8 мая 1945, утро.
Я, Людвиг Крауц, представитель высшей нации, несмотря на то, что мой Сумасшедший Босс
(далее — СБ) утверждает, что победа Рейха не за горами, вижу в окне советские флаги во главе с наступающим моим давним и злейшим врагом. Я солгу, если скажу, что мне не страшно, но я готов принять свою участь, какой бы она не была.
Еще не так давно на собрании верхушка обсуждала возможность оставить Рейхстаг и пересидеть нападение в бункере. СБ уверял, что оно временно, и что мы к утру непременно отобьем Берлин.
— Подождите! — кричал я, не в силах противостоять тяжелой двери бункера, предательски закрывающейся прямо перед моим носом. — Вы оставляете меня на растерзание этим советским псам?! Пустите меня, умоляю!
Я колотился в дверь еще по меньшей мере час. Я ждал ответа. Но при всей своей рациональности я понимал: они не откроют. Возможно, они пируют напоследок в том укромном уголке, спрятанном от внешнего мира. Несмотря на заявление об освобождении Берлина, еще какое-то время назад они завозили туда запасы еды на недели, а может, и месяцы, на случай «худшего расклада». Уж мне-то известно, пировать им было чем. Помимо СБ, там нашлось место для его жены, фрау Браун, его секретаря Бормана, личного адъютанта Гюнше и всего семейства Геббельс, но только не для меня. Я был
лишним.
Пока я безудержно колотился в дверь, умоляя впустить меня, я потерял счет времени. В спину уперлось что-то холодное, заставив меня содрогнуться и опомниться. Окончательно отрезвила меня русская речь, доносящаяся прямо за спиной. Я не понимал, что говорил этот советский солдат, но его слова звучали словно моя погибель, учитывая наставленный им на меня ствол. В мгновение, когда он вел меня за собой, а я даже не воспротивился ему или, лучше сказать, своей судьбе, я осознал, что конец еще не был близок.
Иван расположился в главном зале Рейхстага, закинув ноги в тяжелых ботинках на лакированный стол из красного дерева и попивая дорогое вино, что предназначалось только для арийской элиты. Я был сконфужен; был бы я в менее рискованных обстоятельствах, я бы не позволил вкусить ему и капли того, что было так нагло взято этим русским ублюдком. По бокам двери охранялись другими солдатами, но я, наблюдая за сидевшим прямо передо мной врагом, расположившимся, как у себя дома, замер как вкопанный, пока грубый толчок сзади не приказал мне идти.
— А вот и мой драгоценный бывший… союзник, — сладкоречиво протянул Россия, вкушая этот долгожданный для него момент. — Долго же мы с тобой не виделись… Вот уже четыре года к ряду. Везде тебя искали, пока ты отсиживался в столице. Ни одна моя шавка не могла найти тебя по всему Берлину. Кроме этого…как там тебя? Ну, да не важно. Теперь будем тебя величать гордым именем Иван, — контуженный, словно с барского плеча, одарил подчиненного новым именем, почесав бинт на голове, что закрывал свежую рану. Следом на бинте выступили кровавые следы, пепельные волосы окрасились в багровый. Из-под них кровь текла по шее мужчины, прямо ему за шиворот,
отчего я съежился, невольно почувствовав охваватившую меня волну возбуждения. Капли попадали прямо в бокал, оскверняя чистый напиток грязной кровью.
Недостойной.
— А ведь знаешь, твоя война принесла мне столько проблем, — промолвил он, покачивая в руке бокал. Несколькими крупными глотками он полностью осушил его, будто морально готовился к чему-то важному. Алкоголь развязал ему язык, и он начал вспоминать, — в первый год войны, когда я со своим батальоном выступил против тебя, мы попали в крупную заварушку. Мои товарищи бежали в наступление, один спереди, двое по бокам, я посередине. Мы не знали, что поле заминировано. Парня спереди разорвало за секунду. Меня контузило. В ушах стоял непрекращающийся звон. Я тонул в их крови, испражнениях, внутренностях, оказавшись между второй и первой половиной тела товарища, с которым мы воевали бок о бок. Все содержимое его кишечника оказалось у меня во рту. Я так давно не ел, что машинально все проглотил. А ведь знаешь, я до сих пор раз за разом переживаю этот момент. Ты знаешь, какая на вкус кровь, моча, фекалии, кишки? Да откуда тебе знать? Ты же ведь даже не воевал по-грязному. Все тут прятался, строил стратегии… И куда это тебя привело? Нужно знать реальное положение дел и как воюет враг, если хочешь выиграть.
Я молчал. Мне было нечего сказать.
— В наручники его, — небрежно бросил мой враг, так и не дождавшись ответа.
Краем глаза я увидел, как подле меня бросили изнывающего от боли и страха Италию. Воображение рисовало картины, как его столь прелестное личико беспощадно уродуют солдаты, оставляя многочисленные синяки и гематомы; мне не позволили его даже увидеть, прежде чем увели прочь. Ах, мой бедный Италия…
***
Не знаю, какого числа я очнулся тогда, но сейчас этот ад уже прекратился, и я пишу эту запись.
Когда я открыл глаза, то не понимал, был ли это день, ночь или утро. Я был заперт в подвале, ставшим для меня жестоким приютом. Мои ноги и руки были широко расставлены друг от друга, прикованные железными стержнями к полу и потолку. В своей голове я представлялся Иисусом, страдающим за грехи падших товарищей. За свои собственные.
В таком положении я провисел несколько часов, раздираемый бархатной тьмой. Вдруг дверь распахнулась, и яркий свет, как восход солнца, пролился на мое лицо, ослепляя глаза на мгновение. Приглядевшись, я увидел Америку. Хмурого и серьезного; еще ни на ком война не сказалась положительно, и он не был исключением.
— Очнулся, нацистская свинья? Здорово же тебя Иван приложил, — безразлично ухмыльнулся мужчина, включая блеклую лампу.
— Где я? Где моя армия? Италия? Адольф? — торопливо выкрикивал я, заглядывая за спину мужчины. — И что с Японией? Он выиграл?
— Каждую неделю ты спрашиваешь у меня одно и то же, ты меня уже затрахал! Запомни наконец! Сейчас сентябрь, Япония повержен, как и твоя жалкая армия!
В холодном тусклом свете я видел его искаженный в гневе рот и глумливые глаза за очками, не выражающие ни капли сочувствия к пленнику —
мне. Я его и не заслуживал. Тогда я не понимал, как Япония мог так быстро сдаться. Только спустя долгое время я узнал, что он держался дольше нас всех, ведя смертельный бой, в котором не щадил ни себя, ни своих людей, и был сильно изувечен взрывом какой-то новой бомбы. Я и сейчас, в день, когда пишу эту запись, горжусь своим другом.
— Мы здесь собрались…
В комнате вслед за США появился Россия.
— …Чтобы выбить из кое-кого всю дурь, — закончил он за союзником, улыбаясь, словно умалишенный, а его тяжелая аура прошлась по моей спине мерзким холодком.
— Нет. Успокойся, ты устал, — Альфред заботливо положил руку на плечо Ивана. Этих двоих в прошлом и будущем соперников сплотил общий враг в лице меня. — Иди отдохни.
— Он должен признать свою вину, — твердо ответил он. — Мы должны перевоспитать его.
Нет.
Мои идеи будут жить вечно, думал я в тот момент,
они неприкосновенны.
Пытайте меня, морите голодом, я никогда не отступлю.
— Только взгляни, как он на тебя смотрит, — насмехался надо мной Америка. — Так и напрашивается… Но да, мы здесь явно не за тем. Только не сегодня. Начнем с диалога… Как и сотни раз до этого. Что ты помнишь, Германия?
Моим ответом послужил плевок в лицо. Я скопил полный рот слюны с запахом и налетом нечищеных месяцами зубов, со сгустками, напоминающими привкус железа, и соплями. Мощный густой харчок прилетел прямо в его лицо, что моментально исказилось в отвращении и гневе. Он поспешно снял запачканные этим отвратительным месивом очки, принимаясь наскоро вытирать их платком.
— Вот сука! — вскричал Альфред, словно скулящая псина, наставляя на меня пистолет.
— Ты же знаешь, — обессилено прохрипел я, — мы оба бессмертны. Это наше бремя.
— Поэтому мы и здесь. Для того, чтобы ты не отягощал «наше бремя» своими нацистскими взглядами, — отрезал Иван. — Скольких же ты погубил… Ты и твоя грязная компашка. Ты ведь не такой. Эти идеи привил тебе простой, жалкий человек…
— Не называй его так! — рявкнул я, пытаясь вырваться из кандалов, — Адольф — великий предводитель!
— …Который пустил пулю себе в рот? — насмешливо закончил Бражинский, устало опираясь локтем о плечо Альфреда, после чего они оба расхохотались.
От этих слов меня парализовало. Когда это произошло? Как? Неужели все давно кончено?..
По взглядам моих мучителей я осознал, что этот сценарий повторялся из раза в раз, но я, измученный бесконечными побоями и амнезией, которая шла как следствие ударов по голове, перестал понимать, сколько длилась эта пытка.
Их переговоры со мной, или попытка в них, казалось, длились часами. Поток их слов пытался посеять в мое сознание зерно сомнения, лишь бы заставить меня изменить своим взглядам. Я был непреклонен. Для меня предать свои взгляды означало предать себя, и я никогда не позволю им отнять самое ценное, что у меня оставалось.
За все то время, пока я был у них, они взяли управление моей страной на себя вплоть до 1967. Тем же образом они влияли и на меня.
Я не видел их более еще долгое время. Но вот, в какой-то из дней в проходе показались два новых силуэта. После стольких лет разлуки я не признал, кем являлись эти страны, и подумал, что они, должно быть, были моими новыми мучителями. Тогда, сквозь тишину, я услышал сладостный для моих ушей, словно мед, голос Италии, который обеспокоенно звал меня сквозь поглощающий мое тело и душу мрак. Он быстро подскочил ко мне и крепко обнял, но я был скован и не смог ответить ему тем же. Эти объятия были для меня настолько желанными, ч
то я даже не почувствовал боли от ран, которые он побеспокоил, служившие следствием многочисленных пыток. Он взялся своими нежными ладонями за мои впалые щеки:
— Дойцу, что они с тобой сделали?! Ты так исхудал! У тебя отросли такие длинные волосы! Они о тебе тут вообще не заботятся? Почему ты все еще стоишь на своем? Прошу, скажи мне!
Я отхаркнул кровь, застывшую большим комком в горле от долгого молчания, чтобы ответить Феличиано, но внезапно все мое внимание приковал на себе Япония. Опираясь на костыли, он понуро стоял подле Италии и смотрел на меня.
— Предатель, — слабо сорвалось с моих уст. Он мягко их прикрыл пальцем, чтобы я не издавал лишнего шума.
Мы больше не могли быть на одной стороне. Не тогда, когда мы были по обе стороны баррикад — я в заточении, а он на свободе.
— Я не предавал наши взгляды, Германия. Я не понимаю, почему
ты до сих пор здесь. Просто сделай так, как поступил я. Скажи им то, что они хотят услышать, выгляди так, как они хотят: измученным, разбитым, сломленным. Заставь их поверить в то, что ты раскаялся. Ты ничего не добьешься, сидя здесь. Когда они добились своей цели, они спросили меня: «Ты будешь так еще делать?», я сказал да, э…ой, то есть, нет, и меня отпустили. Китай приходил просто помучить меня, оторваться на мне за все, даже не шел на диалог. А Америка уничтожил самое ценное — мои территории.
Меня. Только потом меня начали перевоспитывать, животные.
— А меня не тронули, — беззаботно пролепетал Италия, которого вовсе не волновал вид искалеченного бомбой союзника, стоящего неподалеку.
Тогда я всерьез начал думать, чтобы поступить также: поступиться принципами ради благополучия и будущего плана мести, но… Следующие слова Италии отрезвили меня от отступнических мыслей, словно меня облили ледяной водой.
— Дойцу, если ты так сделаешь, мы будем снова вместе, тебе не придется больше страдать! Они пообещали, что все так и будет, если мы поговорим с тобой, чтобы ты тоже исправился, как и мы… — Япония со всей силы пихнул Феличиано костылем, прошипев сквозь зубы:
— Заткнись! Что ты такое несешь вообще?
Та дешевая игра нисколько не убедила меня, а ярость от предательства и лжи вскипала в венах и шипела под кожей.
— Уроды! Убирайтесь! Сволочи! Мрази! Ублюдки! Упыри! Хуеплеты! Подлецы! — Что есть мочи кричал я, срывая голос, что под конец уже походил на девичий визг. Они поспешно ушли, но я все еще кричал им вслед, —
Говноеды! Мочеглоты! Пидарасы!
***
Днем, после того, как меня навестили
мои друзья эти предатели, я оставался в сознании, пытаясь бороться с не покидающими мою голову мыслями о предложении сдаться. Я дернулся, когда железная дверь протяжно заскрипела, и услышал гул ветра вперемешку с грохотом шагов, принадлежащих сразу нескольким странам. В приглушенном свете я распознал силуэты России, Америки, Англии, Канады, Китая и Франции. Вслед за ними вошли подавленные Италия и Япония. После них железная дверь захлопнулась.
Свет резко включился, отчего меня ослепило на долю секунды, но, проморгавшись, я увидел перед собой Ивана, чьи фиалковые глаза смотрели на меня с неподдельной насмешкой и любопытством.
— Каким бы буйным не был бык, на банке пишется «тушенка», — пропел он, после чего разразился заливистым злодейским смехом, чем напугал не только меня, но и всех остальных.
— Полегче, Иван, не пугай его. Он должен быть расслаблен, — сказал Англия, медленно, словно предвкушая что-то, и поочередно расстегивая пуговицы на своем кителе.
Для чего это я должен быть расслаблен?..
Сделав ко мне несколько шагов, он опустился на колени и неожиданно для меня впился губами в мои. В моменте его зеленые глаза расширились, чем я воспользовался и насквозь прокусил его мерзкий язык. Рот наполнила теплая кровь, но следом я ощутил мощный поток кислой густой массы с еле ощутимыми нотками бергамота, жасмина и непереваренных томатных шкурок — того, что обычно остается в сливе раковины. Это вызвало у меня ответный приветственный поток рвоты, но из меня, в свою очередь, вышла вода, смешанная с желудочным соком и желчью. Все содержимое наших желудков перемешалось между собой и оказалось на полу прямо под его ногами, когда он отпрянул от меня в отвращении. Мимолетно в моих мыслях промелькнуло то, что сие действо было подобно добровольному обмену слюной, желанному с обеих сторон, как при поцелуе.
— Мы поручили тебе его помыть, какого черта у него изо рта несет гнилью? — Обращаясь к России, вскричал Артур, прижимая ладонь ко рту и морщась от боли.
— Я окатил его ледяной водой. Извините уж, не думал, что у нас будут прелюдия, — с ехидством и сарказмом ответил Бражинский.
Альфред, приняв командование на себя и переключая все внимание на свою персону, как этот наглый высокомерный выблядок обычно делал, указал на стоящую в углу скамейку:
— Китай, Япония, Италия, живо на скамейку запасных! — Скомандовал он, дунув в свой свисток, висящий на груди. От оглушающего писка они ринулись на лавку. — Бегом!
Краем глаза я заметил, как эта троица усаживается, расстегивает кожаные ремни и ширинку на штанах… Но дальше мой взор преградил Америка, заботливо вытирающий мой рот от рвоты, а Россия, подошедший сзади, резко сорвал с меня одежду, оставляя только ошметки майки, уже больше напоминающую женский топ, и штаны, которые теперь едва ли можно было назвать шортами. Но на этом он не остановился, своими сильными мужественными руками схватив мои ягодицы и разорвав задний шов моих некогда форменных брюк.
В тот момент стыд сковал мое тело, и в своем сознании я предстал обнаженной опороченной юной девой, распластанной на дороге жизни толпой мужчин, одурманенных моей невинностью.
От шока я открыл рот, издав судорожный вздох, когда моя обнаженная плоть предстала перед его похотливым взором. До этого дня в соитии я занимал лишь доминирующую позицию, и мое анальное отверстие было девственно узким.
— У нас тут целка, — Иван ущипнул меня за ягодицу, заставив меня дернуться в неподдельном испуге. Присвистнув, он шлепнул меня и добавил, — дефлорировать придется.
Он опустил мое тело ниже, вращая рукоятку ворота и приводя в движение цепи, которые удерживали мои руки у низкого потолка подвала, и, надавив мне на спину, заставил меня встать на колени, что теперь я мог сделать свободно. Я поднял на уже стоящего без штанов Америку полный ужаса взгляд, осознав, что они задумали. Мои отчаянные попытки вырваться, очевидно, были глупы и не принесли никакого результата. Ко мне пришло осознание, что сегодня я потеряю свое мужское достоинство.
Его эрекция была на пике, а венозный ствол был как никогда тверд и напряжен. От каждого содрогания он подергивался и бился об его мягкий, одутловатый живот. Я не мог отвести от него взгляд, словно загипнотизированный. Воспользовавшись моей рассеянностью и приоткрытым ртом, мужчина вонзил в него два пальца, проникая прямо в глотку, отчего у меня выступили слезы при новом рвотном рефлексе. Но в этот раз я сдержался, поскольку мой желудок был опустошен. Раскрыв мой рот достаточно широко, он вытащил пальцы, взявшись другой рукой за ствол и направляя головку члена прямо туда, шлепая ею по моим губам и щекам.
Одним действом он изувечил мое достоинство, обращаясь со мной, как с грязной трактирной подстилкой, и ухмылялся, с новой силой втаптывая меня в грязь. Но чувствовал я отвращение в первую очередь не к ним, а к самому себе – этого они и добивались.
Пытаясь сопротивляться, я сжал челюсть на головке его члена, только она погрузилась во влажную и теплую микрофлору рта. Америка взвыл от боли и закричал, пытаясь отпихнуть мое лицо в сторону.
— Россия, неси плоскогубцы! Эта дрянь мне сейчас хер откусит! — истошно вопил он.
Иван голыми руками, словно укращая льва, коим являлся я, разжал мои железные челюсти, и Джонс вытащил опухший, налитый кровью член.
— Так дело не пойдет, нам нужен план, — сообщил Иван и собрал вокруг себя все союзные страны, после чего они начали о чем-то подозрительно шушукаться.
Когда я опомнился, в меня на полной скорости летел тяжелый ботинок жаждущего мести Джонса с железной и острой шпорой, которая проехалась по щеке и разрезала кожу от уголка рта одним легким действием. Вместе с тем, от удара у меня вылетела пара тройка-зубов. Вслед за США подключились и другие страны, начиная нещадно выбивать мне зубы. Таким образом, они лишили меня последнего способа сопротивляться.
Шурудя языком по деснам, я, помимо привкуса железа, нащупал полусколотый, но так и не выпавший клык, что героически держался во рту. Это был мой козырь. От радости я безумно заулыбался, обнажая врагам свое единственное оружие. Вместе с тем из моего рта вслед за улыбкой полился вязкий кровавый водопад темной крови, собираясь в лужу прямо у ног Америки.
— Да он вооруженный до зубов! Где там твои плоскогубцы?
Бражинский, достав одно из своих орудий пыток, ухватился за единственный оставшийся зуб и с силой вырвал его вместе с нервами и куском десны. На мои истошные крики они давно перестали обращать внимание.
— Ну что, слюнявого нам оформишь? — захохотал Англия, а вместе с ним и другие страны, будто на зло мне обнажая ряды всех своих целых зубов.
— Попробуешь на зубок мой хуек? — Добавил Америка очередной свой каламбур, заливаясь смехом.
Я мычал, стиснув зубы, а точнее десна, пытаясь выразить свое несогласие, и мотал головой в отрицании. Они, будто ползучие гады, скопились вокруг меня, хищно пожирая взглядом словно маленького уязвимого зверька. И вот перед моим лицом вновь явился Америка, пихающий искусанный грязный член в эту беззубую слюняво-кровавую бездну, словно в вагину в период менструации. Он без труда вошел в меня, легко скользя по деснам, его фаллос погружался все глубже и глубже, пока не вошел по самые покрытые золотистыми слипшимися волосами яйца, свисавшие до моего подбородка. Альфред начал дрочить свой член моим беззубым ртом, отчего они бились о мое лицо с характерным звуком, что сопровождал каждый его толчок в меня. Я, жмурясь и пытаясь воспротивиться, сжимал окровавленные челюсти и возил ими по стволу, пытаясь укусить его, но мягкие десна доставляли ему только больше удовольствия.
– Людочка наша как будто постарела, – взглянув на мое лицо, съехидничал Россия, одарив меня этим постыдным женоподобным прозвищем. – Ты словно бабку беззубую ебешь.
– Забираю у тебя мечту отыметь в рот бабку? – не растерялся Америка. – Или это твое хобби?
Болельщики подключились. Они расчехлились и начали наяривать вялого на происходящее. А ведь это были мои союзники (кроме этой узкоглазой ошибки природы). Мой верный друг, мой возлюбленный — и они так поступают со мной, косвенно участвуя в этом акте унижения.
— Как ты можешь? — брезгливо поморщился Франция, всплескивая руками. — Это же мужчина! Я не буду участвовать в этой содомии.
Учитывая то, что он среди стран единственный выглядел, как настоящий мужеложец, услышать это от него я ожидал меньше всего.
— Что ты опять выебываешься, Бонсуа? Мы тебе не свинью предлагаем, — возразил Англия.
— Я бы с этим поспорил, — уже тише подметил Россия. — Раз уж наш дорогой Франция страдает импотенцией и не хочет трахать мужика, то давайте нанесем штукатурки на Германию. Может у Франциска встанет на Людочку?
Америка наконец освободил мой рот, и я возмущенно замычал. Это было для меня еще большим унижением, чем просто изнасилование. Они хотят превратить меня в
женщину.
— Япония, накрась его, — отдал приказ Альфред, достав заготовленную заранее сумку с косметикой. — Ты же всегда ходишь со штукатуркой на лице. Держу пари, ты знаешь в этом толк.
Япония выполнял приказ. Он нанес на мое лицо плотный тон тонального крема, розовые румяна, тушь и ярко-голубые тени, которые подчеркнули тайно хранящуюся во мне женственность. Он почти закончил, и ему оставалось нанести лишь красную глянцевую помаду, но я дернулся, испортив всю картину. Он замер, останавливая дрожащую руку, его узкие глаза от страха в мгновение расширились. Его истинным страхом было вновь оказаться на моем месте.
— Тут смазалось немного… Ничего? — испуганно прошептал он. Но Франция, который по мере нанесения на меня макияжа заводился все больше, исходясь слюной от моего феминного вида, не выдержал, угрожающе надвигаясь на меня и отпинывая Кико в сторону. В момент возбуждения ему было плевать, что я выглядел, как уродливая дешевая проститутка.
Одной рукой он гладил мои отросшие волосы, а вторая легла на мою щеку, пока он большим пальцем подтирал помаду, смотря на меня, как на одну из своих блядей. В моих глазах блеснули слезы.
— А что за слезки? Какая прелесть, — ехидно сказал Россия, нагибаясь и смотря на меня через плечо. Его внимание привлекли мои всхлипы, отчего страны рассмеялись. — Обожаю, когда мужчины плачут. На войне много перевидал таких. Каждый раз не понимал, что это за чувство такое, когда пленные Гансики плачут. Но сейчас все встало на свои места.
На сию секунду в подвале воцарилось неловкое молчание, а у Китая затряслись поджилки.
— Понятненько, — с напускной непринужденностью протянул Америка. Он обратил взгляд на мое разукрашенное лицо и добавил, — А неплохо-то получилось.
Чуть погодя, они все стояли вокруг меня со спущенными штанами, и я мог наблюдать все разнообразие форм, цветов, запахов и размера их членов. Не дав мне их все внимательно рассмотреть, они принялись хлопать залупами по моему лицу. Кто-то из них, я уже не разбирал кто, с характерным хлюпающим звуком залез мне под веко, раскрывая мой зажмуренный глаз, и начал тереться распухшей уретрой о него. Струя мочи большим напором хлынула в глазное яблоко, отчего его защипало, и я громко замычал на весь подвал. Лишь в следующую секунду ко мне пришло чувство еще большего унижения.
Россия, стоявший сзади, нанес на палец щедрое количество вазелина, и, без какого-либо предупреждения или банального уважения, вставил его в меня, отчего я выгнулся в спине, замерев от непривычной боли. Он решил, что этого будет достаточно для подготовки. В миг я почувствовал входящий в мой анус огромный член Ивана, буквально разрывающий прямую кишку. Бражинский крепко ухватился за мои волосы, а второй рукой до крови впился в мою талию, начиная неистово долбиться в тугое и неподдающееся анальное кольцо. Я закричал от распирающей меня боли, от которой мне казалось, что он раздирает мои внутренности в кашу. Мой крик испугал остальных, заставив их даже отпрянуть от меня, а меня всего парализовало так, что я даже не мог более плакать. В голове все затухло, и я даже не слышал, как они оттащили Ивана и всем скопом усадили его на скамейку. Мои слезы было не остановить. Чувство освобождения захлестнуло меня, и тогда я понял…
Мне понравилось.
Чувство переполненности, овладевания моим телом, моей неприступной крепости, моим глубоким окопом. Наконец-то чувство унижения приносило мне неподдельное удовольствие. Я не мог в это поверить, я хотел, чтобы он вновь заполнил меня всего своим сильным членом, выдолбив из меня всю дурь.
— Иван, в следующий раз будь полегче, — с осуждением наругал Россию Альфред, заменяя его собой. Он вошел в меня, но того же чувства более не было.
Открыв глаза и повернув голову, я увидел, как Иван, сидя на скамейке, сверлил Альфреда злобным взглядом,
будто ревновал свою любимую игрушку к сопернику. Это вызвало в моей груди какой-то неумолимый трепет, всплеск адреналина, его собственническое отношение поселило в моей душе неопределенные эмоции, будто даже как враг я принадлежал только ему одному.
Вид мне преградил лес возбужденных членов. Это словно было той загадкой про парашют, море говна и лес членов, но в моем случае не было выбора, как и парашюта. Один за другим они стремились ко мне в рот, а я был уже и не против, покорно принимая их в оба своих поддатливых отверстия. Словно по очереди, они входили в мою жопу и рот, пока не потеряли самообладание и не начали пихать по два, и то и по три в каждую из дырок подряд. Они жадно пихали залупы в оставленный Альфредом разрез, начинающийся от уголка рта и заканчивающийся на щеке. Потираясь ими о внутренний слой кожи, они причиняли мне адскую, жгучую боль. Та же боль была ярко выражена и в области покрытого волосяными скоплениями и катышками фекалий ануса: отечный и красный, он пульсировал от боли, но отчаянно требовал большего, сжимаясь и разжимаясь на насилующих мою прямую кишку членах.
Иван хоть и сидел на скамейке запасных, но не наяривал, как остальные, только лишь недовольно смотрел на происходящее, скрестив руки на груди и закинув ногу на ногу. Словно это был праздник, на который его не позвали, и он был вынужден только лишь наблюдать со стороны.
Я даже не заметил, как прошло несколько часов. Мой член с самого начала был тверд, как камень, но я обратил на него внимание только лишь под конец. Мое сознание было затуманено, а тело утопало в сперме. Я был заполнен ей изнутри, ей были покрыты мое лицо и слипшиеся волосы, а я захлебывался в ней, как утопающий без шанса на спасение. Они сменяли друг друга: когда у одного не хватало сил, другой вставлял в меня и продолжал дело своего предшественника. Даже со скамейки запасных подключались к процессу, чтобы кончить в меня, а я старался, чтобы ни одна капля не упала на пол. Я глотал все, что мне так щедро дарили мои враги и даже друзья.
Наконец, все закончили и выдохлись, сидя на скамейке и попивая воду. Канада же, которому все это время не давали ко мне протиснуться, отпихивали его и вообще забыли об его существовании, в том числе и я, сейчас медленно и неуверенно подходил в мою сторону, собираясь мне присунуть:
— Ребята, ну теперь я, да?
Не успел он даже ступить ко мне, как Иван неожиданно вскочил с места и угрожающе рванул к Меттью, отпихнув его рукой за лицо. Обессиленно повиснув на цепях, я едва мог это увидеть. В голове стоял непрекращающийся звон от изнеможения. Пробудило меня то самое ощущение, что было в начале – разрывающее, болезненное, распирающее, но такое родное, то самое чувство, которое пробудило ко мне жажду быть заполненным.
Он приподнял меня на своем огромном, величественном члене и, удерживая меня в таком состоянии, внезапно взялся за цепи, разрывая их голыми руками. Я был свободен, но не мог даже шелохнуться от усталости и страха, что он просто разорвет меня. Другие не решались сделать и шагу, когда увидели, как Иван бесстыдно и беспощадно ебет меня в задницу, крепко ухватившись за бедра. Они все были просто немыми наблюдателями моей трагичной судьбы, как и я сам. Я словно смотрел на себя со стороны, как на беззвучный порнографический фильм. Стены дрожали от каждого грубого и мощного толчка в меня, а единственная в комнате висящая на одном жалком проводе лампа шаталась и мигала, ослепляя меня своим сиянием, отчего в моей голове, как в том самом немом кинематографе, всплывали черно-белые кадры текста с пояснением к происходящему.
Я мычал беззубым ртом, пытаясь возвать к помощи, но из меня выходили лишь стоны блаженства и боли.
Опомнившись, я лежал на мокром от пота, крови и других различных выделений полу. Даже не ощущая своих охладевших конечностей, я почувствовал себя родившей матерью, что извлекла из себя мертворожденное дитя, которое не дышало и не шевелилось. Но из этого пульсирующего, выродившегося из проклятого лона мертвого создания вытекали тонны спермы, принадлежащей разным мужчинам; она покрывала его тельце с головой, словно в океанической пене. Он не плакал. Он не кричал. Он покорно принимал свою судьбу.
Быть.
Хотя, присмотревшись, я понял, что это была лишь выпавшая из моего отъебанного выпотрошенного ануса прямая кишка и ничего более того, что привиделось мне.
Ивана оттаскивали за руки, в то время как Англия и Китай надевали на его член тяжелую железную клетку, желая уберечь себя и других от опасности, которую представлял контуженный
Мной — Войной Иван. Эта клетка, как мне в последствии рассказали, была предназначена для меня, и принес ее сам Бражинский ещё некоторое время назад, когда они только начинали меня «перевоспитывать». Должно быть, он даже не подозревал, что сам окажется ее пленником.
Оглядываясь назад, я понимаю, что это лучшее, что случалось в моей жизни. Это событие навсегда изменило меня, определило мое будущее, мою гендерную роль и идентичность. Я собираюсь сжечь этот дневник, чтобы никто никогда не узнал, что произошло в тот роковой день.
