.       — Смотри на меня, — хрипло просит Женя, когда опускается ниже. И Алина послушно смотрит.       Женя целует медленно и с нажимом. Прижимается губами и сглаживает все углы языком, иногда мягко прикусывает кожу, тут же ловя Алинины раздраженные и одновременно с этим восторженные вздохи. Она хочет, чтобы Алина чувствовала себя любимой. Хочет, чтобы та забывала, как дышать. И это получается. Тело Алины откликается.       Поцелуи снова ползут вверх, Женины короткие волосы предательски спадают и щекочут Алине грудь. Женя улыбается, когда Алина подаётся навстречу и сладко целует, зарываясь пальцами в волосы, и попутно прибирая те за уши. Она целует так, словно не может насытиться вкусом Жениных губ. На них уже не осталось ни вина, ни слёз, ни помады. И Женя позволяет ей всё. Позволяет целовать нежно и жадно, позволяет кусать, играть, и нагло проскальзывать языком.       Женя проводит путь рукой от Алининой шеи, где сумасшедше бьется пульс и ниже, осторожно сжимает грудь, проскальзывает по ребрам и опускается на живот. Алина цепляется за её плечи и жмётся ещё ближе, утыкаясь носом в обнаженное плечо. Кожа Жени приятно пахнет парфюмом, который смешан с ароматом геля для душа. Алина вздрагивает всем телом и прижимается губами к Жене, когда чувствует её пальцы, которые проникают под резинку белья едва касаясь, словно осторожничают. При всём этом Женя так нежно целует Алину в щёку, в мочку уха, прячет поцелуи за её волосами, что Загитова окончательно теряет голову. Она больше не может думать. Да ей и незачем.       Чувства накрывают с головой. Лишают разума. Женя дышит прямо на ухо, периодически сползая и обжигая дыханием шею. Алина теряется от каждого чертового касания губ, которые Женя так щедро рассыпает по коже. Теряется от Жениных пальцев, которые так уверенно управляют телом. Она сама себе не принадлежит в моменте. Она — Женина. И еë это полностью устраивает.       — Соскучилась, да? — мягко шепчет Женя и прижимается губами к Алининому уху.       Алина хочет прижать ладонь к еë губам, чтобы она замолчала и не смущала еë ещë больше, ведь и так дышит через раз. Прижимает Женю ближе и едва не всхлипывает, когда Женя настойчиво прижимает ладонь ближе к Алининому телу, а пальцами надавливает капельку сильней, так, что Алина вздрагивает всем телом и впивается пальцами в еë плечи.       — Скажи, — снова шепчет Женя на ухо, а Алина тут же склоняет голову, прижимаясь ухом к собственному плечу, лишь бы Женя не распаляла ещë больше. — Скучала? — переспрашивает снова, так, будто не знает ответа.       — Скучала, — хрипло шепчет Алина и прикусывает губу, стараясь сдержать внутри стон.       Он бесстыдно срывается в воздух, когда Женя делает очередное движение своими пальцами. Алина не выдерживает. Стон смешивается с каким-то жалким всхлипом, всë внутри сжимается и она прижимает Женю к себе так сильно, как только может. Женя довольно улыбается и просто опускается рядом, прижимая дрожащую Алину к себе. В комнате прохладно, но об Алинино тело можно с легкостью обжечься. Она горит.       — Ты сумасшедшая, — шепчет Алина и шумно сглатывает.       Женя улыбается и гладит её по волосам.       Они лежат тихо, будто весь мир сжался до размеров этой спальни. Воздух прохладный и влажный. Где-то в углу у окна уже лужа, весь подоконник залит и шторы мокрые, за окном не прекращая шумит дождь.       Женя лежит, положив голову на Алинину руку, и, кажется, впервые за долгое время просто отдыхает. Не думает, не строит защит, не держит себя в руках. Её глаза прикрыты, губы тронуты мягкой, уставшей улыбкой. Алина поглаживает её по волосам, пальцы лениво скользят по коротким прядям, зарываются в них и теряются в мягкости. Она делает это неосознанно, но так, будто всю жизнь.       — Тебе идëт, — шепчет Алина и целует в макушку, прикрывая глаза от переполняющего счастья.       Женя улыбается так нежно, что если бы Алина видела, то навряд ли смогла бы дышать. Она сейчас смахивает на разнеженную кошку, ещë чуть-чуть и явно начнëт мурчать. Ей нравится шум ливня за окном, но куда больше ей нравятся звуки Алининого дыхания.       — Ты знала, что будешь моей, когда написала то глупое «спишь?» в семь вечера, — вдруг шепчет Женя, не открывая глаз.       Алина смеётся почти беззвучно. Действительно, писать «спишь», работающему человек в семь вечера было крайне глупо, но главное — сработало.       — Нет. Но очень надеялась.       Женя улыбается шире, и в этой улыбке всё: облегчение, нежность, и чуть-чуть уязвимости.       — Ты, кстати, хотела о чем-то поговорить, — вдруг вспоминает Женя.       — Точно, — Алина смеëтся громко и на секунду чувствует укол неловкости. — Теперь, раз ты моя… — Алина медленно выдыхает. — Я хочу, чтобы ты была в «Ассоль». Со мной. На льду.       Женя приоткрывает один глаз и чуть приподнимается на локте.       — В качестве кого? Второго штурвала? — она смеëтся.       Алина качает головой и недовольно цокает языком. Её взгляд становится серьёзнее, но не теряет тепла.       — Главного антагониста. Та, которая мешает моей героине найти путь. Та, которая отражает все её слабости. Та, которая… Притягивает, потому что очень похожа. Тень, противовес, сложная, сильная, — Алина смотрит прямо в глаза. — Ты.       Женя хмыкает, морщит нос, прикрывает лицо ладонью, затем медленно убирает её, снова встречаясь с Алининым взглядом. Прищуривается, словно раздумывает над решением и пытается высмотреть что-то в сияющих карих глазах напротив.       — Я подумаю. Мы вам перезвоним, — хрипло шепчет она и слабо улыбается.       Алина улыбается, почти смеётся. Буквально сияет, и Женя не может оторвать от неë глаз. От неë так сильно веет счастьем, что не поддаться ужасно тяжело. И Женя поддаëтся. Всегда, чëрт возьми.       — Ты уже согласилась, — Алина кончиками пальцев ласково цепляет короткие пряди и заправляет за ухо, а затем мягко щёлкает Женю по носу.       Женя тихо вздыхает, опускаясь обратно, снова укладывается на Алинину руку, наслаждаясь пальцами, которые тут же оказываются в прядях. И больше не говорит ни слова.       Просто остаëтся рядом.       И в этом еë самое важное согласие.