Северный ветер дует на юг

      «Поезд отправляется с Витебского вокзала города Санкт-Петербурга в 04:35 по местному времени. В 03:30 будем ждать тебя у подъезда»       Эту смс-ку от контакта с лаконичной подписью «Вад» Олег зачитал до дыр в дурацкой надежде на то, что в какой-то момент она просто исчезнет с экрана его мобильника и не появится больше никогда. Неужели в этой идиотской песочнице в очередной раз не справятся без него?! Дрожащие пальцы с яростью вжали уже пятую за вечер сигарету в когда-то голубое дно пепельницы. Серега бы ругался, что Олег курит в помещении, ругался, что курит вообще — вроде же бросил уже как месяц, ругался, что опять надымил на кухне, ругался, что опять Олег хочет уехать туда, на пороховую бочку, где каждую секунду рискует взлететь на воздух. А Олег не хочет.       Олег уже заебался каждый раз туда срываться, он не виноват, что отпуск от службы по контракту длится только месяц, а месяца им каждый раз чертовски не хватает. И у него сердце разрывается каждый раз, когда его из этого отпуска так бескомпромиссно выдергивают на неделю раньше только потому, что «парни не справляются». И Олегу надоело слушать Сережины то крики с обвинениями и звон бьющейся посуды, то захлебывающиеся в слезах истерики и мольбы не уезжать, потому что однажды его, Олега, там попросту пристрелят или подорвут, а Сережа потом всю жизнь будет винить в этом себя.       Ледяной северный ветер порывами влетал в открытую форточку, развевая голубоватые в ночном полумраке тюлевые занавески, холодил лицо и трепал волосы. В темноте кухни горели только красные цифры на электронных часах духовки. Три часа, двадцать пять минут. Олег слишком многое не успел. Не успел завести собаку. Не успел окончательно бросить курить. Не успел дописать белый стих на клетчатой странице кожаного черного блокнота с волчьим следом. Не успел отвыкнуть от ощущения чужой крови на руках вперемешку со своей. Не успел прожить целую жизнь плечом к плечу с Серым, наконец. За пять минут не успеешь всего этого, а Олег уже свыкся с мыслью, что этот раз дома может стать для него последним.       Армейская сумка собрана, ждет в коридоре. А Олегу остается только помолиться Богу, в которого он не верит, о том, чтобы война закончилась до того, как он умрет и чтобы он вернулся сюда хотя бы еще один раз. Осталось четыре минуты. Олег хватает ручку и неровным почерком заканчивает свой дурацкий текст без ритма и рифмы последними строками. Быстро строчит прощальное послание чуть ниже. В густой синеве тьмы мелкие буквы почти неразличимы на бумаге. Олег вырывает листок и, размахнувшись, чтобы не дать себе возможности передумать, кладет на стол со слишком большой амплитудой, ударяется рукой, шипит от боли и сдавленно матерится, тише-тише-тише, не разбудить бы Сережу.       Олег умеет красться так, чтобы не было слышно. На кончиках пальцев он пробирается к кровати. Лучи фонаря из незашторенного окна падают на подушку, озаряя лицо Сережи. Он красивый, когда спит — рыжие волосы выбились из хвоста, рассыпались гладкими прядями по постели, темные ресницы лишь чуть дрожат, бледные губы сомкнуты в тонкую полоску. Он не просыпается, когда его лба беззвучно и благоговейно касаются Олежины губы, а пальцы невесомо проводят по щеке, только смешно морщит нос. От Сережи пахнет сном — лавандой и какими-то травками, которые он напихал себе в наволочку, «чтобы лучше спалось». «Прости» — произнесено одними губами, даже не шепотом, лишь бы не потревожить чуткий сон.       Конечно, по-хорошему надо было бы поговорить. Разбудить Сережу, упасть перед ним на колени и вымаливать прощения, или налить чая с ромашкой и «Ново-Пасситом» (на всякий случай) и приводить прекрасные, продуманные аргументы, почему Олегу абсолютно необходимо ехать в очередную горячую точку. Вот только Олег понимал, что все его доводы бессильны перед Сережиным исступленным, выкрикнутым в пылу ссоры, или почти умоляющим, прошептанным в слезах, да, черт подери, каким угодно «Я люблю тебя». Потому что этими тремя словами — местоимение, глагол, еще одно местоимение, да жалобным взглядом васильковых глаз Сережа давно и крепко-прекрепко держал его на привязи. У Олега во рту горький привкус несбывшегося и несбыточного между ними, но слишком поздно об этом думать. Минута.       Уже обувшись и накинув куртку, почти машинально, зависнув на пороге словно между двумя вселенными — ласковой тишиной спокойного мира и пыльно-липким ужасом войны, поддавшись странному секундному импульсу, Олег выкладывает из кармана ключи от квартиры, словно знает, что они ему больше не пригодятся, и в последний раз оглядывается на темноту комнат. Плохая примета. Тот, кто оглядывается, не возвращается. Северный ветер через распахнутую форточку просовывает свои ледяные пальцы в квартиру, закручивает и швыряет куда-то в угол клетчатый листочек, лежавший на столешнице.       Проснувшийся от сквозняка Сережа не понимает, что стряслось. Рассвет еще даже не брезжит, но Олега в квартире нет. На полке в прихожей лежат ключи. Нет-нет-нет, быть такого не может! Сережа шарит по тумбочкам — сумки тоже нет. Ничего нет. И Олега тоже больше нет. На кухне пепельница — и откуда только достал, вроде же не было у них никогда, а больше ни-че-го. Ни письма, ни записки, ни даже сообщения на телефоне — Сережа специально проверяет.       Сереже кажется, что он сошел с ума. В состоянии, близком к истерике, он мечется по квартире, пытаясь нащупать хоть какое-то доказательство того, что Олег был, что он не плод Сережиного больного воображения, выдуманный им с одиночества. Ничего нет. Пытаясь привести себя в чувства, Сережа короткими ногтями расцарапывает себе тыльную сторону ладони до горящих ссадин. Запыхавшись, хватает из ящика в ванной пузырек этилового спирта, льет на рану прямо так, шипит от боли и летит на кухню, отливает немного в стакан и разбавляет шипящей пузырьками водой из-под крана. Сползает по холодильнику, зацепив футболкой и стаскивая вниз несколько магнитов, отпивает. Морщится — гадость редкостная, но голову прочищает.       Из угла напротив на него смотрит белая бумажка. Вчера ее не было. Сережа на негнущихся ногах ползет выковыривать ее из стыка плинтусов, руки не слушаются и дрожат. Серый неверящим взглядом полуослепших от слез глаз пробегается по косым буквам. Почерк Олега. Кажется, что бумага еще теплая от его прикосновения, но это, конечно, бред. Крючки и палочки постепенно складываются в слова, и Сережа воет, упершись взглядом в чудовищно-живое «Прости». Гладко-черная тьма стелется перед глазами, обвивает когтистыми лапами шею, щекочет перьями плечи и голые колени. «Вот и всё. Бросил тебя твой Олег. А я всегда, всегда был с тобой!». Сережа сглатывает ком в горле и просто продолжает тихо подвывать на одной ноте. Бросил. Не вернется больше. Северный ветер унес его на юг.