Все это неправильно

Могильная плита была холодной. Эндрю облокотился на неё лбом, сжимая в пальцах зажигалку. Она щёлкнула — пусто. Бензин закончился. Подумал об этом, и в голове сразу всплыла ехидная усмешка Нила: «Ну конечно, ты же не заправил. Как всегда — всё на полпути». — Заткнись, — прошептал Эндрю. Но в этот раз — без злости. В этот раз — умоляя. Он больше не пытался притворяться. Ни перед собой, ни перед Кевином, ни перед Лисами, ни перед этим куском мрамора, под которым лежало его "всё". Он скучал. Чёрт возьми, он скучал. Скучал по Нилу, даже по его идиотским привычкам, по темно-синим глазам, которые умели смотреть так, будто видели Эндрю насквозь. Скучал по их тишине. По их ночам. По его жизни, которая закончилась тогда, когда Нила вычеркнули из неё навсегда. Кто-то положил руку ему на плечо. — Эндрю. Голос Рене — тихий, почти шелест. Он не поворачивается. — Он бы не хотел, чтобы ты так себя уничтожал. Он усмехается, не поднимая головы. — Он всегда был идиотом. Хотел много странных вещей. Она садится рядом, не касаясь. Просто — рядом. Тишина между ними тянется, и, может быть, в ней тоже что-то вроде молитвы. Не той, что Рене читает в церкви. А той, что шепчут, сжимая в кулаке имя умершего, будто от этого тот вернётся. — Ты знаешь, он ведь оставил тебе письмо, — вдруг говорит она. Эндрю поворачивается медленно. Рене достаёт из внутреннего кармана куртки плотный конверт. Он узнаёт почерк сразу — быстрый, с наклоном, с характером. Нил. Он не берёт его. Не сразу. Но спустя минуту — тянется рукой. Бумага дрожит в пальцах. На конверте — только два слова. "Для тебя." Эндрю, Если ты читаешь это письмо, значит, я не вернулся. Или вернулся, но не тем, кем был. Я знаю, каким ты бы хотел меня видеть — живым, упрямым, с ранами, которые всё равно заживают. Но не на этот раз. Я всегда знал, что умру в доме отца. Не важно, где он физически находится — он везде, где я чувствую страх. Я не мог убежать от него навсегда. Знаешь, я пытался. Ты видел, как я пытался. Ты был единственным, ради кого я действительно хотел дожить до завтра. Но это "завтра" всегда было зыбким, как дым после твоей сигареты. Я не говорил тебе всего. Не потому, что не доверял, а потому что не хотел видеть в твоих глазах то, что видел в своих — обречённость. Ты — тот, кто дал мне дом, даже когда я крушил стены. Ты — тот, кто остался, когда сам себе я был враг. Я не хочу, чтобы ты чувствовал вину. Ты и так несёшь слишком много на своих плечах. Если бы я мог выбрать, как умереть — я бы всё равно выбрал умереть после того, как узнал, что значит быть с тобой. Ты был моей жизнью. Моей правдой. Моим "в порядке". Прости, что оставил тебя одного в этом чертовом мире. Но ты не один. Лисы — это не просто команда. Это то, что мы создали. Ты стал для них якорем. Даже когда всё летит к чёрту — ты держишься. Поэтому держись ещё немного. Ради меня. Ради себя. Ради того, что у нас было. И да, ты всё равно выглядишь дерьмово, когда плачешь. Хотя ты и не плачешь. Никогда, да? Я люблю тебя, Эндрю. Настоящим, бесстрашным, бессмысленным чувством, которое я так долго не понимал. Спасибо, что позволил мне это почувствовать, хоть на миг. — Твой идиот. Руки Эндрю дрожали. Бумага была уже влажной, чернила растеклись там, где падали слёзы, которые, по его собственным словам, он не проливал. Он перечитал письмо дважды. Потом третий раз. Каждое слово — как лезвие. Каждое "ты" — как удар в грудь. И впервые за долгое время — он не хотел быть один. Он хотел, чтобы кто-то просто сел рядом. Сказал, что жить дальше можно. Что это не предательство. Он хотел, чтобы Нил был здесь. Но осталась только бумага. И голос в голове, который не умолкал. "Я люблю тебя, Эндрю."