Требуются натурщики!

      Тупой Хван Хёнджин.              Тупой Хван Хёнджин с его щенячьими глазками и миленьким голоском.              — Пожалуйста, Ени! Джисон в Малайзии на дне рождении своего хёна, а я не хочу идти один. Муза благоволит мне, когда рядом есть кто-то ещё.              — Хёнджин, я не умею рисовать! — взмолился Чонин. Много лет назад, когда он только поступил на первый курс университета Маккуори в Австралии, горделивый и полный надменности, он записался на занятия по изобразительному искусству. Это быстро сбило с него спесь. Буквально единственное хорошее, что он получил от этих занятий — Хёнджин.       Теперь Хёнджин — его лучший друг, коллега и сосед по квартире. Они проводят вместе настолько много времени, что это пугает.              Хёнджин даже нашёл ему вакансию в той же геймдев студии, где он работает. Связи, детка. Хёнджин младший концепт-художник. Чонин — IT-специалист. Если честно Чонин даже не знает, что он хочет делать со своей жизнью, а Хёнджин постоянно говорит о переезде в Мельбурн. Если старший всё-таки уедет, то скорее всего Чонину придется вернуться в Корею. И что ему там делать? Он понятия не имеет.              Работа сама по себе неплохая. Соответствующая для отрасли зарпалата и ему не приходится носить деловые костюмы, к огромному разочарованию его родителей и бесполезного диплома по менеджменту.              И так, щенячьи глазки Хёнджина…              Закончив работу в 17:45, они вместе быстрым шагом идут по Джордж-стрит. Льёт дождь и Чонину приходится конкурировать за место под зонтом с сумкой Хёнджина с художественными принадлежностями, которая явно важнее. Он с треском проигрывает эту битву, если судить по тому, кто именно промок. Перекусив перед встречей рамёном, они поднимаются на эскалаторе в бар, где проходит встреча художников.              Чонин уже бывал здесь раньше, но его знакомство ограничилось тесной забегаловкой на нижнем этаже с дешевыми напитками. В этот раз, протиснувшись в еле заметный проход, они попадают в оазис, больше походящий на чей-то изысканный особняк. Стильный холл с деревянными стенами был украшен всевозможными произведениями искусства, на шезлонгах, расставленных тут и там, расположись компании модно одетых людей, потягивающих коктейли и пиво.              Чонин плёлся за Хёнджином по деревянной лестнице на верхний этаж, зажав зонт под мышкой.              Они заходят в мансарду с высокими потолками и жёлтыми обоями. В глубине комнаты небольшая платформа, задрапированная коврами и тканью, а на ней деревянное кресло, ожидающее кого-то. Повсюду расставлены настоящие свечи, и их тёплый, колеблющийся свет делает обстановку уютной. Почти слишком уютной. Атмосфера кажется очень… интимной.              — Смотри, диван всё ещё свободен! — восклицает Хёнджин и тащит Чонина за локоть к коричневому кожаному дивану в первом ряду.              — Мы можем сесть сзади? — скулит Чонин, но так и не получает ответа. В любом случае уже поздно. Чонина заманили сюда, потому что он милый, потому что он доверчивый, и потому что он, видимо, недостаточно ценит своё право на бегство. Теперь он сидит тут, прямо под светом свечей, как жертва художественного ритуала. Назад дороги нет, впереди только кресло на платформе и всё то, что с этим креслом сейчас произойдёт.              Хёнджин по гроб жизни своей будет перед ним в долгу.              Пока его подготовленный друг деловито раскладывает художественные принадлежности — выставляет чертёжную доску под идеальным углом, аккуратно складывает плотную бумагу и выстраивает в ряд остро заточенные карандаши, Чонин направляется к бару. Парень за стойкой выглядит неожиданно мило, почти как щенок золотистого ретривера.              Гей-радар: активирован.              — Две пинты самого дешёвого светлого эля, пожалуйста, — говорит Чонин, будто невзначай постукивая ногтями по стойке. У него в арсенале есть два оружия для заманивания мужчин — его ямочки и длинные пальцы.              Пока бармен наливает ледяное пиво, Чонин оглядывает зал, который продолжает наполняться разношёрстной толпой.       Боже, он тут как школьник, случайно забредший на модный показ.              Творческие люди обычно геи, да? Хёнджин — гей. Или, может быть, это просто кучка извращенцев, которые пришли сюда, чтобы пялиться на голую женщину за десятку.              Чёрт возьми, цена «самого дешёвого светлого эля» оказалась слишком высокой для банковского счета Чонина. В следующий раз он потребует с Хёнджина компенсацию как минимум Карлтон Драфт за все его мучения и тот скулёж, который ему пришлось выслушать.              Эквайринг работает ужасно медленно, и в итоге они с симпатичным барменом оказываются в неловкой тишине. Ну, бармен не отводит взгляд от экрана, а Чонин мысленно просит прощения за всё развратное гей-порно, которое он когда-либо смотрел.              — К счастью, сиськи меня не возбуждают, — шутит Чонин, в тщетной попытке разрядить обстановку.              Бармен медленно переводит полный ужаса взгляд на него.              Аппарат звенит. Одобрено.              Чонин тут же хватает пиво и бегом возвращается к дивану, где Хёнджин, опираясь на подлокотник, болтает с женщиной с короткими зелёными волосами.              — В Берлине было просто потрясающе, — говорит она. — Из-за аномальной жары мы поехали на север, к озеру. О, ты не жил по-настоящему, если никогда не загорал обнажённым на берегу Гроссер Штехлинзее.              Пресвятая Богородица, Чонин вырос слишком консервативным и закрытым для такого.              Его нагота только между ним и Богом, ну, и тем парнем, что трахает его при выключенном свете.              — Хёнджин, — пищит Чонин, когда его друг откидывается на спинку дивана и кладет планшет на колени. — Я думаю это всё не для меня. А что если это меня травмирует? Я почти уверен, что бармен собирается вызвать охрану, потому что считает, что я грязный извращенец!              — Форма человеческого тела не является сексуальной, Чонин, — говорит Хёнджин, глядя ему в глаза. — Забудь о внешнем мире. Это священное место, где все мы поклоняемся Богу нашему и спасителю.              — Иисус Христос? — с надеждой спрашивает Чонин. Неужели наконец-то близкая ему тема.              — Анатомия!              Чонин сдувается.              Когда все рассаживаются по местам, женщина в чёрном комбинезоне и берете объявляет, что занятие вот-вот начнётся. Затем она переходит к каким-то скучным организационным деталям, которые Чонин пропускает мимо ушей, больше сосредоточившись на тревожном гуле в голове. Пока Хёнджин удобно устраивается, выглядя как настоящий студент-художник, Чонин находит несколько листов для принтера и тупой карандаш.              Он судорожно пытается вспомнить всё, что успел выхватить из советов Хёнджина за раменом: не торопиться, сначала проанализировать форму, а уже потом делать набросок. Если не смотришь на модель, значит, просто рисуешь по памяти, а это бесполезно для учебы.              Просто смотреть на голую женщину, без какого-либо сексуального подтекста и относиться к этому нормально.              Здорово. Классно.              Чонин с этим справится!              Из-за складной деревянной ширмы в углу комнаты появляется мужчина в чёрном шёлковом халате. Кореец?.. Чонин хмурит брови, пытаясь понять, что за образ перед ним. Довольно дерзкий наряд для такой встречи, не так ли?              Он бы с удовольствием взглянул на Хёнджина, проверить его реакцию, но просто не в силах отвести глаз от этого парня. Невысокий, с мягкой, но чётко очерченной линией челюсти, пухлыми губами и… этот нос. Идеальный. Прямой, с высокой переносицей и острым кончиком.              Какого это, быть любимчиком Бога, в таком странном наряде?              — Итак, Минхо, — говорит женщина в берете. — Давай начнём с тридцатисекундных поз для разминки.              — Конечно, — невероятно непринуждённо отвечает мужчина. Мысли Чонина цепляются за имя парня. Точно кореец.              В тот момент, когда лоснящаяся ткань соскальзывает с его красивых плеч, все разговоры стихают. Или, может, это просто мозг Чонина беспомощно плавится где-то внутри черепа.              Мужчина…              Мужчина.              Модель — это мужчина!              Чонин настолько поражён, что не прикасается к бумаге до самого начала минутных поз. Он полностью заворожён тем, как Минхо изгибается и вытягивается, превращаясь в череду выразительных форм. То стоит, то опирается ногой на стул, то разворачивается и разводит руки, заставляя каждую мышцу на спине четко проступать, будто нарочно вызывающе.               В какой-то момент Чонин оглядывается через плечо. В комнате царит спокойная, сосредоточенная атмосфера, все расслаблены, и, похоже, ни у кого из присутствующих не случается экзистенциальной панической атаки из-за своей ориентации. Как говорил Хёнджин, здесь всё несексуально. Но сама природа Чонина, кажется, ставит под угрозу эту неприкосновенность.              Он ужасный человек. Он ужасный, грешный до самой своей сути человек. Почему он не может быть просто нормальным?              Хёнджин тем временем забывает о существовании Чонина и, полностью погружённый в процесс, царапает по бумаге зелёным карандашом. Он не просто пытается воссоздать Минхо. Его интересуют жесты, мимолётные выражения, суть движения. В одних местах рисунок проработан до деталей, в других есть лишь лёгкие намёки, а линии текут, как вода. Это не точное изображение, и не стремится им быть. Хёнджин рисует нечто большее. Настроение. Ощущение.              Чонин помнит, как Хёнджин показывал ему наброски с его изображением, обычно сделанные в моменты, когда Чонин чем-то был занят: смотрел телевизор или редактировал эссе. Сначала он пришёл в восторг, потом стал завидовать мастерству Хёнджина, а затем просто отправил рисунки семье в Корею. Это, наверное, лучше, чем честное, немного нарциссическое решение повесить свой портрет в спальне. Хотя… соблазн был велик.              Может, и Чонин когда-нибудь смог бы позировать, как Минхо? Наверняка это не так уж сложно, сбрить волосы на лобке, раздеться догола и потом неподвижно торчать в этой позе целую вечность.              Нет. Не-а. Ни в коем случае.              Одна только мысль о том, что он окажется в центре внимания, вызывает у него нервный зуд и желание спрятаться.              Только он, Бог и выключенный свет.              Чонин уже наполовину успел нарисовать одну фигуру, когда объявляют короткий пятиминутный перерыв. Минхо запахивает халат и снова скрывается за ширмой. Воспользовавшись передышкой, Чонин откидывается на спинку дивана, даже не пытаясь отмахнуться от руки Хёнджина, который, проходя мимо, взъерошивает ему волосы, и тут же отправляется за новой порцией напитков. Чонин уже морально истощён. Всё это похоже на работу. Даже хуже, вместо того чтобы сидеть дома, играть в Овервотч с Феликсом и орать на школьников в гарнитуру, он застрял здесь, прикладывая к происходящему куда больше усилий, чем хотел бы.              Перерыв заканчивается слишком быстро, и они сразу переходят к длинным позам: сначала десять минут, потом пятнадцать, и, наконец, кошмарные двадцать пять. Чонин настолько устал, что чувствует, как из его глаз медленно уходит свет. Он бы многое отдал за место в заднем ряду, чтобы можно было тайком листать телефон и не выглядеть при этом воплощением неуважения к искусству.              Скука разъедает изнутри. Будто он медленно умирает от отравления в игре и HР тает на глазах.              Чонин решает хотя бы попробовать отрисовать пятнадцатиминутную позу. Минхо ложится на платформу, свесив ногу и локоть с края. Он опирается лбом на запястье, и мышцы плеч перекатываются под кожей в свете свечей.       — Боже, он так хорош, — выдыхает Хёнджин.       Чонин бросает на него короткий взгляд, но тут же возвращает внимание к Минхо.       В его теле и правда есть нечто притягательное — в том, как бедро прижимается к согнутой икре. От него словно струится скрытая сила, сосредоточенная в уверенных изгибах бёдер и в длинной, выразительной линии шеи.              Для финальной, двадцатипятиминутной позы Минхо берет паузу, обдумывая, как расположиться. Он откидывает волосы со лба, садится на стул и медленно наклоняется вбок, расставив колени. Один локоть покоится на подлокотнике, пальцы мягко касаются виска и линии роста волос. Другая рука свисает с противоположной стороны, расслабленно, но с пугающей грацией. Это властная поза. Как у главы мафии, которому только что сообщили плохие новости и оставили наедине с тяжёлыми мыслями.              И он смотрит прямо на Чонина.              Сердце Чонина замирает, когда их взгляды встречаются. Ладони вспотевают, лицо и грудь заливает жар. Боже, у него сейчас реально встанет. Хорошо ещё, что бумага для принтера надёжно прикрывает его бедственное положение.              Минхо серьёзно собирается смотреть на него так двадцать пять минут?!              «Форма человеческого тела не является сексуальной» — отчаяно напоминает себе Чонин, пока возбуждение пульсирует в венах и неудержимо стекает вниз.              Взгляд Минхо обжигает, притягивает к себе, как пламя, и Чонину требуется титаническое усилие, чтобы отвести глаза. С дрожью он делает глоток пива. Хотя нет, скорее залпом добивает оставшуюся половину бокала, слишком остро ощущая, как его горло расширяется с каждым глотком. После этого Чонину приходится перевести дух. Он ставит пустой стакан на столик рядом с диваном. Аккуратно, чтобы не звякнул.              В отличие от него, Хёнджин уже успел набросать позу Минхо в альбоме и перешёл к лёгкой штриховке, придавая объём и уточняя детали.              Ладно. Он справится.              Иисус…              Чонин старается изо всех сил — честно старается, — но все его линии получаются корявыми. Лицо Минхо — это овал с ухом, не похожим на ухо, и крестом посередине, обозначающим место для глаз и носа. Колени выглядят как странные круги между непропорциональными ногами. А руки… руки даже нельзя назвать руками. Они больше напоминают блоки Лего, прилепленные к сосискам-плечам.              — И время вышло.                    Чонин откладывает карандаш и смотрит на свой набросок.              Нет. Просто нет.              Он уже готов скомкать это убожество и выбросить, но боится, что кто-нибудь подберёт и посмотрит. Поэтому просто аккуратно складывает все листы в стопку и прижимает к груди.              — Мы можем уже уйти? — скулит Чонин, глядя на Хёнджина с мольбой.              — Сейчас, я только поздороваюсь с Минхо, — беспечно отвечает Хёнджин, не обращая внимания на состояние Чонина. Он встаёт, отряхивает испачканный краской комбинезон, стряхивая с себя стружку от карандаша и крошки ластика.              Глаза Чонина округляются.              — Ты его знаешь?!              — Ага, он одна из постоянных моделей.              Из горла Чонина срывается высокий, нервный звук, когда он поднимается на ноги, но замирает, видя, как Минхо уже идёт к ним. По крайней мере, он одет, снова в своём дурацком сексуальном шёлковом халате. Правда, всё ещё босиком, что немного странно. Кто знает, что на этом полу.              На самом деле у Минхо довольно милые ножки. И пальчики… такие аккуратные.              Чёрт побери! Чонин вообще-то не любитель ног!              — Где твой маленький друг-ботаник? — спрашивает Минхо у Хёнджина.              — Он на неделю в Куала-Лумпуре. Там живёт его семья, — отвечает тот.       — О, мне понравилась Малайзия. Кэмерон-Хайлендс просто чудо, — говорит Минхо. — Но я столько раз там чуть не погиб. У них, кажется, вообще нет правил дорожного движения.              Хёнджин смеётся и хлопает Чонина по плечу и тот резко выпрямляется.              — Минхо, это мой друг Чонин, — представляет он его, к ужасу Чонина. — Можешь говорить с ним по-корейски, он переехал сюда всего пять лет назад.              Минхо смотрит на Чонина внимательно, будто ждал этого момента, и оценивающе проводит взглядом сверху вниз.              — О, — говорит он с насмешкой. — Значит, ты должен называть меня хёном?              У Чонина вырывается сдавленный, судорожный смех.              Э-э, ладно?..              Что, мать его, тут вообще происходит?!              — Покажи, — говорит Минхо, обращаясь к Хёнджину. — У тебя всегда выходят отличные наброски.              С сияющей улыбкой Хёнджин, чёртов любитель лести, раскрывает свой артборд, позволяя Минхо пролистать наброски. Тот почти не выражает эмоций, лишь коротко хмыкает над каждым, словно одобряет. Но его взгляд становится теплее, мягче.              Этот парень странный. И чертовски сексуальный. Чонин очарован.              — Покажи мне, — повторяет Минхо, и Чонину требуется пара секунд, чтобы осознать, что внимание вновь приковано к нему.              — Ах! — он едва не оседает под этим взглядом, прижимая бумаги к груди ещё крепче. Из его горла срывается нервный смешок, почти как икота.              — Пожалуйста? — возмутительно мило просит Минхо, переключаясь на корейский.              На секунду сознание Чонина меркнет. Когда он приходит в себя, Минхо уже вырывает бумагу из его ослабевших пальцев и сердце Чонина с грохотом подпрыгивает к горлу. О нет. Нет-нет-нет. Он замирает, как олень в свете фар, не в силах даже вдохнуть.              Если при просмотре работ Хёнджина лицо Минхо оставалось безупречно невозмутимым, то, глядя на попытки Чонина, он уже не мог сдержать улыбку, переводя взгляд с одного рисунка на другой.              — Где мой член? — наконец спрашивает Минхо, показывая Чонину его версию финальной позы и указывая на заметное белое пятно между нарисованных наспех бёдер.              Чонин, застигнутый врасплох, смущённо съёживается, словно пытаясь втянуть голову в плечи, и поспешно тянется за своей дурацкой бумагой для принтера. Их пальцы на мгновение соприкасаются.              — Я… я плохо рисую, — пробует он оправдаться с натянутой улыбкой.              Затылок у него пылает, жар поднимается вверх, и мысль о том, чтобы немедленно выйти на ближайшие рельсы и лечь, дожидаясь милости Господней, вдруг кажется не такой уж абсурдной.              — Плохого искусства не существует, — говорит Минхо, хотя оба знают, что это объективно неправда. Он наклоняет голову в сторону Хёнджина, как будто они с ним в одной команде против Чонина. — И ты всегда можешь попробовать снова в следующем месяце. Никогда не поздно освоить гениталии.              — Ха! — рявкает Чонин. — Хорошая попытка. Я сюда больше никогда не вернусь.              Минхо улыбается в ответ, как будто не верит ни слову. Как будто уверен, что Чонин сдастся, что Чонин слаб.              О, Чонин его ненавидит.              Как же сильно он его хочет.              — Ну ты и мудила, — говорит Чонин Хёнджину в автобусе по дороге домой. На улице уже темно, и в салоне полно шумных, полупьяных подростков, кто-то курит вейп украдкой, кто-то жует фастфуд, хихикая над чем-то на телефоне.              — Минхо милый, не так ли? — говорит Хёнджин с той самой нежной, невинной интонацией, от которой особенно хочется его ударить.              — Я расскажу твоей хальмони, что ты не практиковался в корейском, — грозит Чонин.              — Нет-нет-нет! — Хёнджин театрально вздыхает и смеётся и тут же наваливается на него, отчего Чонин морщится.              Автобус резко сворачивает, и Чонин вцепляется в поручень, чтобы не вылететь в окно.              Хотя, если подумать, это могло бы решить несколько проблем.              В следующую субботу вечером Хёнджин, Феликс и Чонин идут в гей-бар, пьют и танцуют до самого утра. Где-то ближе к рассвету Чонин включает Гриндр и отвечает первому, кто пишет. Парень мускулистый, с бицепсами, больше чем его бедра, совсем не во вкусе Чонина. Но это не страшно, потому что Чонин получает удовольствие, стоя на четвереньках, и думает о взгляде Минхо, когда кончает.                                          — Чонини, — щебечет Хёнджин в голосовом сообщении в следующую пятницу, — где мой зонтик Хаяо Миядзаки?              Чонин, всё ещё торчащий в душном офисе без окон после окончания рабочего дня, хмурится, глядя в телефон. Зонтик Хёнджина от Хаяо Миядзаки? Тот самый, на который он потратил кучу денег на симфоническом концерте Джо Хисаиси, куда они ходили в прошлом году? Тот, что Хёнджин дал ему на прошлой неделе, когда они ходили рисовать? Любимый зонтик Хёнджина?!              — Чёрт! — кричит Чонин, вскакивая так резко, что коробка с запасными кабелями падает с края стола и с грохотом рассыпается по полу.              В итоге Чонин снова идёт в тот самый бар, куда клялся не возвращаться. Плащ он не снимает, хотя тот успел промокнуть под дождём, пока он добирался сюда. Зима в этом году выдалась особенно влажной и тёплой.              План прост: спросить про зонт, потом забежать в «Брэдтоп» за булочками по скидке и вернуться домой вовремя, чтобы поиграть с Феликсом в Овервотч. В баре людно, пятничный вечер, все только что с работы, но милая девушка за стойкой кивает и обещает проверить коробку с потеряшками.              Неплохо. Всё идёт по плану.              Чонин, опершись на барную стойку, листает сообщения в семейном чате, когда внезапно ощущает, как чьё-то присутствие вторгается в его личное пространство.              — Привет, — доносится шёпот на корейском прямо у него над ухом.              Первое, что приходит Чонину в голову — Джисон. Наверное, случайно оказался здесь и заметил его. Человек, который, в отличие от некоторых, действительно практикует с ним корейский. Но Чонин всё равно вздрагивает, и лицо его бледнеет, когда он оборачивается и понимает, что это вовсе не Джисон.              Это натурщик.              Минхо.              — Что… — выдыхает Чонин.              — Уже вернулся, чтобы покорить своему карандашу гениталии? — говорит Минхо всё ещё по-корейски. На его лице появляется заинтригованное выражение, он опирается локтем о барную стойку и подпирает щёку ладонью. — Или просто так решил заглянуть?              — Т-ты… — заикается Чонин.              Сегодня дьявол одет в коричневые джинсы и белую кофту с логотипом безымянного бренда на груди, с закатанными рукавами. И, по какой-то несправедливой причине, в одежде он выглядит ещё сексуальнее, чем без неё. Как один человек может так выглядеть… в обычной кофте?              Чонин и подумать не мог, что когда-нибудь снова увидит Минхо, не говоря уже о том, чтобы пересечься с ним вне сеанса рисования с натуры. Хотя, если подумать, корейская диаспора в центре Сиднея не такая уж и большая. Вероятно, у них уже куча общих знакомых, они просто пока об этом не знают. Всё, что нужно, это одна-единственная вечеринка по случаю дня рождения.              Его губы растягиваются в знакомой, пугающе красивой улыбке, такой же, как тогда, когда он пытался не рассмеяться, глядя на наброски Чонина.              — Очаровательно, — произносит он, пристально глядя, как Чонин краснеет всё сильнее.              — Что ты здесь делаешь? — спрашивает Чонин. Это единственное, что он способен вымолвить, пока в голове неумолимо крутится одно и то же: он такой горячий, очень-очень горячий. И он улыбается мне!              — Мой сосед по дому работает здесь барменом. Я как раз закончил смену и зашёл, чтобы его немного позлить.              — Я думал, что художники встречаются только по средам.              — Раздеваться за деньги не единственный мой талант, — говорит Минхо, заговорщически наклоняясь вперёд.              «Он флиртует со мной», — ошеломлённо осознаёт Чонин. — «Со мной никто никогда не флиртует».              На самом деле, это неправда. Белые девушки, у которых наверняка есть закрытые аккаунты в соцсетях, где они сохнут по к-поп айдолам, иногда с ним флиртуют. К сожалению для них, Чонин очень застенчивый, очень неловкий. И очень гей.              — Нашла твой зонтик! — говорит барменша. Спасение в последний момент. Аллилуйя. С тёплой улыбкой она протягивает его Чонину через стойку. На голове у неё наушники, похоже она здесь важная персона. Чонин благодарен, что именно она взялась помочь, в противном случае зонт мог бы навсегда кануть в бездну забытых вещей. — Пришлось немного покопаться, но он был там!              — Спасибо вам большое, — говорит Чонин, прижимая зонт к груди. Он клянётся себе, что больше никогда не упустит его из виду.              Они оба провожают барменшу взглядом, пока та уходит по своим делам, и тогда Чонин медленно переводит взгляд на Минхо. Парень уже смотрит на него. На миг между ними остаётся только гулкий воздух бара, густой, влажный, будто пропитанный напряжением.              — Хочешь выпить? — спрашивает Минхо.              Даже несмотря на то, что Чонин предвидел это. Минхо прямо излучал подобное развитие событий. В это всё равно невозможно поверить. Вселенная, похоже, решила улыбнуться Чонину, и он не имеет ни малейшего понятия, чем это заслужил.              — Э-эм, — пищит Чонин.              — Я угощаю. Здесь есть неплохой виски, — говорит Минхо, вопросительно наклоняя голову. Из-за этого его нос и глаза кажутся ещё красивее. — Но если ты занят, всё нормально.              Чонин думает о Феликсе, сидящем в своей спальне в Западном Сиднее, в доме родителей, и ждущем, когда на экране появится маленькое уведомление «foxinny28 онлайн».              — Думаю, у меня найдётся немного времени, чтобы пропустить по стаканчику, — застенчиво соглашается Чонин.              По предложению Минхо они садятся в дальнем углу зала, под синими и розовыми неоновыми вывесками. Чонин стягивает мокрый плащ и закатывает рукава толстовки. Зонтик Хёнджина лежит рядом, и Чонин машинально похлопывает по нему, будто охраняя.              Этот уголок не у самого динамика, и поэтому здесь не слишком шумно. Чонин может расслышать, что говорит Минхо, и это ему очень нравится. Иногда, когда вокруг слишком много звуков, мысли Чонина путаются и он теряет дар речи.              Чонину льстит мысль, что Минхо специально выбрал место, где его будет легче услышать. Или, может быть, Минхо просто тоже не выносит шумных мест.              — Я почему-то был уверен, что старше тебя. Но, честно говоря, я вообще не знаю, — начинает разговор Минхо и Чонин благодарен за это, в таких ситуациях у него обычно язык прилипает к нёбу.              — 2001, — отвечает Чонин, проводя пальцем по ободку бокала. Минхо заказал виски безо льда, скорее всего, дорогой сорт. Сам Чонин вряд ли смог бы себе такое позволить.              — Я 98-го года, — говорит Минхо.              — Значит, ты мой хён, — говорит Чонин, и его сердце замирает. Минхо старше всех хёнов Чонина, с Джисоном и Феликсом у него буквально несколько месяцев разница. — Какая у тебя фамилия?              — Ли. Ли Минхо. Звучит красиво, да? — говорит Минхо, не с самодовольством, а с мягкой, дразнящей улыбкой. Чонин выдыхает короткий смешок в знак согласия. — «Мин» означает осеннее небо, — продолжает Минхо. — А «Хо» — безграничный или всеобъемлющий. — Он смотрит на Чонина. — Человек безграничный, как небо.              — Тебе подходит, — хотя Чонин буквально ничего не знает об этом человеке.              — А твоё полное имя?              — Ян Чонин. «Чон» — утончённый, изысканный. «Ин» — тигр, потому что мой цветок — камнеломка, а по-китайски она называется «тигровый ус». Эту букву почти никогда не используют в именах. Мои родители дали мне странное имя.              — Они хотели, чтобы ты был уникальным и редким тигром, — улыбается ему Минхо.              О боже, Чонин на самом деле не может справиться с таким флиртом. Прежде чем успевает себя остановить, он складывает руку в когти и рычит, моментально ненавидя себя за это. Минхо только шире улыбается. Чонин опускает голову, прикрывая глаза ладонью. Он бы с радостью сейчас просто провалился сквозь пол.              Могущественный, храбрый и волевой тигр, — добавляет Минхо когда Чонин поднимает взгляд, и задумчиво наклоняет голову, глядя в потолок. — «Ин» значит тигр… Айен.              Минхо только что дал ему прозвище? Чонин краснеет ещё сильнее, пряча лицо за стаканом виски и делая большой глоток. Чёрт. Почти не обжигает. Вкусно. Минхо действительно купил ему что-то с верхней полки.              Они лучше узнают друг друга. Минхо родился в Кимпхо и четыре года был трейни, пока его группа не распалась, даже не дожив до первой годовщины. После этого он отслужил в армии, что тут же напоминает Чонину, что ему осталось всего несколько лет до того, как и он сам пойдёт служить. Затем Минхо год работал по найму, и ему это так надоело, что он буквально ушёл посреди рабочего дня, чтобы отправиться в путешествие. Сначала Япония, потом Китай, потом почти вся Юго-Восточная Азия, прежде чем он оказался в Сиднее. Он собирался продолжить путешествие по Австралии, но его друг Крис предложил пожить у него «столько, сколько потребуется». С тех пор прошло восемнадцать месяцев.              — Держу пари, сейчас он об этом жалеет, — шутит Чонин.              — Он бы никогда меня не выгнал, — довольно говорит Минхо, как ребёнок, получивший два десерта после ужина. — Он меня любит, а я веду себя крайне недоступно. Всегда заставляю его желать большего.              «Неужели он собирается быть таким же со мной?» — думает Чонин.              — Вот как это работает, — продолжает Минхо. — Каждый раз, когда он пытается ко мне прикоснуться, я делаю вот такое мерзкое лицо, а потом, когда мы смотрим футбольный матч с парнями, я болею за его команду и позволяю ему обнять меня, когда они забивают гол. Но как только матч заканчивается, я снова превращаюсь в стерву. Этот парень настоящий мазохист. Ему такое нравится.              — Ты как кошка, — говорит Чонин, с улыбкой. Минхо не просто горячий, интересный и чуть странный, он ещё и притягательно уверен в себе.              А Чонин, как уже было установлено, очень гей.              — Тебе нравится футбол? — спрашивает Минхо. — Хочешь в следующий посмотреть с нами?              — Мне нравятся там только накаченные бедра, — говорит Чонин и замирает. Он смотрит в свой пустой стакан. Проклятый алкоголь уничтожает его и без того сомнительный фильтр!              Минхо разражается смехом, таким ярким и искренним.              — Ещё по стаканчику? — спрашивает он с сияющими глазами. — Хён платит.              — Почему бы и нет, — соглашается Чонин, потому что как он может отказать человеку с таким лицом?              Заказав ещё один стакан вкусного виски и немного картошки фри, Чонин рассказывает Минхо, как он рос в Пусане. Средний ребёнк в семье с тремя сыновьями. Как сначала хотел стать священником, потом воспитателем в детском саду. Как он не блистал в учёбе, но всё-таки справлялся. Как провалил итоговый экзамен, но набрал достаточно баллов, чтобы поступить в Университет Маккуори как иностранный студент, и как ему повезло, что родители могли позволить себе его содержать.              Он был так рад возможности учиться за границей, что не задумывался, насколько плох у него английский. Уже в аэропорту Сиднея кто-то задал ему вопрос, которого он не понял, и он убежал за угол и расплакался. В тот момент до него впервые по-настоящему дошло: он совершенно один в чужой стране, почти ничего не знает о культуре и у него нет ни малейших навыков выживания.              Минхо прикрывает рот рукой, его глаза становятся большими и тёплыми.              Тогда Чонин хотел вернуться домой. Но было уже поздно, он должен был отучиться хотя бы год по студенческой визе. Во время Недели Знакомства, несмотря на то что стояла жара — февраль в Австралии, — Хёнджин нашёл его в очках с толстыми линзами и в чёрной толстовке с капюшоном… и по сути просто усыновил.              Хёнджин переехал в Австралию с семьёй, когда ему было двенадцать, и изначально просто хотел практиковать корейский, но вместо этого они стали лучшими друзьями.              — Я почти ни с кем не разговаривал весь первый год, что был здесь, — объясняет Чонин. — Мой английский был просто кошмарным.              — Но сейчас ты действительно хорош, — хвалит Минхо.              — Хён, мы буквально ни слова не сказали друг другу по-английски с тех пор, как познакомились.              — Это неправда. Я сказал: «Где мой член?», а ты ответил: «Я плохо рисую».              Чонин хлопает Минхо по плечу, до которого едва дотягивается, и разражается испуганным смехом.              — Заткнись!              Минхо ухмыляется во весь рот, как кролик, и театрально корчится от боли, будто Чонин нанёс смертельный удар. Хотя силы у него кот наплакал.              Чонин уже собирается предложить выпить ещё, когда вдруг начинается живая музыка. Это полностью разрушает их уютную атмосферу, звук разносится по бару, заглушая даже приглушённую болтовню. Музыкантка, благослови её Господь, просто ужасна. Какая-то хипстерша с короткой стрижкой, в винтажной ветровкой Nike и расклёшенных джинсах играет на клавишных. Можно ли вообще назвать это музыкой? Она просто держит один неприятный аккорд секунд тридцать, прежде чем сменить его на другой, такой же ужасный.              Это как нападение на чувства Чонина. У него кружится голова, и атмосфера в баре за считаные секунды превращается из немного некомфортной в ту, которую он яростно ненавидит. Это ощущается физически, как будто его кожа вот-вот расплавится.              Минхо медленно наклоняется к нему через стол. В этот момент всё в баре перестаёт существовать. Чонин замирает, когда горячие губы касаются его уха.              — Хочешь уйти отсюда? — шепчет Минхо, и у Чонина перехватывает дыхание.              Он не может вымолвить ни слова, поэтому просто кивает с надутыми губами и выражением «спаси меня» на лице.              Минхо ласково улыбается.              — Пойдём, Айен, — говорит он.              Чонин хватает плащ, закидывает сумку на плечо и встаёт из-за стола. Когда он оказывается рядом, Минхо мягко придерживает его — одной рукой за плечо, другой за спину — и снова склоняется к его уху. От внезапного, обжигающего всплеска возбуждения Чонин едва не теряет сознание.              — Моя куртка за барной стойкой. Подождёшь меня снаружи?              Неуклюже кивнув, Чонин крепко сжимает лямки своей сумки и выходит на улицу. Воздух здесь намного приятнее, прохладный, свежий, дождь уже утих. К счастью, шум не вызывает у него той сенсорной перегрузки, от которой хочется кричать или разрыдаться. Он достаёт вейп, делает затяжку, наслаждаясь вкусом жевательной резинки. На улице полно людей, как и бывает в такое позднее время. Кстати, а сколько сейчас?              Он в ужасе смотрит на экран телефона, уже десять вечера.Он ведь не проверял его ни разу с тех пор, как пришёл сюда… кажется около шести?..              Четыре часа назад?!              Феликс уже успел заспамить Чонина сообщениями.        Чонини ты где всё ещё будешь сегодня играть занят? я короче погнал залетай еси че Ени ты там помер только не говори мне что ты реально умер а кто будет меня хилить????? ты с Джинни? а как же яяяяя ЕЕЕЕННИИИИ              — Эй, — раздаётся голос Минхо. Чонин поднимает взгляд и торопливо убирает телефон в сумку. Минхо одаривает его интригующей улыбкой и протягивает что-то длинное и тонкое. — Ты кое-что забыл.              — Зонтик Хёнджина! — в ужасе восклицает Чонин, хватая его. — Господи, он бы меня прикончил, если бы я снова его забыл!              И тогда Чонин понимает, что Минхо в кожаной куртке и держит большой шлем с забралом. Он вроде бы понимает, что видит, но мозг всё равно отказывается принять это как реальность.              — Когда ты сказал, что путешествовал по Юго-Восточной Азии… — медленно начинает Чонин. — Ты, типа, пересекал её пешком? Или на автобусе ездил, да?              Минхо озорно улыбается, по-кошачьи.              — Со мной был мой верный конь, — отвечает он. — Мой байк.              Чонин действительно вот-вот упадёт в обморок.              — Ты сейчас домой? — спрашивает Минхо. — В каком районе ты живёшь?              — Кемпердаун. Сразу за Парраматта-роуд, — отвечает Чонин.              — О! — отзывается Минхо. — А я всего лишь в Эрскинвилле!              «Ну конечно, он живёт в Эрскинвилле», — думает Чонин, в очередной раз убеждаясь, что Минхо во всём круче него.              — Я могу подвезти тебя, — предлагает Минхо, глядя на Чонина большими, полными надежды глазами, кажется, что само солнце сияет изнутри. Когда Чонин смущается под этим ярким светом, Минхо добавляет: — Если только не хочешь поехать ко мне? Можно ещё выпить. Я сейчас буквально одержим грязным мартини с тасманскими оливками. Айен, за них можно умереть, они в сто раз лучше тех, что продаются в Уолисе.              Чёрт возьми, Минхо увидел австралийскую хипстерскую культуру и по-настоящему ей пропитался. Чонин даже не знает, какие на вкус оливки из Уолиса, его рацион почти полностью состоит из пиццы Доминос и фанты.              — Но ты же выпил? — слабо возражает Чонин. — Разве не опасно садиться за руль?              — Сколько времени прошло, уже выветрилось, — говорит Минхо, ухмыляясь, и щёлкает Чонина по подбородку. — Ты можешь отказаться и тогда я просто попрошу твой номер.              Чонин хмурится.              — Я никогда раньше не пил мартини.              «Ложь», — говорит ему мозг. Как-то раз, когда он впервые был в гостях у родителей Феликса с Хёнджином, и они устроили набег на бар. Позже той же ночью Чонина стошнило на бабушкиной грядке с овощами, и безжалостные травинки кололи его колени.              Поэтому Чонин себя поправляет.              — Ну, я пробовал, но думаю, это было не то.              — Позволь мне показать тебе, каким на вкус должен быть настоящий мартини, — шепчет Минхо с лёгким намёком в голосе. Он даже подмигивает, и это, по идее, должно быть неловко… но, чёрт возьми, он такой чертовски горячий, что у Чонина подкашиваются колени.              Чонин может быть и неуклюжий, но не наивный. Он прекрасно понимает, чем всё закончится, если он согласится поехать к Минхо.              Они сворачивают в переулок, где припаркован байк Минхо, и Чонин спешно набирает сообщение в Discord для Феликса, чтобы извиниться, что не пришёл. И следом Хёнджину успокоить, что зонт в безопасности, и предупредить, что, скорее всего, домой вернётся очень поздно.              Тот с бицепсами, который постоянно называл тебя лисичкой? — спрашивает Хёнджин.              нет, другой, — отвечает Чонин.              Ответ Хёнджина не заставил себя долго ждать: ШЛЮХА!              Чонин ничего не понимает в мотоциклах, но байк Минхо выглядит чертовски круто. Весь чёрный, с открытым корпусом, без лишнего глянца. Он не похож ни на обтекаемые спортивные модели, ни на хромированные байки с высокими рулями, будто из фильма о байкерах. Это мотоцикл, на котором можно проехать по холмистым дорогам Юго-Восточной Азии, мимо бескрайних зелёных рисовых полей под тяжёлым серым небом.              — Это Глэдис, моя малышка, — представляет Минхо. — Будь с ней повежливее.              Имя милое. Немного неожиданное.              — Привет, Глэдис, — говорит Чонин, слегка помахивая рукой в сторону мотоцикла.              Минхо на секунду закрывает глаза и кривит губы, точно так же, как делает Хёнджин, когда пытается сдержать свою мягкую агрессию из-за очарования Чонина.              О. Минхо говорил не буквально.              — Вот, надень шлем, — говорит он. — Надеюсь, подойдёт. У тебя большая голова.              — Эй, — надувает губы Чонин, но Минхо уже надевает шлем ему на голову и на мгновение всё погружается во тьму. Пространство тесное, но вполне терпимое. Забрало поднимается, и перед ним снова улыбающееся лицо Минхо.              — А как же ты? — спрашивает Чонин.              — Я поеду медленно, по объездной дороге, — отвечает Минхо, помогая ему устроиться на заднем сиденье. Чонин на секунду замирает, чтобы проверить, что его сумка надёжно закреплена, а зонт ровно лежит на коленях.              — Прости, малыш, никаких романтических поездок без двух шлемов. Безопасность прежде всего.              Шутки Минхо. Это ужасно романтично. Это, возможно, самый романтичный момент в жизни Чонина.              — Не называй меня малышом, — бурчит он, пока Минхо с куда большей грацией запрыгивает на мотоцикл.       — Есть предложения? Пупс? — лукаво улыбается Минхо, оглядываясь через плечо.              Чонин закатывает глаза, но бабочки в животе не дают ему покоя.              — Просто поехали уже!              Вспышка улыбки и мотоцикл оживает с грохотом, рыча и вибрируя под телом Чонина. У него сжимается грудь от предвкушения, и он автоматически наклоняется вперёд, вцепляясь в Минхо, прижимаясь к его спине. Это инстинкт и только через пару секунд до него доходит, что он действительно обнимает Минхо, чувствует его через одежду, их тела соприкасаются. Страх и возбуждение сливаются в один острый укол. О, Чонин в беде.              Минхо мягко похлопывает его по рукам, чтобы держался крепче. Между ног у Чонина становится жарко.              Как и обещал, Минхо едет медленно. Или, по крайней мере, медленнее, чем мог бы. Время от времени он ускоряется на пустых участках просёлочной дороги, и сердце Чонина срывается в грудной клетке. Он будто наэлектризован, ощущает каждый звук, каждую вибрацию, каждый толчок этой пульсирующей машины под собой.              С лёгкой улыбкой он сильнее прижимается к сильной спине Минхо, внезапно понимая, почему тот так любит ездить.              Он даже позволяет себе помечтать, как однажды, Минхо возьмёт его с собой в дальнюю поездку. Может быть, на север, к реке Хоксбери, или на запад, в сторону Катумбы, где они смогут разогнаться по шоссе.              Разве это не было бы идеальное свидание?              Хорошо, что шлем скрывает его внезапный румянец.              Поездка заканчивается слишком быстро, мотоцикл замедляется, скатываясь с холма, и останавливается у ряда таунхаусов. Только когда Минхо слезает, неспешно паркуя байк между двумя машинами, Чонин осознаёт, что дом, перед которым они остановились, — дом Минхо.              Господи, Минхо не может продолжать так издеваться над ним, это уже слишком.              — Ну как? — спрашивает Минхо, помогая Чонину слезть с мотоцикла и снимая с него шлем. Он улыбается слишком тепло и приглаживает волосы Чонина, растрепавшиеся и влажные под шлемом.              — Чуть не уснул по пути, — дразнит Чонин и глаза Минхо сияют от восторга.              Когда Минхо вставляет ключ в замок, Чонину велят разуться и выдают домашние тапочки из узкого шкафчика у входа.              — Приятно хоть раз попасть в дом, где соблюдены приличия, — замечает он.              — Я потребовал этого, когда переезжал, — отвечает Минхо. — Криса-хёна пришлось приучать к порядку, как щенка.              — Плохо, если я не могу понять, сексуально это или нет, — бормочет Чонин, осматриваясь. В гостиной он замечает акустическую гитару, PS5 у телевизора с плоским экраном и огромного плюшевого золотистого ретривера из IKEA, развалившегося на спинке дивана.              Что-то касается его затылка. Рука. Он вздрагивает и издаёт низкий звук, почти стон. Проклятая чувствительная шея.              — Думаю, это говорит больше о тебе, чем обо мне, сахарок, — шепчет Минхо, легко проводя пальцами по щеке Чонина, прежде чем отстраниться.              Чонин невольно хихикает, но старается взять себя в руки.              — Неплохая попытка, но нет.              — Хм, — протяжно вздыхает Минхо. — Душнила.              Он ведёт Чонина через дом во двор. Там довольно темно, но Чонин сразу замечает, насколько здесь чисто, особенно по сравнению с тем бардаком, что у них с Хёнджином. Спасибо всем богам, что они пришли не к нему.              Двор узкий, сужающийся в треугольник. Ближе к дому стоит барбекю, в центре сушилка для белья, а в глубине небольшой сарай. Перед ним кованый стол и разномастные стулья: пластик, металл, дерево, все выцветшие на солнце. По обе стороны кирпичные клумбы, в которых, кажется, кто-то пытается вырастить овощи. На высоком деревянном заборе развешаны гирлянды, а над ним свисают ветви деревьев с соседнего участка. Минхо включает гирлянды ногой рядом с дверью, руки у него заняты ингредиентами для мартини.              — Ладно, очаровашка, что будешь пить? — говорит Минхо, отодвигая пепельницу, чтобы поставить алкоголь и стаканы. Это издаёт неприятный для уха Чонина звук. Всё немного наклонено из-за старинной отделки стола. Он останавливает себя, чтобы не поправлять это. — Кроме того, надеюсь, что это грязный мартини, потому что это всё, что здесь подают.              Чонин изо всех сил старается сохранить невозмутимое лицо, не показывая, как он на самом деле смущается, но получается у него плохо.              — Самый ужасный вариант.              — Значит, мне нужно игнорировать эти очаровательные ямочки на твоих щеках? — поддразнивает Минхо, притворяясь серьёзным и начиная готовить два мартини, перемешивая их в металлическом шейкере. Чонин сжимает колени, сдерживая тихую улыбку. Как бы сильно он ни был заинтересован в Минхо, в глубине души понимает, что это, скорее всего, интрижка на одну ночь, поэтому просто старается наслаждаться каждым моментом этой странной и прекрасной ночи.              Чонин достаёт телефон и фотографирует два мартини для истории в Инсту. На заднем плане рука Минхо, слегка размытая, но не настолько, чтобы скрыть толстые вены и красные пятна на костяшках пальцев.              «Хочу, чтобы эти руки сжали мою шею», — думает Чонин, добавляя милый гиф с ухмыляющейся лисой с бокалом мартини и публикуя его. — «На самом деле, мне это нужно. Просто необходимо».              Они слегка чокаются, и Чонин чувствует непреодолимое желание отвернуться и сделать первый глоток мартини, ведь теперь они вдвоём, а волнение всё ещё играет у него под кожей. Ему удивительно, что напиток нравится: растительный, немного сладковатый, маслянистый из-за оливок, но и солёный. Самое приятное, что мартини заставляет Чонина чувствовать себя элегантным и утончённым, как босс, а не как младший IТ-специалист, сидящий в самом низу пищевой цепочки.              — Теперь самое время похвалить меня, — говорит Минхо, ожидающе глядя на Чонина.              Чонин закатывает глаза с лёгкой улыбкой.              — Ты работаешь барменом? — спрашивает он, делая ещё один глоток. — Кроме того, что раздеваешься за деньги?              — Нет, я курьер, который доставляет заказы в тот же день, — отвечает Минхо. Он ставит свой напиток на стол и достаёт из кармана пачку самокруток. — И я работаю по ночам в «Таун Холл Уолис».              — Типо, расставляешь товары? — удивлённо спрашивает Чонин. — Это много. Когда ты спишь?              Минхо бросает на него косой взгляд, в котором нет злобы.       — Когда смогу. Нелегко иметь иждивенцев.              Иждивенцы? У Минхо есть дети? В Корее или где-то ещё? Он не упоминал об этом раньше.              — Я раньше спал только с одним отцом, — говорит Чонин, совершая вторую за вечер фрейдистскую оговорку. Минхо делает глоток, когда он это произносит, и выплёвывает жидкость через край бокала.              — О боже мой, — хрипит Чонин, закрывая руками своё красное от стыда лицо. — Я сейчас убью себя.              — Не говори так, — мягко упрекает Минхо, но в его глазах такая теплота.              — Тогда я больше вообще не буду говорить, — дуется Чонин, складывая руки на коленях. Он всегда так делает. Он такой чертовски неуклюжий!              — Это тоже нормально, — говорит Минхо, разворачивая пачку с табаком и доставая пакетик с травкой, бумагу для самокруток и точилку. Чонин смотрит, как Минхо сворачивает самый аккуратный самокрут, который он видел за всю свою жизнь. Когда Хёнджин и Джисон курят вместе, их самокруты всегда неровные, изогнутые или трескаются по шву.              Серьёзно, есть ли у этого парня буквально какие-нибудь недостатки?!              Минхо опирается локтем на край стола и прикуривает от одной из этих причудливых зажигалок с откидной крышкой. Она серебряная, винтажная, возможно, с изображением слона на передней панели. Минхо, вероятно, купил её во время своих путешествий по Юго-Восточной Азии.              После первой затяжки Минхо предлагает Чонину.              — О, нет, спасибо. Это не моё.              Его электронка со вкусом жвачки кажется такой тяжёлой в кармане. Он просто как чёртов подросток.              Минхо какое-то время оценивающе на него смотрит, поворачивая голову, чтобы выдохнуть дым, струя закручивается в прохладном ночном воздухе, уносясь прочь от Чонина.              — Переел мармеладок с травкой, да?              Чёрт. Чонин прикрывает рот кулаком, чтобы скрыть виноватую улыбку. Он едва может смотреть Минхо в глаза, тот выглядит так, будто точно знает, что попал в цель.              — У меня и так сильная тревожность, а эта дрянь только её усиливает, — жалуется Чонин. Он вообще не особо по наркотикам, может и примет экстази, если подвернётся, но отказывается даже смотреть в сторону кетамина. — А вдруг партия некачественная? Люди, которые это фасовали, хотя бы в перчатках были? Что, если я подхвачу стрептококк? Я всё время об этом думаю.              Минхо ухмыляется и снова затягивается. Выпустив дым, он стряхивает пепел и тушит окурок в пепельнице, оставляя его на краю.              — Можешь докурить, — немного угрюмо бормочет Чонин, дожёвывая последнюю оливку из своего мартини.              — Это просто чтобы расслабиться, — говорит Минхо с ленивой, мягкой улыбкой и не отводит взгляда.              Чонин поджимает губы, не совсем веря ему.              — Почему ты решил позировать обнажённым? — спрашивает он. Ему действительно любопытно, просто раньше он был слишком напряжён, чтобы задать этот вопрос.              — Потому что одежда — зло. И я обожаю внимание, — без всякой иронии отвечает Минхо.              — Ты же знаешь, насколько ты сексуальный, да? — говорит Чонин, прищурившись, будто выстреливает словами.              Улыбка Минхо такая довольная, такая дьявольская. Он откидывается назад, но не сводит глаз с лица Чонина. Зрачки расширены, как у пантеры.              — Иди сюда.              В следующую секунду Чонин встаёт и подходит к Минхо. Тот ёрзает на стуле, разворачиваясь к нему и раздвигая бёдра. Чонин делает паузу, чтобы перевести дыхание, а затем наклоняется вперёд и устраивается у него на коленях. Руки Минхо ложатся на его бёдра, скользят вверх по спине, ощущая изгиб под тканью толстовки. Они смотрят друг другу в глаза. Всё тело Чонина словно охвачено огнём.              — Ты мне очень нравишься, и я хочу тебя трахнуть, — говорит Минхо.              Чёрт.              — Окей, да, — соглашается Чонин, переводя дыхание. — Взаимно.              Минхо сияет. Он безумно красив, настолько, что его лицо заслуживает быть высеченным в мраморе. Мастера эпохи Возрождения перегрызли бы друг другу глотки за шанс сделать его своей музой.              — Теперь я могу тебя поцеловать?              — Да.              Минхо не утруждает себя игрой в целомудрие, он просто наклоняется, прикрывая глаза, и мягко прикусывает нижнюю губу Чонина. Чонин мгновенно поддаётся, растворяясь в этом касании, и ведёт руками по оголённым предплечьям Минхо, затем выше, под рукава, до плеч, ощущая под пальцами его тёплую кожу. Минхо притягивает парня ближе, отчего тот прижимается промежностью к горячему твердому члену.              — М-м, чёрт, — выдыхает Чонин в рот Минхо, наклоняя его голову, и проникая языком внутрь. Минхо на вкус как дым, оливки, резкий алкоголь. Чонин крепче сжимает плечи Минхо. Он прекрасен под прикосновениями Чонина. Внезапно Чонину хочется раздеться, это желание непреодолимо. Чтобы они оба были обнажены и прижаты друг к другу в трепете страсти.              Минхо, кажется, того же мнения. Он снова опускает руки на бёдра и притягивает парня ещё ближе. Чонину становится тяжело дышать, от такого тесного контакта у него голова кругом.              — Пожалуйста, скажи мне, что ты пассив, — говорит Минхо сам еле дыша. Он отстраняется и смотрит Чонину в глаза.              — Да, — шепчет Чонин.              Минхо смотрит на него так, будто младший собственными руками развесил каждую звезду на небе.              — Выйдешь за меня?       — Прекрати! — потрясённо смеётся Чонин.              Минхо невинно надувает губы, размышляя.              -Тыковка?              — Ни за что! — отвечает парень, и он бы ударил Минхо по руке, если бы не чувствовал, что вот-вот взорвётся от возбуждения, дрожа от первобытной потребности быть оттраханным и заполненным.              — Мне кажется, у меня заканчиваются варианты, —смеётся Минхо своим странным, будто одержимым смехом.              — Тебе лучше поскорее придумать что-нибудь получше, — отвечает Чонин, и Минхо целует его, чтобы стереть ухмылку.              Минхо осторожно помогает Чонину соскользнуть с себя. Тот спотыкается о собственные ноги и ему приходится вцепиться в Минхо, чтобы не рухнуть окончательно.              — О боже, — мягко отчитывает Минхо, крепко обнимая его за плечи. — В мою комнату ведёт много ступенек, мы ведь не хотим, чтобы ты сломал шею.              Чонин уже открывает рот, чтобы что-то парировать, но Минхо разворачивается, подставляя ему спину. Возражение застревает у него в горле, а сердце предательски замирает.              — Я тяжёлый, — бурчит Чонин, хотя уже запрыгивает на спину Минхо, обвивая его за плечи. Минхо невысокий, но чертовски крепкий.              — У меня сильные ноги, — с вызовом говорит Минхо, обхватывая его колени. — Но ты и так это знаешь.              Чонин фыркает и улыбается, прижимаясь лбом к его шее. Да, он это знает. Он любит бёдра.              — Давай поднимемся наверх, принцесса.              — Чуть лучше, — шепчет Чонин, касаясь губами его тёплой кожи.              Обычно, когда он оказывается у кого-то на спине(чаще всего это Хёнджин или Феликс), он чувствует себя не в своей тарелке, сомневаясь могут ли они выдержать его вес. Но с Минхо всё иначе, с ним Чонин чувствует себя в полной безопасности. Даже когда они поднимаются по тёмной лестнице куда-то на верхние этажи дома. Если бы всё было наоборот, это стало бы нормой для Чонина на год.              Хотя, честно говоря, он бы точно не добрался до третьего этажа.              — У тебя нет аллергии на кошек? — спрашивает Минхо, когда они почти у цели.              — Нет. А что?              — Отлично. Потому что у меня их три.              Мяуканье начинается, как только Минхо заводит их в маленькую комнату под крышей. Он включает торшер, и свет заливает трёх кошек, развалившихся на кремовой циновке, которая лежит прямо на двуспальном матрасе, установленном на деревянных поддонах. Самая громкая, бело-рыжая, тут же переворачивается, привлекая внимание. Серая прыгает с кровати и подбегает к Минхо, разнюхивая нового гостя. Третья остаётся на месте и не мигая смотрит на Чонина огромными круглыми глазами.              — Да-да, папочка уже дома, — воркует Минхо, опуская Чонина на пол и тут же наклоняясь к кошке. Он гладит её по животу, почесывает подбородок и при этом издаёт какие-то невероятно милые звуки. — Ну что, этот невоспитанный щенок покормил вас, как я ему велел?              Чонин тем временем наблюдает за серой кошкой, которая нюхает его носки. Он вежливо отступает. Кошка поднимает голову и моргает.              — Ладно, хватит, — говорит Минхо, поднимая каждую из рыжих кошек и мягко отправляя их на пол в сторону двери. — Идите погуляйте где-нибудь ещё, у папы тут важное дело.              Чонин фыркает и криво улыбается в ответ, когда Минхо бросает на него заговорщический взгляд.              Комната Минхо маленькая, даже меньше, чем у Чонина, и обставлена просто. Большая часть вещей, похоже, принадлежит кошкам: когтеточки, лежанки, повсюду разбросанные игрушки с перьями и мышки. Вместо прикроватной тумбочки стоит небольшая металлическая подставка с отверстиями, когда-то, видимо, использовавшаяся в музыкальной студии. На ней простая серая лампа и корейский перевод «Всё о любви: новые видения». Потолок мансарды нависает прямо над кроватью, в которую встроены два окна, будто ожившая фотография из Pinterest.              И снова Чонин думает о грязной посуде в своей комнате, о ретейнерах, которые валяются на тумбе без контейнера. О переполненном шкафу, из которого всё валится, и об обуви… слишком много обуви. Он клянётся, что раньше был аккуратнее, когда жил в Корее. Может, дурные привычки Хёнджина заразны.              Ему хотя бы стоило купить подставку для обуви. Это было бы по-взрослому.              — Как их зовут? — спрашивает он.              Глаза Минхо загораются. Это очень мило. Видно, он не ожидал, что Чонину будет интересно.              — Суни — самый старший, он почти весь рыжий. Полурыжий-полубелый — это Дуни, а маленький серый — маннэ, Дори.               Никто из них не ушёл, просто недовольно перебрались в другой угол комнаты.              — Я нашёл их у притона наркоторговцев в Сёрри-Хиллз на третьей неделе после переезда. — Минхо чешет за ухом. — Ну почти уверен, что это был притон.              — Я не думал, что в Сёрри-Хиллз бывают наркопритоны, — говорит Чонин, сомневаясь. Хотя сам он почти не бывает по эту сторону Центрального вокзала.              Минхо усмехается, взгляд становится лукавым.              — Загадочно, — бросает он, словно в шутку.              Он делает шаг вперёд, глаза сверкают, его рука ложится на затылок Чонина. Ещё один поцелуй. У Чонина перехватывает дыхание, он наклоняется ближе, чтобы углубить это опьяняющее ощущение. Минхо медленно тянет его к кровати.              Мяу.              Минхо отрывается от поцелуя и бросает взгляд через плечо Чонина.              — Дуни-я, я тебя люблю, детка, но либо замолчи, либо проваливай. Ты пугаешь котёнка.              По спине Чонина пробегает горячая волна электричества, и он медленно поворачивает голову к Минхо. Лицо пылает, в голове гудит так громко, что он едва различает недовольное ворчание Дуни.Минхо тоже поворачивается к нему, его тёплый карий взгляд скользит по чертам лица Чонина, цепляясь за каждую.              — Котёнок? — шепчет он, в благоговейном неверии.              — Всё, мне конец, — выдыхает Чонин, прежде чем Минхо хватает его и валит на матрас, выбивая весь воздух из лёгких. Котёнок. Чёрт.              Это ведь буквально мечта Минхо, отца трёх котов и…              О.              Кошки. Его «иждивенцы» — это просто кошки. У него нет ребёнка в Корее, которому он переводит алименты.              Как Чонин может быть таким идиотом?              Пока он мысленно корит себя за отсутствие интелекта, Минхо уже набрасывается на него, прикосновения повсюду. В одно мгновение футболка и штаны Чонина летят в сторону. Минхо выпрямляется и избавляется уже от своей одежды.              «Странно, что я не в первый раз вижу его голым», — думает Чонин.              — Можно? — уже полностью обнажившись спрашивает Минхо. Он цепляет пальцами ткань боксеров Чонина, но ждет разрешения.              — Да, — шепчет Чонин и лишается последнего предмета одежды. Минхо какое-то время скользит взглядом по телу Чонина, впитывая образ пред собой. Смутившись Чонин тянется к своему твёрдому члену, желая прикрыться, но вместо этого пару раз поглаживает его. Минхо жадно наблюдает за этим движением, затем наклоняется вперёд, скользит руками по бёдрам Чонина к его ягодицам и сжимает их. Чонин стонет, извиваясь и расставляет ноги ещё шире. Насколько это уязвимо, находиться под пристальным вниманием Минхо.              Как всё изменилось. Только на прошлой неделе Чонин с трудом отводил взгляд от обнажённого тела парня.              — Ты такой милый, котёнок, — говорит Минхо, медленно проводя ладонью по задней стороне бедра Чонина к колену, закидывая его ногу себе на плечо. — И такой гибкий.              — О боже, заткнись, — хнычет Чонин, закрывая лицо руками.              — Мой маленький котёнок, — говорит Минхо, словно ему нужно повторять это снова и снова, чтобы поверить. Чонин скулит, охваченный пламенем, лишь наполовину всерьёз, и сильнее вжимает ладони в глаза. Он разводит пальцы, когда чувствует, что Минхо двигается, и видит, как тот перегибается через край кровати и возвращается с презервативами и смазкой.              — Что ещё тебе нравится? — нетерпеливо спрашивает Минхо. — Скажи мне, чего ты хочешь.              Сказать? Не сказать?              — Можешь придушить меня, когда я буду кончать? — спрашивает Чонин, и его голос становится всё тише и неувереннее по мере того, как он бормочет эти слова. — Ты можешь быть грубым. Я не хрустальный. Уверен, что до сих пор растянут после того, как меня оттрахали в прошлую субботу.              Уголок рта Минхо приподнимается в грубоватой ухмылке, которая делает его ещё более диким. Его брови приподнимаются.              — Каким он был?              Ого, какой властный тон. Как интересно.              — Тот ещё качок. Называл меня лисичкой, — говорит Чонин, ловя взгляд Минхо и не отводя глаз. — Сказал, что у него аллергия на шерсть. Жаль его.              Похоже, такой ответ вполне устроил Минхо.              Уже раскатав презерватив по члену, Минхо резко переворачивает Чонина на живот. Он скользит руками по бедрам. В этом прикосновении чувствуется еле сдерживаемое желание, которое обжигает кожу Чонина, разливая предвкушение по венам. Минхо приподнимает его бёдра, ставя парня на колени. Горячие ладони жадно исследуют всё, до чего могут дотянуться. Он кладёт руку на спину Чонина, прижимая его грудь к матрасу.              Чонин трепещет под такой силой. Он чувствует себя как кукла во властных руках Минхо, безропотно подчиняясь каждому безмолвному приказу. Ловкие пальцы медленно растягивают Чонина, заставляя его извиваться в нетерпении. Минхо похоже наслаждается этим неспешным процессом, доводя младшего до исступления.              Чонину нравится, как большое количество смазки струится по его ногам, пусть, даже если сегодня они и предохраняются. Он старается не слишком из-за этого расстраиваться, лучше перестраховаться.              У него перехватывает дыхание, когда он представляет, как Минхо наполняет его до краёв. От одной только мысли о том, как сперма смешанная с лубрикантом стекала бы по его бёдрам, разум Чонина мутнеет.              Он просто хочет, это почувствовать, разве это преступление?              — Расскажи ещё. О том парне, который трахал тебя на прошлой неделе, — говорит Минхо, вытаскивая пальцы из Чонина и заменяя их головкой своего члена.              Чонин сжимает простыню, и смех, не успев сорваться с губ, переходит в стон, пока Минхо целенаправленно медленно входит в него.              — Я хотел, чтобы он меня унизил. Но он не смог. Сказал, боится меня обидеть.              Как же Чонину нравится чувствовать себя таким наполненным.              — Ты хочешь, чтобы я был груб с тобой, котёнок? — спрашивает Минхо с презрительной ноткой в голосе. Он покачивает бёдрами, находясь всего в нескольких миллиметрах от простаты Чонина.              У Чонина перехватывает дыхание, рот раскрывается в немом стоне.              — Пожалуйста, — просит он.              Минхо только пренебрежительно посмеивается над мольбой парня. Его руки скользят по спине Чонина, слегка царапая кожу, прежде чем крепко обхватить его бёдра. Он медленно выходит из Чонина, а затем резким толчком снова наполняет его во всю длину, вырывая из парня сдавленный стон.              — Я и не подозревал, что мой котёнок такая маленькая шлюшка, — говорит Минхо, впиваясь ногтями в бёдра Чонина, оставляя саднящие царапины.              — Чёрт! — выдыхает Чонин, чувствуя, как под кожей расползается жар. От этих снисходительных слов Чонин теряет голову и пытается насадиться на член Минхо, отчаянно желая большего.              — Так мило, — хихикает Минхо, останавливаясь, наблюдая за тщетными попытками Чонина. — Ты правда думаешь, что можешь что-то контролировать? — и Минхо начинает трахать его короткими, резкими толчками, наконец высвобождая ту кипящую страсть между ними, которая уже была готова взорваться.              Чонин вцепляется в простыни, ощущая, как член Минхо двигается внутри него в изнурительном темпе. Он ничего не может сделать, кроме как лежать и принимать это, слюна собирается в уголке его рта, слёзы текут по щекам. Минхо вколачивается в него, не давая вздохнуть.              Обычно, когда Чонин говорил своим партнерам, чтобы те были грубее, они соглашались, но никогда не доводили дело до конца. Минхо серьёзно относится к своей роли, и это так приятно. Более того, кажется, что Минхо сам наслаждается своим превосходством.              «Он бесподобен», — думает Чонин так, как никогда раньше не думал о партнёре. Это единственная мысль, которая пробивается сквозь туман в его голове, пока Минхо продолжает трахать его в быстром, едва ли не болезненном темпе.              Это сладость запретного плода, которую он смакует после того как смог разорвать оковы гомофобии, в которой его растили. Он наслаждается силой своей ориентации.              Это зависимость, в которой он не решается признаться вслух.              С тех пор, как он впервые переспал с мужчиной, у Чонина было столько партнёров, что не хватило бы пальцев на обеих руках, чтобы сосчитать. Этого было бы достаточно, чтобы отправить в могилу и его родителей, и его священника.              Но Минхо…              Секс — это наркотик для Чонина, но он и представить себе не мог, что это может быть настолько хорошо. Минхо — это и рай, и ад, и греховное искушение, и небесное вознесение. Чонин понятия не имеет, как он сможет не сравнивать каждый будущий опыт с этой эйфорической ночью.              Минхо притягивает к себе Чонина, обнимая за грудь, и усаживает сверху. Его бёдра широко расставлены и он с новой силой входит в Чонина. Поза позволяет Минхо каждый раз попадать в простату парня, и от каждого толчка у того перед глазами мелькают звёзды и дыхание перехватывает.              — Будь хорошей шлюхой и потрогай себя, — говорит Минхо на ухо Чонину немного охрипшим, но не менее требовательным голосом.              Вместо ответа Чонин может только застонать, поднося руку к своему твёрдому и истекающему члену. Он шипит от прикосновения, ощущения слишком острые, всё тело наэлектризовано, как оголённый провод. Ему не потребуется много времени, чтобы кончить.              Рука Минхо медленно скользит по груди Чонина, легко проходя по влажной от пота коже, и останавливается на его шее. Чонин резко втягивает воздух по спине пробегает волна первобытного страха, и тело взрывается адреналином от иллюзии угрозы. Но пальцы Минхо ложатся на бока его горла, обходя трахею. Чонин расслабляется, понимая, что Минхо знает, что делает.              — Ах, чёрт! Чёрт! — Чонин всхлипывает, дрожащей рукой сжимая свой член. — Сильнее! Пожалуйста!       — Я буквально держу твою жизнь в своих руках, котёнок, — шепчет Минхо, его дыхание касается линии волос Чонина. В голосе восторг и жестокость. Темп мучительно быстрый, ощущения ошеломляющие. — Ты так крепко сжимаешь мой член. Только идеальная шлюха может заставить меня чувствовать себя так хорошо.              Вот оно.              Чонину кажется, что если он протянет руку, то коснётся небес.              В этот момент они растворяются друг в друге. Они едва знакомы, но теряют себя в этих стонах, прикосновениях, сливаясь в единое пламя желания.              Тело Чонина содрогается в оргазме, теряя связь с реальностью, удовольствие взрывается внутри него, как сверхновая. Он дрожит и все чувства накрывают его с головой, он смеётся как сумасшедший, пока по щекам текут слёзы. Минхо следует за ним за край пропасти, сначала неумолимо быстро, словно в исступлении, постепенно замедляя ритм, возвращаясь на землю. С низким, почти звериным стоном, он прижимается лбом к вспотевшему затылку Чонина.              Тяжело дыша, Чонин обмякает в объятиях Минхо, и тот бережно укладывает его на кровать. Минхо мягко убирает волосы с лба Чонина, бережно обхватывает его лицо ладонями и целует сначала в щеку, а потом нежно касается губами шеи с обеих сторон. Постепенно контроль над телом возвращается к Чонину, и он с усилием тянется, чтобы коснуться спины Минхо, проводя слабыми пальцами по изгибу позвоночника, тому самому, который с таким трудом пытался перенести на бумагу всего две недели назад.              — Как мой котёнок? — спрашивает Минхо, всё ещё прижимаясь к шее Чонина, словно зализывая рану. Обычно Чонину не нравится, когда к его шее прикасаются подобным образом, она слишком чувствительная, но после такого хорошего секса всё становится мягче. Весь мир кажется таким пьянящим и…              — Хорошо, да, — бормочет Чонин, глядя в потолок затуманенными глазами. — Чёрт.              — Я сейчас вернусь, не двигайся, — спустя какое-то время говорит Минхо.              Как будто Чонин в состоянии это сделать.              Он уже почти засыпает, когда чувствует рядом присутствие Минхо. Тот садится на кровать, держа в руках горячее полотенце и бутылку с холодной водой.              — Не обязательно быть со мной таким милым, — говорит Чонин, но Минхо его игнорирует. Он вытирает парня, поит водой, и укладывается рядом, накрывая двоих одеялом. Только полумесяц и свет звёзд, проникающий сквозь мансардное окно, освещают их.              — Айен-а, — шепчет Минхо.              Не открывая глаз, Чонин поворачивает голову, чтобы прижаться губами к губам Минхо и наконец погружается в сон.                                          Когда утреннее солнце пробивается сквозь окно спальни Минхо, Чонин просыпается и переворачивается прямо на Дори. Бедный кот издаёт недовольное мяуканье и спрыгивает с кровати, что, в свою очередь, будит Минхо.              — Прости, пожалуйста, — говорит Чонин с искренним сожалением, Он даже не заметил, как ночью к ним на кровать забрались кошки.              Минхо бросает ленивый взгляд на Дори, который теперь сидит на полу и возмущённо вылизывает лапу, и только пожимает плечами.              — Он переживёт.              Страсть снова берет над ними верх. На этот раз Чонин пытается заглушить стоны подушкой, пока его член находится во рту у Минхо.              Возможно, Минхо знакомо хоть какое-то чувство стыда, потому что он всё-таки выгоняет кошек из комнаты.              Чонин стоит перед ним на коленях и длинные изящные пальцы обвивают член Минхо, пока в итоге тот не покрывает лицо парня спермой.               После этого мозг Чонина превращается в вату, всё тело ощущается легким и невесомым. Минхо появляется в поле его зрения и смотрит ему в глаза, как врач команды по регби, проверяющий игроков на сотрясение мозга. Чонин не знает откуда берется желание чмокнуть Минхо в губы, но он отказывается сопротивляться этому порыву. На губах и щеке Михно остается немного его собственной спермы.              — Эй! — возмущается Минхо с ошеломлённым смехом. — Что за шалости?              Чонин может только беззаботно хихикать в ответ.                            Они вместе принимают душ, Минхо ласково гладит Чонина по щекам, пока они небрежно целуются, омываемые теплой водой. Чонин трётся о бедро Минхо, кончая во второй раз за это утро. На этот раз отмыться гораздо проще.              После этого Чонин надевает свою вчерашнюю одежду, но не нижнее бельё. Он сворачивает его и засовывает в карман толстовки, пока Минхо не видит. Ему бы хотелось надеть чистое, но ничего не поделаешь. До дома всего полчаса пешком. Он, наверное, мог бы дойти минут за двадцать, если бы поторопился.              Они спускаются вместе по лестнице. На одном из пролётов их взгляды встречаются, и Чонин не может не отвести глаза. Он всё ещё стесняется после того как умолял Минхо кончить ему на лицо.              — И что это ты делаешь? — спрашивает Минхо, когда Чонин направляется к входной двери.              — Иду домой, — Чонин останавливается, чтобы взглянуть на парня.              — Я приготовлю тебе завтрак, — говорит Минхо тоном, не терпящим возражений. Словно это было само собой разумеющееся. Словно Чонин всегда должен был об этом знать. Но он никогда раньше не оставался на завтрак. Максимум как-то раз был поздний завтрак, но они тогда ходили поесть в кафе.              Минхо протягивает руку в молчаливом приглашении.              Покраснев, Чонин медленно скользит по его ладони. Минхо тут же переплетает их пальцы. Его хватка крепкая, но не жёсткая. Он ведёт Чонина прочь от входной двери, и у того начинает кружиться голова, сердце бьётся с бешеной силой.              Господи, у Минхо действительно крошечные руки. Как мягкие кошачьи лапки. Как он вообще умудрился обхватить ими его шею?              Кухня узкая и старая. Похоже, её не ремонтировали с тех пор, как дом сдали в аренду лет десять назад. Кирпичные стены, деревянные шкафы, потёртая ламинированная столешница и барная стойка. Белый холодильник и плита выделяются на фоне этой мрачной, устаревшей обстановки. Кажется, кто-то пытался её оживить, на столе стоит мятно-зелёный чайник в стиле ретро рядом с рисоваркой, несколько горшков с растениями, которые у Чонина точно бы давно засохли. На полке выставлены в ряд несколько разномастных банок с фруктами в сиропе.              Да, это всё немного уродливо, но в этом есть определённое австралийское очарование. И, по крайней мере, здесь нет этих проклятых квадратных металлических ручек на шкафчиках, как у него дома, которые впиваются в ему бедро каждый раз, когда он тянется за банкой газировки. Каждый раз.              — Кофе? — спрашивает Минхо, указывая на один из кожаных стульев у барной стойки. Чонин кивает, потирая левый глаз, слипшийся от сна. — АА? — произносит он корейское сокращение от «айс-американо», которое младший не слышал уже много лет.       — Да, пожалуйста, — Чонин краснеет и с трудом сдерживает улыбку.       В глазах Минхо вспыхивает озорной огонёк. Он смотрит на Чонина чуть дольше, чем требуется, прежде чем отвернуться. У Чонина внутри всё сжимается, бабочки в животе хлопают крыльями.              Прощаться с Минхо будет сущим адом. Он просто это знает. Он уже обречён.              Они молчат, пока Минхо насыпает молотый кофе из герметичного контейнера в кофеварку, тишина не напрягает, так лучше, потому что у Чонина нет сил ни на один осмысленный разговор. Он свесил ноги со стула и медленно начинает снова клевать носом.              — Я не твой хренов папаша, — раздаётся по дому недовольный голос на корейском, за которым следует возмущённое мяуканье. Чонин резко просыпается и распахивает глаза. — Иди ему это скажи, а не мне. Он тебя кормит!              На кухню заходит парень в шортах, помятый после сна, с опухшим лицом и пучком тёмных волос, торчащим вверх, как антенна. Между его босыми ногами, выписывая восьмёрки, вьются две кошки. Если Чонин не ошибается, это младшие — Дуни и Дори.              Он узнаёт парня в ту же секунду, как тот, к его ужасу, узнаёт его. Они оба замирают, уставившись друг на друга.              — Ты тот парень, которому к счастью, не нравятся девушки, — говорит он Чонину, указывая на него пальцем. Чонин краснеет.              Это милый бармен, похожий на щеночка, с того вечера.              — Я сказал: «к счастью, меня не заводят сиськи», — по какой-то причине поправляет Чонин. Это гораздо хуже, чем то, что запомнил парень.              Парень укоризненно смотрит на Минхо, прежде чем опустить взгляд.              — Ладно, нет. В этом есть смысл.              — Чонин, это Ким Сынмин. К сожалению, — представляет его Минхо с едва заметной озорной улыбкой.              Мяуканье за спиной становится громче.              — Я же сказал тебе, спроси у него! — взрывается Сынмин, глядя на кошек так, будто готов их задушить голыми руками. — Что ты от меня хочешь, а?!              Звук открывающейся задней двери заставляет Чонина обернуться. В дом заходит очень потный и загорелый парень с вьющимися волосами. Он переобувается из кроссовок в домашние тапки. На нём майка и спортивные шорты, он, по всей видимости, только что с тренировки.              — О, привет! — говорит он по-английски, заметив Чонина. Улыбка у него тёплая, с ямочками. Он протягивает руку — Я Крис.              А, так это и есть легендарный Крис.              — Чонин, — отвечает тот, пожимая липкую от пота ладонь. Когда Крис проходит мимо, чтобы налить себе воды, Чонин украдкой вытирает руку о штанину.              — Тот самый парень, который оставил рисунок Минхо без гениталий, — сухо сообщает Сынмин. О, Боги, он, похоже, стал частью семейных легенд.              — Для тебя Минхо-хён, — отрывисто говорит Минхо.              — С каких это пор? — удивляется Сынмин.              — Ты кореец! Откуда? — с энтузиазмом обратился к Чонину Крис, после того как залпом осушил стакан воды.              — Пусан, — застенчиво отвечает Чонин.       — Он мой, — огрызается Минхо, бросив взгляд на Криса и наливая дымящийся кофе в два стакана со льдом. Чонин поджимает губы, смущённый и взволнованный.              — Успокойся, никто у тебя его не отбирает, — спокойно говорит Сынмин, копаясь в холодильнике, доставая какие-то продукты. Даже отсюда видно, что и там у них идеальный порядок. Чонин мысленно обещает себе, что обязательно уберется у них с Хёнджином, когда вернётся домой. Он содрогается, вспомнив о загадочном красном пятне на дне нижней полки. — Уж точно не Крис, который всё ещё сохнет по своей школьной любви из музыкального лагеря.              — Сынмин! — кричит Крис.              — Разве ты не был ему верен последние несколько лет? — поддразнивает Сынмин. О, этот тоже злой.              — Нет! — тут же возражает Крис, и его лицо моментально заливает румянец.              — А как у тебя с личной жизнью, Ким Сынмин? — вставляет Минхо, ставя перед Чонином стакан ледяного американо и лукаво ему подмигивая. — Пригласил уже того парня из Tom N Toms?              — У тебя, что, лишняя жизнь завалялась? — огрызается Сынмин, переходя на корейский.              — Кажется, я слышал о нём, — говорит Чонин. — У него ведь есть фан-страница в Инстаграме?              Судя по тому, как заливаются краской щёки и шея Сынмина, он и есть админ этой страницы.              Чонин знал, что парень из Tom N Toms — настоящая местная легенда. Управляющий франшизой Town Hall. Чонин на самом деле не часто там бывал, все его места обитания были в другой стороне.              Джисон всегда в красках разглагольствовал о накачанных бицепсах парня Tom N Toms, а Чонин предпочитает бёдра.              — Его родители владеют кафе, он приехал в Австралию после армии, ходит в зал на Питт-стрит, у него всё ещё корейский паспорт, — начинает перечислять Минхо. — Сынмин знает о нём вообще всё.              — Заткнись, заткнись, — шипит Сынмин. Минхо только хихикает. Чонин скрывает улыбку за стаканом американо, вкус потрясающий.              Чонин замечает, как Крис стоит, упершись руками в бока, и смотрит на Минхо и Сынмина с такой тёплой нежностью в глазах. Чёрт, они все такие милые, их привязанность к друг другу очевидна. Неудивительно, что Минхо остался в Сиднее. Чонину будет грустно покидать это место. Здесь он уже чувствует себя почти как дома.              — Ты что делаешь?! — резко говорит Минхо, отвлекая Чонина от мыслей. Он смотрит на Сынмина, который пытается включить плиту.              — Готовлю, — бубнит Сынмин в ответ.              — Завтрак готовлю я, — жёстко парирует Минхо. — Пошёл вон.              Они действительно как два брата, которые делят одну кухню. Чонин ждёт, что Крис их остановит, но тот просто смеётся. Дуни снова подаёт голос, видимо, чтобы просто послушать собственное мяуканье. Всё это настолько хаотично и так забавно.              — Боже, что с тобой не так? — бурчит Сынмин, сдаваясь и уходя с кухни. Проходя мимо Криса, он морщится в отвращении, — Иди в душ. От тебя воняет.              Сынмин такой колючий, но похоже это вообще никак не влияет на Криса. Тот только улыбается и наблюдает, как Сынмин устраивается на диване, открывает ноутбук и начинает яростно что-то печатать. Когда Крис снова поворачивается к Чонину, тот вежливо улыбается, чуть приподняв брови.              — Было очень приятно с тобой познакомиться, Чонин. Надеюсь, ты будешь заходить почаще, — говорит Крис с добродушной улыбкой.              — Взаимно, — отвечает Чонин, но не добавляет: «Скорее всего, этого никогда не произойдёт, но всё равно спасибо».              Крис просто улыбается, в нём есть что-то от заботливого старшего брата. Затем он направляется в сторону лестницы, ведущей в коридор. Когда его фигура скрывается из виду, Чонин бросает взгляд в сторону гостиной, где Сынмин всё ещё сосредоточенно печатает что-то в наушниках.              У ног Чонина что-то пушистое прижимается к коже. Дори. Парень легонько касается его макушки большим пальцем ноги.              — Хочешь покормить мальчиков? — спрашивает Минхо. Чонин поднимает глаза и видит, что тот наблюдает за ним, помешивая в миске смесь из тофу, яиц и устричного соуса.              — Я не очень хорошо разбираюсь в домашних животных, — говорит Чонин, хотя на самом деле ему очень хочется попробовать. Каждый раз, когда он думает о том, чтобы завести собаку, в голове звучит тревожный голос: «А вдруг забудешь её покормить?»              — Всё просто, насыпь корм в миску и они будут любить тебя вечно, — Минхо отходит от стола, чтобы показать, где лежит пакет с кормом и сколько сыпать. Как только гранулы падают в миски, все три кошки тут же облепляют Чонина и начинают хрустеть, как милые маленькие поросята.              Чонин встаёт, всё ещё держа в руках шуршащий пакет, и улыбается, не в силах сдержать радость.              — Готово, — говорит он.              — Умница, — глаза Минхо светятся нежностью, а уши краснеют. Он наклоняется вперёд и чмокает Чонина в губы. Тот смущённо хихикает, прикрывая лицо пакетом, чтобы спрятать румянец.              Минхо ничего не сказал, но приготовил достаточно риса с мягким тофу, чтобы хватило на всех, включая Криса и Сынмина. Они едят в гостиной и смотрят записи матчей Национальной регбийной лиги за прошлую неделю.              К третьему видео Чонин втягивается и чувствует себя достаточно уверенно, чтобы тут и там вставлять комментарии о своих любимых «Рэббитс».              И каждый раз, когда младший бросает взгляд на других, сидящих на соседнем диване, он замечает, что Минхо смотрит не на телевизор. Его взор прикован к Чонину, у которого на коленях растянулся Суни и получает, без сомнения, лучший массаж в своей жизни.              Скоро буду дома, — пишет Чонин Хёнджину, когда понимает, что слишком задержался в гостях.              Три секунды спустя Хёнджин отвечает: «МАЛЫШ, Я УЖЕ ДУМАЛ, ЧТО ТЫ НАРВАЛСЯ НА КАКОГО-НИБУДЬ ГЕЯ-МАНЬЯЧИЛУ И ОН ДЕРЖИТ ТЕБЯ В ПОДВАЛЕ!!!»                                                        Хотя Чонин вполне мог бы дойти до дома пешком, тут буквально рукой подать, Минхо всё же настоял, что отвезёт его. И, честно говоря, сейчас мотоцикл худший из возможных вариантов, задница всё ещё болит после прошлой ночи, и кажется, будто Глэдис вибрирует прямо внутри него. К счастью, дорога занимает всего восемь минут.              «Мы живём опасно близко друг к другу», — думает Чонин, слезая с байка, снимая шлем и встряхивая волосами. Минхо делает то же самое и забирает у него шлем. Чонин поднимает глаза к окну своей квартиры на третьем этаже и не верит своим глазам.              Хёнджин прижимается к стеклу, сплюснув нос и разинув рот. Чонин многозначительно трясёт его зонт в воздухе, а потом поворачивается к Минхо с натянутой улыбкой.              — Теперь я знаю, где ты живёшь, —нарочито пугающе говорит Минхо.              — Ты чертовски странный, ты знаешь это, да? — отвечает Чонин, всё ещё улыбаясь. Они смотрят друг на друга, вокруг слышен только далёкий гул машин с Парраматта-роуд. — Это вышло случайно… но я хорошо провёл время.              — Я хочу увидеть тебя снова, — в голосе Минхо нет ни тени сомнения.              Чонин улыбается, плотно сжав губы, но он знает, что его ямочки всё равно будут видны. Ловушка для хёна 3000.              — Я свободен в четверг вечером, — говорит он. — Забери меня отсюда в семь и отвези в какое-нибудь хорошее место.              Он знает, что Хёнджин наблюдает, и поэтому делает шаг вперёд, берёт Минхо за подбородок и крепко целует на прощание.              Нет, не прощание.              До следующей встречи.                     Три месяца спустя              — Не верится, что я наконец-то встречусь с Минхо! — орёт Феликс слишком громко, перекрывая тишину пригорода. Он поднимает руки вверх, и пакет с коробкой вина опасно раскачивается в воздухе. — Мне срочно надо выбираться с запада, ребята. С меня достаточно. Вчера какой-то ребёнок насрал в отделе с Nintendo Switch, а потом, когда я шёл домой, какой-то мелкий ублюдок на парковке реально попытался меня ограбить. Я ему говорю: «Чувак, тебе же лет пять.»              — Фу это мерзко, — говорит Чонин, затягиваясь вейпом и обмениваясь с Хёнджином взглядом, полным отвращения. Он не может выносить такие запахи.       — Как зовут того парня, у которого тоже день рождения? — спрашивает Хёнджин, которого Чонин специально держал подальше от Минхо и его соседей.              Но на прошлых выходных Минхо пригласил Чонина прокатиться по Старому Тихоокеанскому шоссе, а потом неожиданно завёл в Австралийский парк рептилий. И именно там, в кафе под названием «Плодди-динозавр», Минхо попросил Чонина стать его парнем. Так что младший подумал, что пора бы уже познакомить Хёнджина, Джисона и Феликса с ними на октябрьской вечеринке Минхо и Криса.              — Его зовут Крис Бан, он работает в музыкальной консерватории, сейчас пишет дебютный мини-альбом, и его любимый фрукт персики, — с полной серьёзностью заявляет Джисон, гордо уперев руки в бока, пока они идут по короткой дорожке к дому Минхо. В гостиной уже мигают цветные гирлянды, изнутри доносится музыка.              — Откуда, чёрт побери, ты всё это знаешь? — спокойно спрашивает Хёнджин, кидая на Джисона хмурый взгляд.              — Ени сказала нам его имя три недели назад, — поясняет Джисон, — так что я пробил его в университетской базе.              — Только имя. Без фамилии, — уточняет Чонин, оборачиваясь через плечо с подозрением, после того как звонит в дверь.              — А мне больше и не надо, детка, — самодовольно цокает языком Джисон.              — Ты больной ублюдок, — говорит Хёнджин, на что Джисон указывает на него пальцев, лукаво вздёрнув брови. Хёнджин закатывает глаза с усмешкой.              — Крис Бан? — переспрашивает Феликс, нахмурив брови, будто пытается вспомнить.              Дверь открывает девушка, которую Чонин раньше не видел. Она представляется как сестра Криса и впускает их внутрь. Народу уже довольно много. Они опоздали почти на час, конечно же из-за Хёнджина. Чонин сразу направляется во двор, скорее всего, там Минхо жарит барбекю.              По пути их перехватывает Крис, который достаёт из холодильника пиво.              — О, Чонин! Ты здесь, — радостно приветствует он. — Пивасика?              — Да, пожалуйста, — тут же соглашается Чонин. Он ни за что не притронется ни к одной бутылке отвратительного вина, что принес Джисон. Разве что, если позже они сыграют в «угадайку», но надеется, что и тогда эта участь его обойдет.              — Чертовски вовремя, да? — ухмыляется Крис.              — Хен, это мои друзья, — представляет их Чонин. — Хёнджин, Джисон…              — Феликс, — тихо произносит Крис, не сводя глаз со светловолосого участника их квартета. Как будто в этом мире больше нет никого другого.              — Крис, — говорит Феликс так же нежно, с широко раскрытыми и сияющими глазами.              Хёнджин и Джисон украдкой смотрят друг на друга, затем снова на Криса и Феликса.              О.              О!              — Так это Феликс, тот парень, в которого ты был влюблен в музыкальном лагере? — догадывается Чонин. — Чёрт возьми, какое совпадение!              — О боже мой, Ени, — в ужасе шепчет Хёнджин, которому не впервой слышать, как Чонин выпаливает то, чего не должен. Чонин выпрямляется как струна. Ой.              — Что? — выдыхает Феликс, переводя взгляд на Криса, лицо которого исказилось от стыда. — Правда?       — Ах, — Крис смущается оглядывая толпу вокруг них, включая и его сестру. — Феликс, на самом деле всё не так. Я знаю, что у тебя есть девушка, я видел ваши совместные фотографии в Инсте…              — Мы расстались два месяца назад, — хрупко и мягко произносит Феликс, и Крис захлопывает рот с таким видом, будто вся вселенная только что была написана заново прямо у него на глазах. Хёнджин хватает Джисона за руку и трясёт его, издавая пронзительный радостный возглас.              Чонин не хочет тут оставаться, ему всё ещё неловко за свой казус. В любом случае Джисон расскажет ему всё в деталях минут через 20. Поэтому он сбегает на задний двор, где небольшими группками стоят люди, болтают и смеются. Как он и предполагал, Минхо жарит барбекю, огромными щипцами переворачивает сосиски и стейки, а Сынмин рядом потягивает пиво.              Чонин бросается к своему парню, вцепляется ему в спину, отчего Минхо вздрагивает от неожиданности.              — Хён, я накосячил! — жалобно стонет Чонин.              Минхо оборачивается через плечо, лицо его мягчает.              — Привет, котёнок, — говорит он и гладит Чонина по голове той рукой, в которой нет щипцов. Затем бросает взгляд на заднюю дверь, и снова на Чонина. — Что Крис опять натворил?              — Ты помнишь моего друга Феликса, про которого я тебе рассказывал? — спрашивает Чонин, глядя снизу вверх большими умоляющими глазами. Смотри, он невиновен! Очень невиновен!              — Мгм, — подтверждает Минхо.       — Это в него Крис-хён влюблён с тех пор как они встретились в музыкальном лагере! — быстро объясняет Чонин. — Только это не совсем безответная любовь, потому что как-то давно Феликс напился и накурился, и шесть часов подряд плакал из-за какого-то старшеклассника с кудрявыми волосами, который улыбался ему на репетиции хора, — глубокий вдох, — и он думал о нем, чтобы кончить, когда трахал свою девушку!              Брови Минхо взлетают вверх, а челюсть отвисает.              — О, черт, — говорит Сынмин, не сводя своих широко раскрытых глаз с задней двери. Сквозь нее Чонин видит Криса и Феликса, которые держатся за руки и выглядят сияющими от счастья.              Затем, когда дверь открывается, обзор загораживает невысокий мускулистый парень, похожий на потерявшегося кролика.              Желудок Чонина сжимается в узел.              — О, — выдыхает Сынмин и пиво выскальзывает у него из рук, ударяясь о каменную кладку и разлетаясь осколками во все стороны. — Черт!              — Этому больше не наливать, — кричит кто-то через весь двор.              Минхо отстраняется от Чонина и поднимает руку, чтобы помахать новоприбывшему парню.              — Чанбин! — кричит он, — иди сюда, приятель!              Глаза мускулистого парня загораются от облегчения, когда он замечает Минхо, и он сразу направляется к нему. Пока Чонин пытается спрятаться между Минхо и барбекю, тот бросает на Сынмина лукавую, почти торжествующую ухмылку. Сынмин остаётся пригвожденный к месту, словно окаменев.       — Я записался в фитнес-клуб на Питт-стрит, — радостно сообщает ему Минхо.              — Я сделаю из тебя чучело во сне, — в ярости шипит Сынмин.              Чонин прекрасно знает, что должно произойти дальше. Чанбин узнает Сынмина, потому что, когда тот не подрабатывает барменом, он сидит в Тоm'N’Toms на своём постоянном месте в дальнем углу, работает над докторской и украдкой поглядывает на Чанбина поверх экрана ноутбука. Минхо рассказывал, что если Сынмин засидится дольше обычного, Чанбин приносит ему крендель просто так, по доброте душевной, и всегда делает порцию побольше, даже если тот заказывает среднюю.              Но, конечно, вначале Чанбин узнаёт не Сынмина. Его взгляд находит Чонина, и лицо тут же озаряется радостным удивлением.              — Лисичка!              Ухмылка Минхо исчезает.              — Ах! — Чонин неловко хихикает, всё ещё прячась за Минхо. — Привет, skinnylegdestroyer, — всё-таки Чонин так и не узнал его настоящее имя.              Краем глаза младший замечает, что Сынмин смотрит на свои ноги, выглядывающие из-под шорт, а затем с проблеском надежды поднимает взгляд на Чанбина.              Лицо Чанбина меняется от смущения при виде Чонина до испуга при виде смертоносного взгляда Минхо, а затем становится заинтересованным и внимательным, когда его взгляд останавливается на Сынмине.              — Ким Сынмин, боже мой, привет.              — Откуда ты знаешь моё имя? — Сынмин бледнеет как полотно.              — Оно высвечивается на экране каждый раз, когда я сканирую твою карту лояльности, — объясняет Чанбин с лёгкой улыбкой.              Сынмин действительно выглядит так, словно вот-вот упадет в обморок.              — Боже, тут повсюду стекло, — говорит Чанбин, и под его шлёпанцами что-то хрустит. — Это очень опасно, кто-нибудь может пораниться. Эй, Сынмин, где у вас тут метла?              По мере того как смысл сказанного постепенно доходит до Сынмина, он заметно напрягается.              — О, пошли я покажу, — выдыхает он.              Когда Чанбин уводит его прочь, он кладёт руку Сынмину на спину, а сам, обернувшись через плечо, подмигивает Минхо и Чонину.              Минхо дёргается вперёд, издавая кошачье рычание в глубине горла.              — Хен, — успокаивает его Чонин, пытаясь сдержать смех. — Твои стейки подгорят.              — Чёрт возьми, — говорит Минхо, возвращаясь к своему месту за грилем и осматривая мясо на предмет повреждений.              Вздохнув, Чонин открывает банку пива и делает большой глоток. Он здесь всего десять минут, а уже устал. Как долго ему нужно ждать, прежде чем он сможет повилять своей плоской задницей в сторону Минхо, чтобы заманить его наверх и вздремнуть с кошками?              Или, чёрт возьми, всё, что Минхо захочет. Жизнь стала такой хорошей с тех пор, как Чонин убедил Минхо перестать пользоваться презервативами.              — Голубки тоже с тобой? — спрашивает Минхо, вырывая Чонина из задумчивости.              — Голубки? — Чонин повторяет, сбитый с толку.              — Хенджин и его мелкий ботаник.              — Хёнджин и Джисон, — в шоке уточняет Чонин. — Они не встречаются.              — Нет? — Минхо удивляется, как будто для него это новость. — Но я всегда вижу, как они целуются после встреч художников. И Хенджин сказал мне, что в среду он ночует у Джисона.              — Потому что Хеймаркет ближе к ратуше, — шёпотом повторяет Чонин слова Хёнджина, сказанные несколько месяцев назад.              — Кемпердаун не настолько далеко от ратуши. Ну типо, одна остановка разницы? — Минхо скептически приподнимает бровь.              Чонин смотрит куда-то вдаль, приоткрыв рот.              Вся его жизнь — ложь.              Чарующий аромат мяса проникает в ноздри Чонина, и он на автомате наклоняется вперед, чтобы съесть кусочек стейка, который протягивает ему Минхо. Сочная говядина обволакивает вкусовые рецепторы парня и он тихо стонет, запрокинув голову назад.              О чём он там думал?              — Хорошо? — спрашивает Минхо, и в его карих глазах отражается вся вселенная.              — Хорошо, — одобрительно хмыкает Чонин, не отрывая взгляда от Минхо.              Боже, Минхо такой потрясающий, крутой, горячий и идеальный во всех смыслах. Чонин понятия не имеет как такому парню могла понравится неуклюжая задница Чонина.              — Поцелуй.              Наклонившись вперёд, Чонин медленно прижимается к мягким, тёплым губам Минхо. Кто-то на фоне воет, как койот, но Чонин не обращает на них внимания.              Минхо отстраняется, касается кончиком носа носа Чонина и целует его в уголок губ.              — Можно я скажу кое-что безумное? — бормочет он.              Всё вокруг исчезает, Чонин видит только Минхо. Только Минхо, он и звёзды. Сердце Чонина колотится о рёбра.              — Да? — шепчет он.              — Кажется, я люблю тебя, — признаётся Минхо, и его уши постепенно становятся всё краснее. — Я так рад, что Хёнджин притащил на урок рисования своего милого друга с ямочками, который совсем не умеет рисовать.              Грудь Чонина переполнена воздухом, как будто он вот-вот взлетит. Он не может сдержать улыбку, сплошные ямочки и прищуренные от счастья глаза.              — Думаю, я тоже тебя люблю, хён, — говорит он. — Люблю тебя, твою глупую маленькую жизнь и твоих глупых маленьких кошек. С днём рождения.              Довольный этим ответом, Минхо бросает шампур и щипцы прямо на гриль. В следующую секунду Чонин оказывается в его надёжных, крепких объятиях. Он запускает пальцы в волосы Минхо, сжимает пряди и бездумно целует его, снова и снова, всю ночь напролёт.