Разбитая коляска 1837

Многим из нас известно, как государь всероссийский, Николай Павлович, стремился все дела делать расторопно, но при этом качественно, к чему всегда призывал своих подданных. Это отражалось как в его действиях и речи, так и в государственных делах и поездках. Император работал день и ночь напролет, иногда казалось, что он и вовсе не спит, а только и делает, что работает на благо государства. Безусловно, в этом качестве много плюсов. Работа всегда выполнялась в кратчайшие сроки, послы отправлялись в те же дни, в которые и прибывали, подчиненные, видя трудолюбивость государя, следовали его примеру. Однако не всегда такая торопливость приносит пользу. Николай Павлович часто совершал поездки по России и за границу, которые, характерно для него, сопровождались спешкой и некоторой аскетичностью. В сопровождение к себе он с радостью приглашал Александра Христофоровича Бенкендорфа, своего верного шефа жандармов и графа, что за долгие годы службы стал для него настоящим другом. Так было и в этот раз: Императору необходимо было осмотреть войска в Чугуеве и Ковно, а также посетить Варшаву. Свита его состояла из графа Александра Христофоровича, кучера Артамонова, камердинера Малашева и прочих. Несмотря на то, что они уже выиграли несколько дней времени, Николай постоянно торопил продвижение вперед. Коляска двигалась с ужасающей быстротой, и глубокая ночная темнота не замедлила их путь. Вся свита мирно спала, когда в час пополуночи неожиданно была разбужена криками почтальонов и кучера. Лошади понесли, и в тот же момент коляска перевернулась, как от удара пушечного ядра. Лошади остановились от стремительного бега. Первым осознал себя Бенкендорф, и, не помня, как оказался на ногах рядом с разбитой коляской, он нашел в ней Артамонова и Малашева, что находились без сознания. Александр забеспокоился и крикнул императору: - Ваше Величество! Выходите! - но, не получив ответа, граф спешно подбежал и ухватил государя за отвороты шинели, вытаскивая наружу. Лицо Николая было бледно и искажено гримасой боли. Александр, заметив, что Его Величеству плохо, усадил его на обочине дороги в нескольких шагах от повозки. Ночная тишина была нарушена тихим и хриплым голосом Николая: - У меня сломано плечо, я чувствую это. Это хорошо, господь предупреждает меня, что не следует строить планов, не испросив его поддержки, это урок мне. - проговорил он, глядя на Александра. Бенкендорфу лишь оставалось тяжело выдохнуть и прикрыть глаза от развернувшейся ситуации. Перед ним двое человек без сознания, а третий, что является вообще императором, со сломанным плечом. И что же остается делать? Но в следующее мгновение граф замечает прохожего, который оказался старым солдатом-отпускником, увешанным медалями. Александр подбежал к нему, без предисловий попросив подержать факел, принесенный конюшим, и остаться с императором. Тот удивился такому развороту событий, но согласился. Солдат остался с государем, в то время как Бенкендорф и тот самый конюший пытались оказать помощь кучеру и камердинеру. Малашев стонал и был весь в крови, а Артамонов совсем не подавал признаков жизни. Тогда Александр послал конюшего в ближайший маленький городок - Чембар, что находился в пяти верстах отсюда, чтобы как можно скорее привезти сюда врача и коляску для перевозки императора. Все это время Романов беседовал с тем солдатом, тот интересовался самочувствием государя и искренне переживал, думая, как помочь. Николай, не желая выглядеть слабо и отстраненно, поднялся и подошел к Александру, чтобы помочь позаботиться о своем камердинере. - Александр Христофорович, у вас появился убитый на том фронте, которого вы даже не заметили. - упрекнул он, намекая на состояние кучера Артамонова. Граф лишь покорно промолчал. Вскоре к месту событий подъехал следовавший за ними фельдъегерь, и Бенкендорф тут же развернул его обратно, отправляя за врачом Николаем Федоровичем Арендтом, что ехал в одной коляске с генерал-адъютантом Адлербергом, чтобы поторопить их приезд. В ожидании Александр начал осматривать коляску, и в одном из карманов обнаружил бутылку воды. Он омыл ею окрававленное лицо Малашева, что скулил и сжимал зубы, чувствуя сильное жжение. Развернувшись, граф посмотрел на императора и подошел к нему. - Ваше Императорское Величество, вас, должно быть, мучает жажда. - Александр протянул бутылку воды Николаю. - Благодарю. - кратко ответил тот. Действительно, утолив сильную жажду, хрипота перестала мучить его. У Александра вид сидящего на земле со сломанным плечом императора, освещенного каким-то совершенно незнакомым человеком, не имевшего в данный момент других слуг, кроме самого графа, вызвал мысль о бренности и временности всего земного величия. Вскоре кучер Артамонов задышал, а Малашеву Бенкендорф более не знал, что мог предложить для облегчения его страданий, так как сделал уже все возможное для этого. - Ваше Величество, как ваше плечо? Арендт скоро прибудет. - сказал Александр, подходя к императору и садясь возле него. - Терпимо. Как Малашев и Артамонов? - поинтересовался государь с искренним беспокойством за своих подчиненных. - Малашев тяжело ранен, но жив. Артамонов тоже подает признаки жизни. Полагаю, все обошлось.  Несколько минут продлилось молчание. Ночная тишина и обдувающий ветерок навевали странные чувства. Каждый был в своих мыслях, очень схожих друг с другом. - Странная штука, Александр Христофорович, - начал первым Романов, - сейчас совсем неважно кто мы: Император, граф или кто-то еще, все равно все оказались в одной лодке. Сидим посреди дороги с разбитой коляской, и я, вроде как, и государь всероссийский, но сделать ничего не могу. Я уже подумал было, что все, пришел конец. И что бы было, будь оно так? Ни славы, ни величия, лишь тьма, грязь и чужие голоса вокруг. - задумчиво высказал свои мысли Николай, смотря куда-то вдаль. - Каждой жизни приходит конец, Ваше Величество. Все временно, но это и дает ценность нашему существованию. Появляется желание все успеть и сделать больше для этого мира, чтобы не остаться забытым. - продолжил мысль Александр, изначально удивившись неожиданному откровению императора. Николай на это лишь хмыкнул. - Все государство - звенья одной цепи. Все в конечном итоге окажутся там, - Николай указывает кивком головы на звездное небо, - но кто-то будет забыт, словно его нога никогда по этой земле и не ходила, а кого-то будут помнить спустя века. Вот настолько важно внести свой вклад в историю человечества. Иногда, признаюсь, страшно размышлять, что наша жизнь не вечна, а вам? - Николай повернул голову в сторону Александра, который на протяжении всего разговора любовался профилем монарха, что при свете луны был словно высечен из мрамора. Смутившись, граф отвернулся, принявшись разглядывать землю под ногами. - Соглашусь с вами, Ваше Величество, боязно не успеть осуществить все задуманное. - коротко согласился Александр. Послышался смешок со стороны императора, и Бенкендорф обернулся на него с вопросительным взглядом. Поймав этот вопрос, Николай с улыбкой взглянул на Александра. - Знаете, граф, очень странно слышать в свою сторону обращение "Ваше Величество", в то время как мы сидим на обочине, в темноте, так еще и со сломанной коляской. - объяснился Николай, - Давайте просто Николай Павлович. Александр лишь кивнул. У обоих остались странные ощущения после разговора на тему человеческой жизни.  Прошел добрый час, пока из города не приехал врач. Николай приказал ему оказать помощь кучеру и камердинеру, что пострадали больше него самого, а также положить их в повозку, которую только что предоставили из Чембара. Император, не дав себя осмотреть врачу, решил начать ехать в город. Однако из-за тряски в повозке испытываемая им боль резко увеличилась, и он с Александром продолжил путь пешком. Вскоре их нагнали взволнованные лейб-медик Арендт и генерал-адъютант Адлерберг. Бенкендорф оставил их и поспешил, чтобы подготовить для императора квартиру. Кроме городничего, встречавшего свиту, в Чембаре все спали. - Ваше Сиятельство, - обратился к пришедшему Бенкендорфу городничий, - для Его Величества в данный час может подготовлено быть только здание уездного училища. Граф кивнул и потребовал лишь быстрее провести к этому зданию. По городским улицам они отправились к нужному месту. Александр приказал наскоро помыть и добавить света в это здание, выдвинувшись встречать императора. Тот был уставший, но, войдя в свою новую резиденцию, принялся шутить. - Граф, - обратился Николай к Александру, - отмените мою дальнейшую поездку. - приказал он. Граф кивнул и отправился исполнять. Государь раздал приказания Адлербергу относительно военных дел. Закончив с этим, он сказал Арендту: "Хорошо, теперь Ваша очередь. Вот моя рука, займитесь ею". Во время процедуры император любезно общался и шутил со всей компанией, что находилась в здании. Он познакомился с врачом Чембара, который очень удивился тому, что его пригласили помочь врачу государя. - Ваше Величество, необходимо будет для вашего же блага остаться в Чембаре еще недели на три, а потом продолжать поездку маленькими переходами. - вынес вердикт Арендт. Николай, пусть и с явным недовольством и нетерпением, согласился на этот длительный срок. Александр же отправился подготавливать комнаты для размещения остальной свиты своего государя. Шел уже третий день пребывания в Чембаре. Николай решительно приказал снять фиксирующие приспособление, что сильно сдавливало его живот и вызывало адские боли. Несчастный Николай Федорович послушно снял их, совсем не зная, что и предложить государю, учитывая то, что тот отказался от большинства средств, а другие не были способны унять боль. Александр был обеспокоен состоянием императора, но не возразил против снятия повязки. В одну из ночей Николай почувствовал себя настолько плохо, что позвал священника, чтобы подготовиться к смерти. В эту тайну не посвятили ни супругу Николая, ни страну в целом. Александр, что был в курсе всех событий, чувствовал уважение от этого, но при этом был чрезвычайно обеспокоен. Его сердце буквально разрывалось от вида Николая. Тот особо к себе никого не подпускал, то ли от своей гордости, то ли от упрямства, а может и все вместе. Тогда павшие духом Арендт и Адлерберг пришли к Бенкендорфу. Ему пришлось успокаивать и их, стараясь приободрить и заставить верить в лучшее. Стремление монарха уехать возрастало с каждым часом, проведенным в этом месте. Настроение его портилось, а срок в три недели казался бесконечным. Врач Николай Федорович Арендт был совсем опечален и встревожен состоянием императора. - Александр Христофорович, я уже и не знаю, что предпринимать! Его Величеству для улучшения морального состояния необходим отъезд, но от сотрясения коляски, вероятно, будут страдать переломанные кости. - со слезами на глазах выпалил Арендт, в один из вечеров придя к графу. Александр решил, что из двух зол нужно выбрать меньшее, поэтому было решено через четыре дня со всеми предосторожностями отправиться в путь, ведь терять доверие, а заодно и терпение государя не хотелось, поэтому сразу же после этого разговора граф отправился в покои к Николаю. - Войдите, - раздался усталый голос за дверью. - Добрый вечер, Николай Павлович. - вошел Александр, и, посмотрев на императора, тут же замер. Тот исхудал, выглядел плохо, совсем уязвимо. У графа сжалось сердце. Перед Николаем Александр всегда старался держаться спокойным и в хорошем настроении, но сейчас Бенкендорф лишь был сильно обеспокоен состоянием даже не императора, а своего близкого человека, с которым у них были доверительные отошения, - Я хотел предложить Вам отправиться в путь через четыре дня. Николай сразу же повеселел после такой новости: - Это стоило сделать уже давно, Александр Христофорович. Тогда займитесь приготовлениями к поездке. Александр кивнул и ушел, перед этим пожелав государю доброй ночи. На следующий день, как только свита монарха стала оставлять свои беспокойства, так вдруг Николай неожиданно посылает за Бенкендорфом к себе. Александр, заходя в покои Романова, не ожидал его увидеть столь разгневанным. - Я уезжаю завтра в девять часов утра, и если Вы не сможете приготовиться к отъезду, я пойду пешком. - сказал он нетерпящим возражений тоном. Глаза монарха были ледяными, но в них отражалось все недовольство. Граф, удивившись такой самоотверженности, тоже возмутился, ведь Николай все еще был далек от состояния полностью здорового человека, поэтому, рискуя нарваться на царский гнев, Александр решил возразить. - Но Николай Павлович, разве вы чувствуете себя уже достаточно хорошо? Вы хотя бы предупредили вра... - Врача это совершенно не касается. У меня есть достаточно дел и забот, и я не желаю более находиться в этом месте. - перебил графа император. - Это может плохо сказаться на вашем здоровье. - Пребывание здесь может плохо сказаться на моем здоровье! Вы смеете мне перечить, граф?  Александр замолчал. Еще никогда Николай не разговаривал с ним в таком тоне. Между ними всегда было доверие и дружеская связь, в которой Николай всегда был снисходителен к Александру. - Вовсе нет, Николай Павлович, но я думаю... - попытался граф донести до императора, что стоило бы подождать еще пару дней, как тут же был снова перебит. - Приготовить все для завтрашнего отъезда. Вы мой слуга или кто? Забыли свое место? - грубо высказался Романов. Вероятно, к этому причастны боли и раздражение от долгого пребывания в этом городишке, и этот гнев просто вылился на попавшегося под руку Бенкендорфа. Александр опешил, но, сохранив на лице спокойное выражение, лишь поклонился, проговорил нарочито официально "будет исполнено, Ваше Императорское Величество", и покинул покои монарха. Идя по коридору, граф был раздражен, и, видимо, эта аура чувствовалась от него за километр, раз те, кто попадался ему в здании, решили не беспокоить его расспросами о самочувствии Его Величества. Николай Павлович еще никогда не обращался к нему с таким видом повелителя. Граф понимал, что в целом-то император прав, и его снисходительность не может быть постоянной, но ведь графа злило отношение Николая к самому себе, а не его грубость в сторону Александра. Было неприятно скорее от того, что тот совсем не доверяет Бенкендорфу, не прислушивается и, несмотря на все доверие и долгую дружбу, приравнивает к простому слуге, словно и не было всех откровенных разговоров и тем, которые остаются только между ними, как знак высшей степени доверия. Неусидчивость императора Александр распознал еще давно, но хотелось надеяться на его благоразумие, но, кажется, Николай не сильно желает поскорее выздороветь. Не желая размышлять об этом дальше, Александр задумывается над тем, как будет быстрее подготовиться к пути, если время уже было позднее, одиннадцать вечера. Осталось всего десять часов. Отправившись раздавать все распоряжения для подготовки в дорогу и предупредив нужных людей о завтрашней поездке, граф скрылся в своей комнате. К девяти утра следующего дня уже вся императорская свита рассаживалась по коляскам. Император поблагодарил и наградил деньгами всех местных жителей, что оказывали помощь все эти пятнадцать дней, что показались для всех пятнадцатью месяцами. В одной коляске оказались Романов, Бенкендорф, Арендт и Адлерберг. Александр сидел молча, не понимая, как после вчерашнего разговора начинать диалог с государем. Но, кажется, Николай сам чувствовал некую неловкость в отношении графа, раз старался не смотреть на него лишний раз, не обращаться и не прикасаться в дороге. Эти непривычные странности заметил лишь Александр, поэтому решил, что Николай еще в большой обиде на него, и решил не говорить с ним. Если во время пути император по-началу был весел и говорил своему лейб-медику, что тот зря беспокоился, а после шутил, что тот не знает ничего о своей профессии, то через час боли возобновились. Монарх ничего не сказал об этом, но это было заметно для всех по его изменившемуся лицу и молчаливости. На первой же станции император решил перебраться в другую коляску, что ехала впереди, дабы скрыться от взоров графа, врача и генерал-адъютанта. Пока Арендт и Адлерберг что-то активно обсуждали в стороне за обедом, Александр решил, что от этого вчерашнего недопонимания и неопределенности, как общаться и общаться ли вообще, нужно избавиться. Он не хотел, чтобы Романов мучился и ехал один, страдая от болей. Все и без того понимали, что ему вновь плохо, как бы тот ни старался это скрыть. Он нашел Николая сидящим в своей коляске, хмурящим брови от боли. Не самая удобная поза говорила о том, что император пытался найти положение, в котором его не будет мучить боль в плече и груди. Как оказалось, сломано было не только плечо; не сразу удалось установить еще и перелом ребра.  - Ваше Величество, вы не против, если я буду сопровождать вас в коляске? - спросил граф, будучи неуверенным, желает ли Николай Павлович вообще с ним говорить. Но тот лишь удивленно обернулся, немного подумал, а после тяжело выдохнул и положительно кивнул, что вызвало радость у графа. Уже спустя несколько минут они продолжили путь. Первое время Николай и Александр ехали молча. Бенкендорф видел, как измученно выглядел Романов. От тряски боли правда усилились. - Ваше Величество, как вы? Может, стоит остановиться? - обеспокоенно поинтересовался граф, смотря с тревогой на государя. Николай не желал ни останавливать движение, ни говорить на тему своего здоровья. Он с сегодняшней ночи лишь и думал о разговоре между ним и графом. Он вскоре после ухода Александра пришел в себя и оставил гнев, но ему на смену пришло беспокойство за их взаимоотношения с графом Бенкендорфом. Романов считал Александра прежде всего своим другом, а не слугой. Он брал с собой шефа жандармов всюду не из необходимости, а из-за желания провести время с ним и узнать его мнение. Николай сам себя не узнавал с того вечера. Неужели он может так раздражаться от своего положения, что способен позволить себе так обращаться со своим другом, который пытается помочь? Александр вытащил его из разбитой коляски, побеспокоился первым о жилье, о перевозке и вообще о жизни остальных подданных, а на это получает лишь гнев? Николаю стало дурно от этих мыслей. Он взглянул в сторону сидящего сбоку графа, который все еще ожидал ответа на свой вопрос. - Александр, я очень признателен вам за ваше беспокойство и помощь, и глубоко сожалею о сказанных вчера словах, вы недостойны такого унижения. Мне следовало сдерживать эмоции. Я, прежде всего, считаю вас близким мне человеком, не как к императору, а просто, как может быть близок один человек к другому. - честно признался Николай, пребывая в некотором смущении от собственных слов.  Александр поразился, но был невероятно рад тому, что все это время Романов не питал обиду, а скорее наоборот, думал, не испытывает ли этого чувства граф. - Николай Павлович. - начал было Бенкендорф, но был перебит. - Просто Николай, прошу вас. - Николай, - кивнул с улыбкой Александр, - вам не стоило переживать по этому поводу. Каюсь, я сам думал, что вы можете быть расстроены моей надоедливостью. И если я и был огорчен после нашего разговора, то только тем, что вы так относитесь к своему здоровью, ну и, может быть, немного вашим упрямством. - усмехнулся Александр, и Николай, заметив это, тоже засмеялся, но в следующий момент закашлялся. На его лице отразилось выражение страданий от боли. Бенкендорф испуганно ближе придвинулся к Романову: - Коленька, вы так и не ответили на вопрос, не стоит ли сделать остановку? - без раздумий выпалил Александр от волнения за государя. Николай, что пытался отдышаться, ведь от перелома ребра с дыханием, смехом и кашлем появились некоторые проблемы, в удивлении уставился на графа. - Как-как вы меня назвали? - отдышавшись, спросил Романов. Бенкендорф смущенно отвел взгляд в сторону, осознав, что сказал. - Коленька. Что-то не так? - смутился граф под хитрым взглядом Николая. - Нет, Сашенька, все в порядке. - с улыбкой ответил император, наблюдая за тем, как заливается краской Бенкендорф. Император бы приехал в Тамбов измученный и в плохом настроении, если бы не присутствие Александра рядом. В городе, вопреки привычным крикам "Ура!", стояла гробовая тишина в толпе. Народ выражал сочувствие и нежелание тревожить государя после известий о произошедшем. Это было более красноречиво и заботливо, нежели оглушительные восторженные возгласы массы людей.