To kiss a boy

«— Каково это — целовать парня? — Не знаю. Это здорово.» В первый раз, когда Сириус спросил, это было почти мило. Неловко и навязчиво, но в то же время как-то трогательно. Когда Ремус сделал каминг-аут в конце пятого курса, он боялся и ожидал многого: отторжения, гнева, отвращения. Но того, что его лучший друг будет так допытываться о специфике гомосексуальности, он уж точно не ожидал. В ретроспективе, ему следовало бы предвидеть это. Блэк был наглым сукиным сыном, особенно когда дело касалось сексуальных тем. К счастью, как и ожидалось, Джеймс был очень понимающим и поддерживающим на протяжении всего процесса, скрывая свой дискомфорт и всегда стараясь успокоить друга. Он чаще всего был неуклюж в своих вопросах и замечаниях, но с каждым месяцем улучшал свой словарный запас. Ему даже удалось смутить Лунатика не раз своими комментариями о «милых парнях» и «сексуальных чуваках» за ужином или в коридорах. Он также был очень очень ярым в том, чтобы заставить всю школу перейти на поезд толерантности; Поттеру было трудно понять, что не все такие доброжелательные, как он. С другой стороны, Питера новости удивили меньше. Когда Ремус бросил «Г-бомбу», крыса почти не вздрогнула, проверяя реакцию Мародеров, и присоединился без лишних вопросов. Люпин подозревал, что Хвост спокойно отнесся к этому только потому, что уже считал его уродом. Несомненно, если бы это был один из чистокровных, отношение было бы совершенно другим. Оборотень, целующий другого парня, – это казалось вполне нормальным. Но благородный род, смешивающийся с тем же полом? Нет, его мораль этого не позволяла. Он не был подлым парнем, но Ремус достаточно знал об образовании Петтигрю, чтобы понимать, чего ожидать. Его мать была чопорной дамой, стремящейся к великим вещам для своего сына, озлобленной своим испорченным происхождением. Она желала, чтобы он был сильным и женился в высокопоставленной семье. Вместо этого она оказалась в ловушке с неудачливым волшебником, ни умным, ни красивым, амбициозным, но слишком трусливым, чтобы достичь своей цели. По этой же причине, видение аристократии и статуса чистокровных у Питера было немного поверхностным и не оставляло многого для воображения. Он сменил свою былую зависть на чистое обожание, едва скрываемое в каждом его слове, так как он последовал бы за Джеймсом на край света, если бы тот когда-нибудь попросил его об этом. В отличие от этого, Питер питал к Сириусу скрытое презрение, на которое брюнет отвечал взаимностью: первый не понимал, как можно было выбросить такую привилегию в окно, тогда как другой презирал раболепство своего друга перед Священными Двадцати Восьми. В любом случае, Ремус решил, что неважно, что его грязная кровь или пушистая проблема были в конечном итоге единственной причиной, по которой его друг не возражал против его ориентации; в конце концов, Питер был более чем доволен ситуацией, и это само по себе было замечательно. Он никогда не казался странным из-за любовных похождений Ремуса, не шутил неуместных шуток и никогда не морщился, говоря о парнях – что, к сожалению, нельзя было сказать о Сохатом. «Эй! Каково это — целовать парня? — Не знаю. Нормально. Классно. — Давай же, Лунатик, будь немного точнее. — Не знаю, Сириус, это поцелуй, и всё, не о чем делать презентацию.» Да, все были в порядке с тем, что Ремус был геем, но некоторые были уж слишком в порядке. Видите ли, с момента объявления Блэк стал занозой в заднице. Конечно, в первый раз, когда Сириус спросил, каково это — целовать парня, это было забавно. Из всей компании Бродяга, без сомнения, был самым опытным, когда дело доходило до поцелуев, ласк, траха или любых других грязных дел, связанных с его языком, ртом и членом. Его грязные лапы завладели возмутительным количеством девушек, настолько большим, что они не раз выражали свою обеспокоенность по поводу сокращения числа женщин, доступных брюнету для развлечения в будущем. Седьмой курс обещал быть для него сущим адом, если он продолжит прожигать парней с такой скоростью: друзья шутили, что ему вскоре придётся смириться либо с пожилыми джентльменами, либо с пятнадцатилетками — даже у Сириуса на втором варианте лицо исказилось от омерзения. — Хуже всего, — как-то застонал этот бабник, — мне теперь придется опуститься до траха с уже набитым мясом. Крики отвращения Лили и заклинание Мерлин с фурункулами — ловкое, надо сказать, — быстро отбили у него охоту обсуждать женщин в таком духе. По крайней мере, за пределами общежития. Впрочем, Ремусу редко выпадал шанс взять верх над другом в подобной теме. Сначала это даже веселило — Сириус ерзал и приставал с расспросами, вымаливая хоть каплю подробностей. Ремус кидал ему крошки, игнорируя вопли о деталях — не собирался он разбирать "физику процесса", особенно при посторонних. Но вскоре всё стало и раздражающим, и тревожным: Блэк начал зацикливаться на самой идее поцелуев с парнями, а Ремусу становилось всё труднее прятать собственные чувства к этому черноволосому идиоту. "— Итак, Лунатик. Парни...Каково это — целоваться с ними? — Я уже говорил. — Ты мне ни черта не говорил. — Значит, и говорить нечего. — Ну ты и зануда." Понадобилось чертовски много времени, чтобы он осознал: он любит своего глупого высокомерного друга. Пять лет. Кто угодно мог бы подумать, что сексуальное прозрение Ремуса случилось в душевой или в их спальне, глядя на неприлично мускулистую голую спину Сириуса. Но дело было совсем не в этом. На самом деле, Люпин совершенно не осознавал своей сексуальности до рождественского ужина пятого курса, когда он смотрел на элегантные потрескавшиеся губы Коннора О'Нила и думал о том, чтобы слизнуть с них капельки тыквенного сока. Именно в этот момент оборотню наконец пришло в голову, что, возможно, ему нравятся парни гораздо больше, чем девушки. А главное — что он безнадёжно влюблён в одного семикурсника с момента его появления в Хогвартсе. К счастью, Коннор тоже не был особенно прямолинейным, так что Люпину выпала возможность не раз проверить свою теорию в шкафу для мётел на четвёртом этаже — между уроками или после отбоя. Мародёры без конца подкалывали его по поводу «таинственной девушки», с которой он уединялся, и он не возражал — пока что. Как только Ремус окончательно определился со своей сексуальностью — ни одна девушка не зацепила его так, как Коннор — игнорировать свои чувства к парню, с которым он делил комнату, стало сложно. Он всегда слишком много смотрел на Сириуса, замечал, какая у него гладкая и шелковистая кожа, какие блестящие волосы. Теперь все было по-другому: он не мог игнорировать то, что это значило; то, как это заставляло его сердце колотиться, а его внутренности кипеть. Жить с ним в одной спальне было пыткой — не только из-за близости, но и потому, что Сириус совершенно не стеснялся своего тела. Иногда надеть штаны уже было победой. О рубашке они вообще давно перестали спорить. Долгое время Ремус считал, что ликантропия — худшее проклятие в его жизни. Но, наблюдая, как Бродяга вальяжно разгуливает полуголым, специально не спеша одеваться, он начинал думать, что недооценивал мощь Блэка в деле превращения его жизни в ад. Он хотел вгрызться в его молочную ключицу, как никогда не хотел ничего в жизни. И не представлял, как переживёт шестой курс, не сорвавшись. Или, хуже, не сделав что-то очень, очень глупое. "— Ну, Ремус, ну дай хоть трейлер… — Ага, теперь мои поцелуи — это уже целый фильм? — Я бы и на пару фрагментов согласился! — Трейлер, говоришь?! — Да. Только дай мне заголовки. Текстура, запах, вкус… — Фу. Может, сразу посадить тебя в первом ряду на порнушку? — Ну раз уж так любезно предлагаешь… — Иди ты к чёрту, Сириус." Что удивительно — Ремус довольно быстро понял, что в магическом мире гомосексуальность не считалась чем-то редким или постыдным. В мире магглов это выглядело как нечто постыдное и «неестественное», что следует прятать любой ценой, даже если ты и не один такой. Для оборотня это ощущение было знакомо. Но в Хогвартсе было всё немного иначе. Не легко — но и не так тяжко, как в Вилтшире. Гомосексуальность не поощрялась, но и не каралась. Кроме пары отъявленных ретроградов, никто бы не устроил травлю, если бы стало известно, что Люпин любит парней. Большинство просто предпочитали не замечать. Отвращения и ненависти, как у него дома, здесь не было. Хорошая сторона этой медали, которую Ремус быстро ощутил, заключалась в возможности находить партнеров. Их было не так уж много, геи не выстраивались в очередь по ночам, но это все равно было больше, чем он ожидал. Поскольку быть "не таким" не было преступлением в волшебном мире, было на удивление легко распознать доступных парней, и еще легче было флиртовать и очаровывать их без особых проблем. Это было странно — в детстве он чувствовал себя неуклюжим, неуверенным, непривлекательным. Но после Коннора он поверил в себя. Не такой самоуверенный, как Сириус, но теперь он знал — в нём что-то есть. Он, может, не самый красивый в школе, но его шрамы, взъерошенные волосы — всё это имело свою харизму, особенно в глазах других парней. Соблазнять стало проще простого, когда конкурентов немного, а ты — неплохой вариант. Все эти годы, наблюдая за Бродягой, он невольно научился больше, чем хотел бы признать. Нет, теперь он точно не был тем тихим, застенчивым мальчиком. Даже друзья начали это замечать — Джеймс звал его Казановой, и кличка уже начала приживаться. После Коннора были и другие — теплица стала отличным укрытием, как и астрономическая башня… пока однажды он не столкнулся там с Сириусом. Это было… мягко говоря, неловко. Ремус знал, что Блэк тоже использует это место, — именно поэтому сам туда и пошёл, — но как-то не сообразил, что однажды они могут там встретиться. Это был четверг. Он весь чёртов день ждал момента, чтобы остаться наедине с Тейлором, который, казалось, был не против. Всё шло как по маслу — пока они не поднялись по лестнице и не наткнулись на Сириуса… в крайне интимной обстановке, с Мэри. Оборотень прекрасно проводил время – целоваться с парнями было здорово, даже если эти парни не были Сириусом – пока они не поднялись по лестнице башни и не встретились лицом к лицу со знакомым брюнетом в ​​деликатной ситуации, в очаровательной компании Мэри. Это было очень странное чувство, которое он никогда не испытывал, быть одновременно таким чертовски возбужденным – его глаза полузакрыты, его дыхание дрожало, его лицо раскрылось – и таким чертовски охлажденным – он мог поклясться, что вся школа могла слышать, как его сердце разрывается на части в сотый раз. Не так уж и больно было слышать, как он рассказывает о всех тех девушках, которых он трахал, он к этому привык. Он был в порядке, видя, как тот целует девушек на вечеринках и флиртует за каждой чертовой трапезой, но это просто казалось совершенно неоправданным. После инцидента Ремус предпочел шкафы и третью теплицу, и плевать на комфорт. Несколько царапин от разгневанного растения всегда были предпочтительнее, чем вид человека, которого он представлял себе, наслаждающимся компанией кого-то другого. "— Луууниии, пожлааалуйстаа… Ну скажи мнеее… — Отвали. — Ну почему ты просто не удовлетворишь моё любопытство? — Потому что это личное. — Я же тебе целую трилогию накатал про свой первый поцелуй. Ты мне должен! — Это было на три книги больше, чем я хотел слышать. — Да ладно тебе! Как будто тебе это не понравилось! — Я гей, придурок. Конечно, не понравилось. — … — О, ну не делай такое страдальческое лицо. Я ведь тебя не просил делиться. Это ты вечно докладывал все эти "подробности". — Вся наша дружба — ложь! — Королева драмы. — Милый, ненавижу разочаровывать, но гей здесь - это ты. — И всё же не я неделями помешан на парнях, целующих парней. — … — … — Так… каково это? — Свали с моей кровати и дай мне поспать." Любопытство Сириуса можно было понять. Он и в обычной жизни был чертовски назойливым — особенно в делах, которые его вовсе не касались. А уж мысль о том, что Ремус испытывает нечто, что он сам не переживал, доводила его до исступления. Как чистокровный, он вполне мог представлять себе, что гомосексуальность — это нечто и запретное, и частое. У Блэков ведь хватало и того, и другого — и инцеста, и тёмной магии, и прочих прелестей. Сириус был натуралом, но также и шлюхой, с множеством наклонностей к опыту и прокладыванию новых путей. Можно было ожидать, что однажды Сириус приложит все усилия, чтобы поцеловаться с парнем, так же, как он приложил все усилия, чтобы замутить с женщиной постарше прошлым летом, ради острых ощущений от приключения. На самом деле, чем больше Ремус об этом думал, тем страннее казалось, что Сириус ещё сам никого не попробовал, а только приставал с расспросами. Он ведь не отличался терпением. Всегда делал то, что хотел, когда хотел, невзирая на последствия и на чувства других. Самодовольный, наглый, без тормозов. Так что либо он просто издевался — ради кайфа, либо на самом деле не был таким «открытым», как все думали, и боялся признаться себе в том, что интерес есть. Эта мысль как раз крутилась у Ремуса в голове, когда Сириус догнал его в библиотеке, устраивая очередной раунд «допроса с пристрастием». День был, мягко говоря, неподходящий: сегодня — полнолуние, и Ремус уже чувствовал, как волк внутри скребётся под кожей, растягивая кости. Всё тело зудело, настроение прыгало, энергия сверкала током под кожей. Сегодня он не собирался сдаваться, избегал разговора, пытался спрятать друга за двумя рядами — что, конечно, не сработало, потому что Сириус прижался к нему так близко, что он чувствовал его дыхание у себя на шее — и, черт возьми , это сводило его с ума. — Ну, Лунатик, дай мне хоть что-нибудь… — Библиотека для тех, кто хочет учиться. Если тебе учёба не интересна, оставь нас в покое. Он пошёл к разделу с Руническими текстами и, не дожидаясь очередной реплики друга, отрезал: — И нет, целующиеся парни — не учебная тема. Сириус тяжко вздохнул, облокотился о полку, засунул руки в карманы. Молчал какое-то время, просто смотрел, как оборотень перебирает книги. Ремус уже почти забыл о его присутствии, как вдруг: — Я не понимаю, почему ты не хочешь мне это описать. Он даже не посмотрел в его сторону, сосредоточившись на обложке, которая внезапно стала до ужаса интересной. — Ты целовался. Ты знаешь, каково это. Пол не имеет здесь решающего значения. И вообще, это странно. — Я целовался с девушками, — заскулил анимаг, отлипая от шкафа и наклоняясь ближе. От него пахло лесной пылью, потом, тыквенными специями и — чёрт подери — мокрой псиной. Обычно это казалось забавным, но сейчас… он едва не застонал. — Девушки — они… мягкие, округлые, а парни… парни такие, костлявые, грубые и высокие, это не может быть одно и то же… Это был действительно глупый комментарий, он хотел ответить, потому что парни могут быть округлыми и мягкими, они могут быть крошечными, они могут быть многими вещами, но он не стал, потому что не было смысла продолжать этот спор. Вместо этого он оттолкнул Сириуса взмахом плеча и положил предмет на место, чтобы схватить другой: — Вот тебе и ответ, — резко сказал он, — целовать парней — это костляво, грубо и высоко. Я тебе не нужен. — О, да ну тебя, Лунатик! — Потише, ради Мерлина, тут люди учатся. — Я могу задавать вопросы, если хочешь, — предложил Сириус, снова придвигаясь ближе и тыкая его в рёбра. — Вопросы только с "да" или "нет", тебе нужно только отвечать. — Отвали, Сириус. — Вопросы с "да" или "нет"… — Я сказал — нет. Он уже закипал. Его друг напрягся окончательно. Он чувствовал, как его кровь кипит. Близость была болезненной, а его настойчивость невероятно бесила. Он очень старался не сорваться, но все вылетело в трубу, когда совсем близко к его уху Блэк насмешливо вздохнул: — Клянусь, иногда ты такая ханжа, что это просто смешно. Рука Ремуса оказалась на его модном воротнике, прежде чем он успел отреагировать, прижав его к шатающейся книжной полке. Если бы он попытался угадать, он бы не стал спорить, что такое глупое замечание станет его последней каплей, но в этот самый момент оно было именно тем нервирующим, оскорбительным и провокационным, что заставило его захотеть врезать кулаком по самодовольному лицу. — Я. Не. Ханжа, — процедил он сквозь стиснутые зубы. — Отвали. Он ожидал, что Сириус будет сопротивляться или будет выглядеть сумасшедшим. Может быть, даже будет шокирован внезапным рвением. Однако брюнет не выглядел ни капли разъяренным. Немного ошеломленно, да, и напряженно, но было что-то еще. Что-то странное. Что-то в том, как он немедленно отвернулся и с трудом сглотнул, даже не пытаясь вырваться из хватки оборотня. И наконец его осенило. Вот почему. Почему Сириус был занозой в заднице с первого дня его каминг-аута, почему он с таким удовольствием донимал его этим, почему он сам еще ни с кем не целовался. Почему парни для Сириуса были костлявыми , грубыми и высокими. Он не думал дважды, порыв в его венах и то, как сердце колотилось от ощущения теплой кожи между пальцами додумали все за него. — Всё ещё хочешь знать, как это — целовать парня? — спросил он, не отпуская воротник. Он наклонился, едва заметно, замечая, как дыхание Сириуса стало резким, а его тело напряглось, все ближе и ближе к нему. Из уст аристократа вырвался почти всхлип, посылая электричество по конечностям оборотня. Поскольку ответа не было, а напряжение становилось невыносимым, он настаивал, шепча тихим голосом, на который не знал, что способен: — Ответь, Сириус. Ты всё ещё хочешь узнать? Сириус вздрогнул, их глаза встретились, и, казалось, прошла целая вечность, когда он судорожно выдохнул: — Да, — прошептал он наконец. Это было единственное, что требовалось Ремусу, чтобы сократить расстояние между ними и поспешно соединить их рты. Это было и всё, и ничто из того, что он представлял. Поцелуй — голодный, яростный, наполненный всеми месяцами сдержанного желания. Руки Сириуса были повсюду: на его талии, в волосах, на бёдрах, — он сводил Ремуса с ума, но так и не насыщал. Жар повсюду, всё внутри переворачивалось, хотелось больше, ещё, снова… и в то же время — впервые за долгое время — он чувствовал себя полностью удовлетворённым. Он не засунул язык в чужой рот, чувствуя, что это может быть слишком много для первого раза. И этого хватило, чтобы ему снесло крышу. Сириус целовался именно так, как Ремус всегда представлял: будто это последнее, что он делает в жизни. Не спешно, но с огнём. Ремус прикусил его нижнюю губу, заставив того заёрзать и вцепиться в ворот рубашки. Он вжал его в книжную полку, локтями упираясь в шершавое дерево, не давая им упасть. Они оторвались друг от друга только спустя несколько минут, запыхавшиеся, раскрасневшиеся. Ремус мысленно поблагодарил все те «тренировки» прошлого года, потому что от одного только вида Сириуса — с растрёпанными волосами, разгорячённого, с приоткрытым ртом — можно было потерять весь самоконтроль. Вместо этого он ухмыльнулся и спросил, сцепившись глазами и их лица были всего в нескольких дюймах друг от друга: — Ну и как тебе — целоваться с парнем? Он почти физически ощутил, как Сириуса пробрала дрожь, прежде чем тот прошептал: — Здорово. — Я же говорил, — он ухмыльнулся. Он в последний раз захватил его губы, наслаждаясь мягкой кожей и вкусом победы и удовлетворения. Это был быстрый поцелуй, не длившийся дольше секунды, но этого было достаточно, чтобы снова вспыхнуть пламенем. Тем не менее, он заставил себя как следует встать на ноги и отступить на несколько футов, глядя на Сириуса, бога Сириуса. Затем он, наконец, повернулся и ушел, не сказав больше ни слова или взгляда парню, позволив ему на время восстановить свой дух. И нисколько не волновался. Он знал: Сириус сам скоро к нему вернётся. И это будет чертовски здорово.