Если бы

Если бы. Если бы. Если бы. История не знает сослагательного наклонения. В жизни не существует сохранений, как в компьютерной игре. Не нужно думать о прошлом. Не вспоминай. Не оборачивайся. Не жалей. Когда Юнги добирается до конца коридора, переступая алую черту на полу, то привычно приваливается лбом к стене и прислушивается к своему телу. Под глазом саднит, в ушах звенит, а во рту шатается зуб. Может, он еще приживется. Юнги осторожно толкает его языком и хмыкает. По крайней мере, он снова выбрался на своих двоих. В коридоре, который он оставил за спиной, разбивают воздух ударами и стонут от боли – они. Они все – сплошная черно-белая масса. Месиво из человекоподобных существ. Все они – как один. Юнги мог быть любым из них. Ыгём еще не закончил свой путь, но Юнги не оборачивается и не смотрит. Он знает, что Ыгём справится, потому что он всегда справлялся. В новой школе у них забрали всё. Даже имена. Они с Ыгёмом начинали как сто шестьдесят первый и сто шестьдесят второй. Сегодня они восьмидесятый (Юнги) и семьдесят третий (Ыгём). Но свет в конце тоннеля обходится дорогой ценой. Юнги ненавидит длинный школьный коридор с одинаковыми коричневыми дверьми по обе его стороны. Шесть классов. Шесть маленьких адков, неминуемо сливающихся в единый ад: когда звенит последний звонок, коридор превращается в поле боя. Доберись до черты, за ней – ты в безопасности (конечно, ненадолго). Юнги старается проскочить самым первым. У него редко получается, но иногда ему везет. Ыгём – всегда выходит последним из своего ада. Начиная свой путь, он вкручивается в самое нутро многорукого чудовища. До заветной черты не больше пятнадцати метров, но Юнги знает, – для Ыгёма это будет долгая прогулка. Если бы. Если бы Юнги был хоть вполовину таким умным, каким себя воображал, он бы сто раз подумал прежде, чем вписать Ыгёма в свой план мести. Но тогда Юнги казалось, что все заебись. Что он нашел бриллиант: бойца, которого так долго ждал — упорного, мотивированного и принципиального. Слишком поздно Юнги понял, что Ыгём не упорный, а упоротый. Не мотивированный, а помешанный. Не принципиальный, а бескомпромиссный. Юнги знает, что не он надломил Ыгёма, но не уверен, что он – не тот, кто его доломал. Чувство вины – такая лажа. Юнги больше не собирался никого спасать, но вот он здесь – с шатающимся зубом и звенящей головой. – Мы станем девятым и десятым, – сказал Ыгём четыре месяца назад. – И поедем домой. Вместе. Насилие – это воронка. Юнги и Ыгём падают по ней вверх. Каждый новый виток спирали больше предыдущего, и в нем больше боли, больше ненависти, больше отчаяния. Каждый новый виток разводит их все дальше и дальше друг от друга. Ыгём больше не согласен стать девятым (или десятым) – он хочет стать первым. У нынешнего первого номера кривая ухмылка и свернутый набок нос. Он весь – перекошен и перемолот. Его жестокость вызывает тошноту. Ыгём думает, что может положить ей конец. – Я стану первым и заставлю всех остановиться. Они, – (Юнги знает, что под «ними» Ыгём имеет в виду взрослых – их надзирателей и палачей), – не смеют стравливать нас, как бойцовских собак. Если… Когда всё остановится, я хочу увидеть их лица. Ыгём сказал это два месяца назад. Юнги ничего ему не ответил. Кто убьет дракона, тот сам станет драконом. Эта фраза всплыла в голове Юнги дребезжащим голосом старого учителя из их старой школы. Однажды она ввинтилась в его мозг, прорвавшись сквозь вату сонливости, а теперь – всплыла. Приветом из прошлого. Опоздав на годы. Если бы. Если бы Юнги пореже спал на уроках, сколько еще мудрых фраз он бы услышал? От черно-белого месива отделяются тени. Существа. Любой из них – это Юнги завтра, послезавтра, после, после, после… Тени кашляют, стонут, расползаются по стерильно-белой плитке вдоль алой черты. Юнги замечает их краем глаза. Тени без имен и без прошлого. В этой тюрьме нельзя иметь ничего личного, нельзя иметь – ничего. У них двоих всё равно кое-что появилось. Полтора месяца назад Ыгём попросил зажигалку и сигарету у сто двадцать пятого. Тот отдал всю пачку и убрался из маленькой уборной, безропотный и безмолвный. Юнги не мог его жалеть и не мог винить: Ыгём уже начал покрываться чешуёй дурной славы. В уборной запрещено проводить дольше пяти минут, но никто не считает минуты (считают только капли крови и выбитые зубы, регулярно остающиеся на пахнущем хлором кафеле). В школе запрещены алкоголь и сигареты, но никого и никогда за них не наказывали. Юнги решает, что на самом деле по-настоящему здесь запрещено только то, что тебя спасает. И разрешено – всё, что несет разрушение. Ыгём попробовал курить и ему не понравилось. Он смешно затягивался, хмуря брови и пытаясь втянуть дым поглубже в легкие. У него получалось отвратительно. Юнги подшучивал над ним, но не зло. Напевал прилипчивую песню. Рассказывал о фильме, который смотрел когда-то давно. Редкие минуты уединения тянулись и тянулись, и никто их не тревожил, так что в какой-то момент Юнги забыл, где он. (С тех пор с ним больше такого не случалось – даже во сне). Ыгём тоже стал прежним – ненадолго, но… Он смотрел на Юнги, и слушал Юнги, и снисходительно-отстранённо улыбался ему одними уголками губ. А потом – схватил его за ворот рубашки, притянул лицом к своему лицу и поцеловал. Сперва – неловко ткнулся сомкнутыми губами в сомкнутые губы. Потом, поймав тихое удивленное «о», проник языком в рот Юнги. Оставил в нем немного влаги и тепла. Это был первый поцелуй Ыгёма. И первый поцелуй Юнги. Юнги запомнил его – нежным и горьким. Если бы. Если бы Юнги не превратил свою жизнь в пиздец, каким тогда стал бы его первый поцелуй? Разделил бы он его с Ыгёмом? Юнги боится ответить на этот вопрос даже самому себе. Ыгём тогда отстранился от него, но не отодвинулся. И не отвел взгляд. Юнги смотрел в его черные глаза, как в кривое зеркало, и видел только свое отражение. Кто-то падает ему под ноги. Чья-то ладонь обхватывает мысок его кроссовки, пытаясь найти в ней опору. Очередная тень. Юнги не сбрасывает ее руку. Пусть. Он не будет шевелиться. Не будет отнимать лоб от прохладной стены. Неделей позже после их первого поцелуя Юнги сидел на столе в пустой классной комнате (из которой они прогнали сто первого и девяносто девятого, побросавших свои воняющие вездесущим хлором тряпки), и Ыгём целовал его, устроившись между его разведенных ног. Пальцы Ыгёма лежали на его бедрах, и Юнги чувствовал, как большие пальцы больно давят на кожу и мышцы под ней. Позже Юнги подумал: осознает ли сам Ыгём, насколько он сильный? Очки мешали целоваться. Юнги снял их и засунул в нагрудный карман. Лицо Ыгёма расплылось. Никаких зеркал. Никаких отражений. Ыгём не тонул, и Юнги не был его спасательным кругом. Юнги не тонул, а если бы тонул – не попросил бы о спасении. Но они цеплялись друг за друга, словно утопающие, потому что у них наконец-то появилось что-то свое. Их до сих пор ни разу не поймали, и Юнги знает, почему. Привязанность делает тебя слабым. Делает тебя безрассудным. Делает тебя тем, кем ты не хотел становиться. Когда-то Юнги позволил себе привязаться к образу, к воспоминанию, к тому, кто спал вечным сном в больничной палате и не мог помешать Юнги воображать, что все, что он задумал – правильно. Что бляди заслужили, чтобы их корежило. Что они с Ыгёмом – герои, а не злодеи. Воображение не совпало с действительностью. Ожидание проиграло реальности. Юнги был расчетливым, но не подлым. Может, на этом он в конце концов и погорел. Если бы. Если бы Ыгём тоже спал, – думает Юнги, – его можно было бы разбудить. Но Ыгём не спит. Всё – их встречи украдкой, переданные тайком записки, взгляды глаза в глаза через квадрат спортзала – закончится, когда они (их надзиратели, их палачи) поймут, что Юнги не делает Ыгёма слабым. Юнги не может разрушить то, что уже разрушено. Как не может починить то, для чего не существует гайдов на ютубе. Они снова целовались. И целовались. И целовались. А потом Юнги привычно-мягко положил ладони на уши Ыгёма, приглушая окружающий мир. Побудь немного здесь. Побудь в безопасности. В тишине. Нигде. Никогда. Не нужно быть первым. Вторым. Третьим. Давай станем девятым и десятым. Давай вернемся домой. Ыгём положил свои руки поверх его рук. Сжал пальцы Юнги, переплел со своими и опустил. – Все в порядке, – сказал Ыгём ровно и негромко. – Мне это больше не нужно. Он сказал это недели две назад. Юнги перестал считать. Они в разных классах. В разных спальнях. В разных десятках. Их с Ыгёмом пути скоро начнут пересекаться все реже и реже, потому что спираль выходит на очередной виток. Юнги не нужно никого спасать. Больше – нет. Он станет десятым и свалит отсюда. С Ыгёмом – или без. Когда всё закончится. Но пока – всё продолжается. Будут еще раны. И поцелуи. И слова ни о чем. И улыбки – о том же. Юнги не отходит от стены. Он ждет Ыгёма из сонма теней, бушующих в коридоре за его спиной, и не оборачивается. Ни в коем случае не оборачивается. Ыгём бескомпромиссно идет сквозь ад – к Юнги или от него. Это будет долгая, долгая прогулка.