Тепло мертвечины

В ванной было душно. Потолок тянул на себя пар, стены блестели — всё казалось влажным, даже воздух. Свет тусклый, один, под потолком, обрисовывал всё неестественно мягкими тенями: угол ванны, облитый тёмным, пальцы, выскальзывающие из-под плёнки, и кровь, что застряла между швами плитки. Запах стоял крепкий — смесь металла, мыла и чего-то мясного. Как в плохо проветриваемом мясном отделе, только теплее. Тело лежало в ванне неровно, голова прижата к бортику, шея под странным углом, губы приоткрыты. Глаза закрыты — их Нам Гю закрыл первым делом, чтоб не мешали. Вода стекала с тела тонко, почти ласково, как будто ещё есть в этом человеке что-то живое. Но уже давно — ничего. На полу стояли тряпки — промокшие, чёрные от грязи и крови, впитавшие в себя всё, что не успели стереть. Одна из них соскользнула, оставив за собой тёмную дорожку. Слив в ванне уже почти не справлялся. Никакой паники. Никакого страха. Всё сделано. Осталась только работа: домыть, убрать, выжать. Как после дождя на кухне, когда потолок протёк. Где-то капало. Неясно откуда — то ли душ капал, то ли кровь с мертвеца. Звук был редкий, глухой. В остальном — гробовая тишина, из тех, что давит на уши. Тепло, тускло, тихо. И очень, очень мертво. В ванной стоял полумрак. Потолочный свет давно перегорел, осталась только тусклая лампа в коридоре, и от неё падала тёплая, смазанная полоска на кафель — как будто вечер специально не хотел показывать всё целиком. Лужи на полу блестели. Там, где вода впиталась в кровь, она стала почти чёрной, густой, как патока. Пахло железом, отбеливателем и чем-то чужим, кислым, липким — не телом, а тем, что раньше было телом. Су Бонг молча вошёл. Голыми ступнями шлёпнул по сырому — медленно, с характерным хлюпаньем. Не вздрогнул, не отпрянул. Он просто смотрел: ванна была переполнена чем-то нереальным. Свет бликовал на коже мертвеца, как на резине. Щека трупа касалась кафеля, шея выгнулась слишком остро, будто не выдержала веса собственной головы. Плёнка уже частично слетела, живот под ней был бледный, с пятнами и ссадинами. Вода в ванне была почти чёрной, с разводами, похожими на нефть. Он подошёл ближе, присел, облокотился на край ванны. Положил руку, потом опустил на неё голову. Щека коснулась влажной, прохладной кромки, и в ней что-то отпустило — как будто он наконец перестал держать себя прямо. Просто обмяк, чуть склонился вперёд. Минуту он молчал. Просто смотрел на воду, в которой плавали пряди волос и рваная ткань. Потом потянулся, и пальцы скользнули по чужому плечу. Осторожно, почти ласково, будто хотел проверить, остался ли там пульс. Конечно, не остался.       — Слушай, — сказал он, не отрывая взгляда от ванны. Голос у него был тихий, почти сонный, — если бы мы его просто задушили... крови бы было меньше. Ответа не последовало. Где-то вдалеке — за стеной, из кухни, с эхом — донёсся голос Нам Гю:       — Воду в ведро набери. Горячую. Су Бонг кивнул, но только сам себе. Не пошёл. Он просто отодвинулся от ванны, сел прямо на мокрый кафель. Штанины тут же напитались влагой, спина налипла на футболке. Было всё равно. Он достал из кармана мятое «Esse», зажал сигарету между губ. Пару раз щёлкнул зажигалкой, пока та не сработала, и выдохнул дым, подняв голову к потолку. Туман, кровь, пар. Всё вязло во всём. Даже воздух казался густым. Даже сигарета горела медленно, как будто не хотела торопиться. Он сидел так долго. Минут пять, может десять. Тело в ванне начало остывать, с него всё ещё стекала вода и кровь. По полу растекалась тишина — ни звука. Где-то в трубе одинокая капля падала с интервалом в несколько секунд. Вскоре в дверях появился Нам Гю. Он не шумел. Просто вошёл. На нём всё та же тёмная рубашка с закатанными рукавами, на запястьях — бурые разводы, пальцы блестели от влаги. Он не смотрел на труп. Прошёл к раковине, включил воду, мыло. Движения точные, без лишних жестов. Он знал, сколько нажимать, где именно натирать, как держать руки, чтобы всё отмывалось быстро. Он только мельком посмотрел на Су Бонга, что сидел у его ног в полураспластанной позе. Тот опустил голову назад, облокотился затылком о стену, пусто глядя в потолок. Рот приоткрыт, сигарета почти догорела, пепел осыпался на грудь. Под ним — растёкшееся мокрое пятно. Лужа, кровь, его тень.       — Ведро, — повторил Нам Гю, не поднимая глаз. Голос был ровный, без раздражения. Просто факт. Су Бонг промолчал. Он даже не моргнул. Только повернул лицо в его сторону и выдохнул очередную струю дыма. Она потянулась в сторону Нам Гю, растеклась по воздуху, и на мгновение показалось, будто они всё ещё вдвоём здесь. Живые. Тёплые. Но запах был другой. Слишком сильный. Слишком густой. И между ними — лежал кто-то третий. Уже не человек. Просто... объект, требующий уборки. Нам Гю выключил кран, взглянул на того в последний раз, почти злобно, но больше устало, после чего вышел. Су Бонг выкинул пепел в лужу у себя между ног. Сигарета почти догорала, пальцы уже чуть обожгло — он держал её слишком близко к фильтру, но даже не замечал. Голова откинута назад, затылок на холодной кафельной стене. Глаза прикрыты. Тепло от воды, липкость от крови, едкий дым — всё слилось в одно, как будто он тонет в собственной лени. Он услышал шаги раньше, чем Нам Гю вошёл. Узнал бы их из тысячи — тяжёлые, с лёгкой небрежностью. Не спешит, не шаркает, просто идёт. Нам Гю остановился у порога, пару секунд молча смотрел на картину перед собой. Он уже заебался ждать, даже если и прошло меньше пяти минут — хотелось скорее отмыть всё от крови и завалиться спать. Су Бонг не шевелился. Только сигарета дрожала в пальцах — он почти выронил её, но в последний момент подцепил снова, зажал между указательным и средним. Затянулся. Дым повис в воздухе, не поднимался, будто тоже не имел сил. Тогда Нам Гю обернулся. Медленно вытер руки о полотенце, отбросил его на стиральную машину. Подошёл ближе. Без слов. Без звуков. Просто встал рядом. Су Бонг чуть повёл взглядом — вверх, в его сторону. Не поднимая головы, просто зыркнул. Нам Гю опустился рядом на корточки. Тихо, как зверь. Кафель хрустнул под подошвами. Их колени почти соприкасались. Воздух между ними был тёплый, пар от воды ещё держался. Из ванны тянуло сырым мясом и сладковатой вонью. Он не сразу протянул руку — сначала просто посмотрел, как пепел на сигарете готов упасть. Потом вытянул пальцы и забрал её прямо из руки Су Бонга. Не спросил. Не извинился. Просто взял. Затянулся. Глубоко. Спокойно. Су Бонг молчал. Даже не удивился. Только пальцы чуть сжались — механически, будто привыкли к этому движению. На секунду его рука зависла в воздухе, пустая, потом опустилась на колено. Он всё так же сидел, откинувшись к стене, взгляд — сквозь Нам Гю, куда-то в серый потолок. Нам Гю курил. Смотрел в ванну. Не говорил ни слова. Они просто сидели рядом, колено к колену, и между ними лежал труп, а в воздухе плавала тишина, дым и всё, что они не хотели обсуждать.       — Ты хули сидишь? Су Бонг приоткрыл один глаз, медленно повернулся к нему, лениво.       — А ты? Ответ прозвучал без насмешки, без вызова. Просто усталость, скука, апатия — даже хамства в голосе не было, только абсолютное безразличие. Нам Гю скосил на него глаза, затянулся ещё раз, бросил короткий взгляд на мёртвого в ванне, потом обратно на него.       — Я тебе сказал ведро с водой притащи, — сказал он тихо, почти ровно, — там вся хата в крови, блять. Су Бонг закатил глаза, хмыкнул.       — Тебе ж надо — ты и набирай. Он не пытался вставать, не двигался вообще. Как будто был вмонтирован в пол. Нам Гю не ответил сразу. Просто закончил сигарету до фильтра, выждал момент — и потушил её прямо о руку Су Бонга. Спокойно. Чётко. Без нажима, но с намерением. Кожа зашипела. Тот вздрогнул, скривился, резко втянул воздух, зашипел, но ничего не сказал. Только резко дёрнул плечом, отдёрнул руку, посмотрел на ожог.       — Придурок, — выдохнул он тихо, почти себе под нос. Нам Гю встал. Бычок бросил прямо в него — в грудь, в мокрую рубашку. Окурок отпружинил, упал в кровавую воду на полу. Потом он развернулся и ушёл из ванной, не оглядываясь. Никакой злости, только раздражение. Усталость. От всего. А Су Бонг так и остался сидеть. Смотрел на покрасневшую кожу, на обожжённое пятно. Потом стиснул зубы — коротко, беззвучно. И хмыкнул. Может, даже улыбнулся — чуть-чуть, одной стороной губ. Потому что вот это — оно и было близостью, их версией понимания. Всё таки он поднялся, одежда уже была испачкана. Су Бонг встал в дверях ванной, прислонился плечом к косяку, скрестил руки. Сигареты не было — после предыдущей выходки с ожогом в нём будто немного поубавилось желания нарываться. Но усмешка осталась. Та же — ленивая, чуть кривоватая, будто он наблюдает не за расчленёнкой в реальности, а за какой-то дешёвой сценой из кино. Нам Гю стоял у ванны, заполнял ведро горячей водой. В резиновых перчатках до локтя, лицо хмурое, будто от жары, а не от вида перед собой. Пар поднимался из ведра, клубился, смешивался с железным запахом. Тело — всё ещё в ванне. Криво согнутое, с синеватой кожей, ранами, запёкшейся по краям кровью. Вода вокруг уже не красная — она почернела, гнилая жижа, мутная и густая. Мясо отмякло, один локоть почти вывернут. На полу тоже месиво. Лужи, брызги, тёмные следы босых ступней, как будто кто-то бегал по свежей бойне. Су Бонг опустил взгляд — его носки давно промокли, уже не белые, а бурые, как куски тряпки, брошенные в бойню.       — Почти через край хлещет, — лениво заметил он. Нам Гю не ответил. Только рывком закрыл кран, поднял ведро. Плеснулось через край — немного попало на живот, на перчатки, на пол. Чуть дёрнулся. Тело в ванне качнулось — вода от движения покачалась, и рука трупа соскользнула, повисла через край. Липко ударилась об кафель. Су Бонг чуть наклонил голову, рассматривая.       — Ты его выносить будешь, или прямо тут оставим? Декор, нахуй. Нам Гю развернулся с ведром, прошёл мимо него. Плечом почти задел, но не остановился. Су Бонг уловил запах горячей воды, пота и железа. Взгляд скользнул за ним.       — Посмотри какой красивый, да? — пробормотал он. Ответа снова не было. Только шорох шагов, хлюпанье. Нам Гю шёл по коридору, будто по болоту, где под ногами месится не вода, а кровь, жир, мыло, и всё это давно засохло в одном куске. Су Бонг остался в ванной. Подошёл ближе к телу. Присел. Положил руку на край, вторую — под щёку. И уставился на это лицо. Лоб рассечён, нижняя челюсть перекошена. Как будто перед смертью ещё пытался что-то сказать. Или закричать. Он медленно потянулся вперёд и ткнул трупа пальцем в висок.       — Вот ты, блять, неудачник, конечно, — выдохнул, — не в то время, не в том месте. Поздравляю. Палец остался в крови. Он вытер его об штаны. Встал. Тело снова качнулось. Всё вокруг было липкое, тяжёлое, вязкое. Как будто комната не давала дышать. А где-то в зале хлопнуло ведро, снова зашаркала тряпка, и слышно стало — Нам Гю тянет швабру по полу, с таким звуком, будто кожу сдирает. Су Бонг вздохнул, глядя на труп. А затем просто выпрямился и пошёл к выходу. Кровь под ногами размазалась ещё больше. Тёплая, вязкая, местами подсохшая, но в большинстве — жирная, скользкая, как масло с мясным соком. Плитка под ней была гладкой, и достаточно было сделать один неосторожный шаг... Он даже не понял, как это произошло. Правая нога пошла вперёд, пятка с противным звуком поехала вперёд, и всё тело резко сместилось — не вниз, а чуть вбок. Он попробовал поймать баланс, резко дёрнул руками, но было уже поздно. В кровь вмазались обе стопы, центр тяжести ушёл.       — Ох, блять! Звук падения был смачный. Как будто мешок мяса скинули с лестницы. Су Бонг грохнулся на спину о пол, локтем хлестнул по краю раковины, больно приложился затылком об плитку. Кровь забрызгала ему лицо, грудь, пропитала футболку, моментально впиталась в ткань. Ладонь соскользнула по липкому полу, будто он попытался схватиться за масло. Он дёрнулся, дышал резко, выругался.       — Ёбаный твой рот! — гортанно, зло, в потолок, — блядская ванна...! Пол под ним был холодный, липкий, тело прижалось к плитке, и в нос резко ударил усиленный запах металла и смерти. Кровь — теперь на нём, под ним, в волосах, часть на лице, что брызнула в него при падении. Лежал, распластавшись, как брошенная тряпка, только дёргал ногой, будто хотел отбросить всю эту слизь. Он шумно выдохнул, не сразу попытался встать. Оглянулся, скинул с лица пряди, которые прилипли ко лбу. Попробовал опереться на руку — вспомнил, что та вся в крови, и выскользнул ещё раз, локтем ударившись второй раз, уже по углу ванной.       — Да ёб твою мать... — прошептал он, — я щас тут сам сдохну, блять, и положишь рядом! — крикнул он. Он всё же поднялся — криво, неуклюже, в полусидячее. Потом кое-как на колено. На ногах стоять не хотелось. Футболка налипла, джинсы тянули вниз. Всё лицо в брызгах. Он встал, покачнулся, вытер губы тыльной стороной ладони и рассмеялся — глухо, с надрывом, как будто это уже не злость, а просто пиздец, из которого выхода нет. Смеялся секунд пять. Потом резко заткнулся, вытер нос.       — Тьфу, блять, — выдохнул он, и пошёл прочь. Оставляя за собой грязные, жирные следы, как будто полы ванны вцепились в него и не хотели отпускать. Су Бонг вывалился из ванной как с поля боя — мокрый, липкий, с брызгами крови на груди и щеках, волосы налипли к вискам, джинсы тяжёлые, будто смоченные цементом. Он прошёл по коридору, оставляя за собой жирные отпечатки ступней и злой запах тухлой меди. Весь дом уже пропитался этим — всё пахло смертью, даже занавески, даже книги на полке в комнате. В зале — Нам Гю. Стоит у стены, в одной руке тряпка, в другой — сигарета. Окурок прилип к нижней губе, и он склонился над обоями, старательно выводя пальцем кровь, которая успела въесться в рисунок. Вокруг лужи, красноватые разводы, ведро, валяющиеся перчатки. На полу — швабра. Пара кусков ткани. Су Бонг остановился в дверях, глянул на картину, выдохнул. Потом снова выдохнул — длинно, уставленно.       — Опять кровь на потолке, Нам Гю, сколько можно, а? Голос хриплый, севший — от сигарет или от крика, хуй поймёшь, может от всего сразу. Нам Гю не сразу ответил, только ткнул тряпкой в особо въедливое пятно, и с равнодушием в голосе, без поворота головы:       — Не я его башкой об стену швырнул. Су Бонг фыркнул, прошёл мимо. Остановился у дивана, начал стягивать футболку. Материя прилипла к телу, приходилось дёргать. Он выматерился, скинул её и бросил на пол. Потом снял джинсы — те чавкнули, тяжело ударились о паркет, будто мокрый мешок. Остался в нижнем белье, почесал затылок, поморщился — кровь уже начала засыхать, тянуть кожу.       — Я ж говорил, сначала связывать, потом убивать. А не устраивать, блять, бои без правил у себя на кухне, — буркнул он, проходя обратно, на ходу натягивая чистые штаны, единственные, что валялись на стуле. Нам Гю затушил сигарету о край ведра, аккуратно — без резких движений. Поднял взгляд — без эмоций, только утомление. Взгляд такой, будто бы он уже десятый раз сегодня убирает, и ещё пятнадцать впереди.       — У него нож был, — голос спокойный, усталый, даже в чём-то безжизненный, — если бы ты не влетел, мне бы в шею всадил.       — Ну так скажи спасибо, что я его в стену и уебал, — с усмешкой бросил Су Бонг, вытирая губы рукавом, — а то бы тебе теперь тоже ванну подготавливать пришлось. Нам Гю не ответил. Просто склонился к стене, снова начал тереть, теперь со злостью. Пятно не уходило, въелось насмерть. Су Бонг смотрел на это пару секунд, потом зашёл на кухню, вернулся с бутылкой воды. Сделал пару глотков, поставил рядом с Нам Гю.       — Ты бы хоть музыку включил, а то как в морге, честно слово.       — Потому что это и есть ёбаный морг, — без тени иронии бросил тот. Они оба замолчали. В комнате — только шорох тряпки, хлюпанье воды, и глухой стук, когда Су Бонг пнул чей-то палец.       — Нам Су, это твоё?       — Нет, это от того, который в ванной.       — Блять. Су Бонг сел на диван, развалился, мокрое тело впиталось в обивку. Взгляд уставший, язык прижат к нёбу.       — Давай, ты стены, а я потолок. Но если ещё раз кто-то начнёт истекать по всему дому, я клянусь, мы будем их топить в ванной, как котят, понял?       — Да ты и сейчас их туда тащишь, — сухо заметил Нам Гю.       — Ну да. Но не специально, — хмыкнул Су Бонг. Он закрыл глаза, опрокинул голову на спинку дивана. Всё тело ныло, спина в крови, в квартире воняет так, что желудок сжимается. А где-то из ванной всё ещё капала вода с руки мертвеца, и казалось, будто он всё ещё жив, просто молчит, слушает, как двое убитых заживо людей убираются в собственном аду. Нам Гю тёр стену до боли в запястьях. Шершавые пятна, подсохшие следы, мелкие капли, что разбрызгались вверх, под самый потолок. Вонючая тряпка давно перестала быть чистой, только размазывала кровь, втирая её в обои. Он всё равно продолжал. На автомате. Потому что надо. Потому что уже заебало. Потому что если не отмоешь — потом всё сложнее, а он терпеть не может, когда всё впитывается навсегда. Ведро рядом уже с розово-бурой водой, по полу — разводы, прилипшая пыль, чьи-то волосы, кусок бинта. Воздух тёплый, влажный, тяжёлый. Рубашка прилипла к спине, пот стекал по позвоночнику. Он скрипнул зубами. Хотел смочить тряпку в воде, но не успел — спина вздрогнула от чужого дыхания. Руки легли на его талию резко, вжимая пальцы в кожу, будто с силой, будто тестируя, сколько он выдержит. Су Бонг навалился на него всем телом — тёплый, голый по пояс, с влажными следами на плечах и груди. Он пах потом, кровью, мылом, но так, по-своему привычно. Вцепился чуть сильнее, подался ближе.       — Опять молчишь, — прошептал хрипло, упираясь губами в шею Нам Гю, — я ж вижу, ты скучал. Руки скользнули под футболку — резко, по-хозяйски, пальцы сразу прошли по рёбрам, продавливая, заставляя Нам Гю чуть согнуться. Он не сказал ни слова, но плечи у него дёрнулись. Су Бонг будто не замечал. Касался — целенаправленно, будто хотел вдавиться под кожу. Пальцы дёрнулись вниз, к животу, большим пальцем задел линию таза, вернулся вверх, по бокам, потом сжал рёбра снова, крепче.       — Здесь больно? — почти ласково, но тон — насмешливый. Проверяющий. Нам Гю цыкнул. Не повернулся. Только сжал тряпку в руке, швырнул её в ведро, что стояло рядом.       — Заткнись, — спокойно, без угрозы. Но с весом.        Су Бонг усмехнулся и укусил его за шею — не до крови, но с нажимом, так, чтобы запомнилось. Нам Гю резко вздохнул, чуть дёрнулся вперёд.       — Больно, — сказал Су Бонг, довольный, — а ты всё терпишь. Как будто нрав... Нам Гю вдруг резко развернулся. Резко, с силой, вцепился в его челюсть, большим пальцем надавил под скулой, до боли. Су Бонг прикусил язык, но не отстранился, не убрал руки — только шире улыбнулся.       — Ты что, блять, совсем охуел? — выдохнул Нам Гю, хрипло, с усталостью, но глаза — живые. Не злые. Просто... усталые.       — Да, — честно сказал Су Бонг, — и ты тоже. Нам Гю продолжал держать его за челюсть, надавил чуть сильнее — кожа под пальцами натянулась, ногти впились в щёку. Су Бонг не отвёл взгляда, не дёрнулся. Он только дышал — часто, тяжело, будто искал в этой боли опору, будто ему так легче стоять на ногах. Потом Нам Гю разжал пальцы и просто оттолкнул его назад, так, что тот чуть не споткнулся о ведро. Су Бонг хохотнул, задел плечом стену, оставив на ней размазанный след от своих ладоней.       — Иди сюда, — вдруг сказал Нам Гю, тише. Су Бонг послушно вернулся. Нам Гю схватил его за талию, резко потянул ближе, и просто уткнулся лбом ему в плечо. Не нежно. Не ласково. Просто — упёрся, будто хотел выдохнуть всё, что накопилось.       — Заебало, — выдохнул. Су Бонг провёл рукой по его затылку, пальцы в волосы, тихо.              — Ага, блять. Они стояли в этой вонючей комнате, с чьей-то кровью на коже, с болью в пальцах и тяжестью в груди. Мир снаружи не существовал. Только тепло тела, давление костей, и молчание, в котором иногда можно было дышать. Прошло почти два часа. Кровь въелась в плитку, в швы между плашками, в углы, в бока мебели. Стены всё ещё были в разводах. Они сожгли тряпки, сменили воду четыре раза, скользили по полу, чуть не падали, ругались, молчали. Нам Гю выкинул три пары перчаток, и всё равно руки были чёрт знает в чём. Су Бонг задел шваброй полку, уронил бутылку с чистящим — стекло разлетелось. Они матерились. Потом смеялись. Потом опять матерились. И всё равно кое-где оставались пятна. Ржаво-красные, въевшиеся. Те, что невозможно было отмыть. Их можно было только перекрасить. Или не смотреть. Нам Гю тяжело выдохнул, снял одну перчатку — пальцы красные, влажные, распаренные. Сунул сигарету в рот, закурил. Стоял посреди зала, рубашка прилипла к спине, волосы лезли в глаза, всё чесалось, тянуло, болело. Он смотрел в пол — туда, где ещё не оттерли. И думал: сжечь всё к хуям, съехать, или оставить как есть. Су Бонг стоял напротив. Без футболки, в этих треканных штанах, которые давно пора выкинуть. Весь в пятнах. Лоб блестит от пота. Улыбается. Стоит и просто смотрит на него, как смотрят на огонь — устало, но с зависимостью. Потом — медленно, без предупреждения — подошёл ближе. Плавно. Без рывков. Тело к телу. Опустил голову и поцеловал в шею. Мягко. Сначала просто прикосновение губ, потом влажно, горячо. Не спеша. Провёл по коже языком — чуть. Дотронулся носом до мочки уха. Обхватил талию. Руки скользнули под полуоткрытую рубашку, легли на бока, на поясницу, тёплые, липкие. Нам Гю выдохнул сквозь сигарету. Не отстранился. Продолжал курить. Лёгкий кивок головы — и Су Бонг понял: можно. Поцелуй переместился выше — к щеке, к уголку губ. Он не торопился. Прямо перед сигаретой. Нам Гю повернул голову, и на долю секунды их губы встретились. Коротко. Сухо. Потом снова. Уже влажнее. Уже глубже. Су Бонг взял лицо в ладони, большими пальцами провёл по скулам. Глаза у него были полуприкрыты, взгляд — как будто сквозь сон. Он снова прижался, целуя жаднее. Нам Гю ответил. Ртом, зубами, языком. Без спешки, но с этой дикой, загнанной нуждой — не трахнуть, не приласкать, а захватить, расплавиться, исчезнуть в этом касании. Он резко дёрнул Су Бонга за затылок, впившись в губы сильнее, потом — отстранился, выдохнул:       — Руки липкие. Не лезь. Су Бонг фыркнул, но не ушёл. Он дотронулся лбом до его груди, прошептал:       — Всё равно ты уже грязный. Нам Гю провёл рукой по его волосам, грубо, будто сбивал наваждение. Потом дёрнул за прядь, но не сильно. Су Бонг ухмыльнулся. Опустился чуть ниже, поцеловал его живот через рубашку — там, где пятна крови смешались с потом. Ни один не говорил "останься". Ни один не говорил "не надо". Потому что они не умели. И не хотели. Су Бонг обошёл его почти беззвучно, шаги липли к полу, оставляя следы босых ног в мокрых разводах. Встал сзади, положил подбородок на плечо Нам Гю — аккуратно, с той долей наглости, которая всегда в нём была. Руки обвились вокруг его талии, тёплые, влажные, чуть дрожащие от усталости. Пахнуло потом, пеплом, хлоркой.       — Тут нихуя не отмывается, что делать? — наигранно жалобно выдохнул он, щекой скользя по его шее. Губы почти касались кожи. Нам Гю затянулся, не сразу ответил. Глаза смотрели в стену, где кровь будто расплылась под краской, впиталась, слилась с фоном.       — Хер его знает, — наконец сказал, — может, пусть остаётся. Как обои. Су Бонг усмехнулся, чуть сильнее обнял его за живот.       — Мы так всю хату в мясо перекрасим.       — Зато стиль будет. Прям как ты, такой же грязный и мерзкий.       — Ну всё, теперь ты мне точно за это отсосешь, — лениво протянул Су Бонг и поцеловал его в плечо — не всерьёз, не мягко, а как делают те, кто слишком давно друг с другом, чтобы придавать этому значение. Нам Гю ничего не сказал. Только курил. Тяжело. Пальцы дрожали чуть-чуть, будто от перенапряжения. Или от нервов.       — Думаешь, нас когда-нибудь поймают? — вдруг спросил Су Бонг. Не как страх. Как мысль вслух. Просто вопрос.       — Наверное.       — Когда?       — Не знаю. Может, через год. Может, завтра. Су Бонг замолчал. Потом снова поцеловал его — ближе к шее, в то место, где кожа особенно чувствительная. Долгое, тяжёлое касание. Не ласковое. Просто тёплое.       — Ну если завтра — то хоть успеем доубирать?       — Ты нихуя не убираешь, — бросил Нам Гю, делая ещё одну затяжку, — ты только ходишь за мной и трогаешь.       — А ты разрешаешь. Нам Гю усмехнулся. Бросил окурок в ведро с грязной водой — тот зашипел, утонул. Потом повернул голову, едва коснувшись щекой его виска.       — Даже если бы и сказал "нет", ты бы не отъебался.       — Ага, — быстро вставил Су Бонг, и его улыбка стала шире, почти детской. Но глаза — усталые. Загнанные.       — Заебал, — выдохнул Нам Гю, но не отстранился. Они ещё долго стояли вот так. Просто стояли. В хате, где воняет смертью, где кровь въелась в щели, где ничего давно не отмывается. Где можно только дышать друг другом — через пот, усталость и привычку. Привычка — это всё, что у них было. Су Бонг тёрся щекой о плечо, скользил ладонями по животу, будто не слышал ничего — ни раздражения, ни тяжёлого дыхания Нам Гю. Лез наглее. Под футболку, пальцами по рёбрам — туда, где чувствительно, где холодно, где мышцы сводит от прикосновения. Давил нарочно, скользил, потом вдруг опустил руку ниже, к поясу, и залез в штаны — внаглую, с ухмылкой, как будто так и надо.       — Может, мне тут полы вымыть членом? — хмыкнул он в голос, тёплым выдохом касаясь уха, — ну раз уж ты меня всё равно к ним прижимаешь. Нам Гю резко развернулся. Сигарета упала на пол и с шипением затухла в лужице воды. Он схватил Су Бонга за запястье, сжал до хруста и дёрнул, почти выкручивая. Су Бонг ойкнул, но не отстранился. Только зашипел сквозь зубы, чуть прикусив губу.       — Всё, блять, — выдал Нам Гю срывающимся голосом, глядя прямо в лицо, — не в настроении ты мне сейчас хер в штаны сувать, ясно?       — Ну нет, — выдохнул Су Бонг, и это прозвучало как стон, как усмешка, как провокация. Он уткнулся лицом в шею, жадно вдохнул запах табака, пота и химии. Тело напряглось в руках Нам Гю, но не от страха — от азартной тяги. Нам Гю отпустил запястье, резко же схватив его за волосы, намотал на пальцы, дёрнул назад. Су Бонг застонал, запрокидывая голову. Линия шеи вытянулась, кадык дёрнулся.       — Хочешь, чтобы я тебе зубы вышиб, да? — процедил Нам Гю сквозь стиснутые зубы, не моргая, — или пальцы сломал, чтобы не лезли?       — Попробуй, — прошептал Су Бонг, — только не забудь потом сам себе подрочить. Глаза в глаза. Улыбка на губах. Грязь в голосе. И вместо удара — поцелуй. В челюсть, в уголок губ, туда, где кожа уже пульсирует от боли. Грубый, с нажимом. Как будто хотел прокусить. Потом — снова в шею. Лизнул, прикупил. И прошипел:       — Ты потеешь, когда злишься. У тебя даже спина горячая. Как у псины. Су Бонг задышал чаще, руки у него дрожали. Он не отталкивался. Только впивался в Нам Гю, будто хотел утонуть в этом прикосновении. Жадно. Без остатка. Как будто хотел вымазаться в нём, как в крови.       — Если б ты меня не бесил, — выдохнул Нам Гю, царапая ногтями его бок, — я бы тебя давно прибил. И смыл, как всех прочих.       — Но ты же не можешь, — прошептал Су Бонг, — я твой любимый кусок гнилья. Они снова сцепились ртами. Не поцелуй — столкновение. Зубы, язык, боль. Су Бонг прикусил его губу, Нам Гю сжал его затылок до судороги. И всё это — на фоне грязной, вымученной, кровавой кухни. С окурками в воде. С пятнами, не поддающимися тряпке. С запахом отбеливателя и старой смерти. Они не трахались. Но ломали друг друга дыханием. Су Бонг снова прижался к нему. Губы уткнулись за ухо, а дыхание сбивалось, как у подростка на дрочке. Он явно не собирался отставать. Рука снова скользнула к животу Нам Гю, ниже, наглее — под пояс, под ткань. А голос — с хрипотцой, тянучий, как масло по горячей сковородке:       — А если я тебя сейчас отсосу? Прямо тут. На фоне трупа и хлорки. Мм-м? Он даже лизнул его мочку уха, тихо засмеявшись.       — Чисто как уважение к труду, — добавил, чуть сдавленным шёпотом, и ладонь дернулась вниз — коснулась, потёрла, — ну? Раз ты у меня такой трудоголик, надо ж тебя поощрить, Гюшечка... Нам Гю резко отдёрнул того от себя. Глаза горели, как у зверя, которого достали палкой. Без слов — просто схватил за грудки и, не давая опомниться, всадил его спиной в стену. Так, что воздух вылетел из лёгких. Шум был глухой, тяжёлый, но не настолько, чтобы Су Бонг заткнулся. Он закашлялся — и рассмеялся.       — Ну-ну, — прохрипел, — давай, трахни меня у стены. Хоть не придётся пол отмывать от спермы отдельно.       — Ты, сука, нарываться будешь? — прошипел Нам Гю, вжимаясь ближе, хватая его за подбородок. Пальцы сжали скулы, ногти впились в кожу, — я тебя так выебу, что ты завтра ползать будешь, понял? На четвереньках. Своей же кровью захлебнёшься и сдохнешь к чёртовой матери. Су Бонг засмеялся сильнее, хрипло, на вдохе. Глаза блестели. Он впился пальцами в рубашку Нам Гю, потянул, прижал ближе. И с дикой, отчаянной ухмылкой прошептал:       — А я чё? Я не против. Ну давай, котёнок... покажи, какой ты блядский выродок. И снова — лоб в лоб. Губы почти касаются, но не соприкасаются. Напряжение — как перед взрывом. Ни поцелуев, ни ласки — только горящие взгляды, сдавленные стоны и желание сжечь друг друга до тла. Нам Гю молчал. Просто дышал тяжело, глубоко, с шумом. Су Бонг чувствовал его дыхание на лице, и оно возбуждало сильнее, чем вся грязь мира.       — Ты меня не трахнешь, — прошептал он, почти мурлыча, — ты себя во мне закопаешь. И это было правдой. Нам Гю смотрел на Су Бонга ещё пару секунд. Пальцы всё ещё сжимали его челюсть, губы чуть дрожали, под кожей пульсировала кровь. Захотелось не отпустить. Захотелось, наоборот, вцепиться сильнее, рвануть, швырнуть, перекрыть дыхание и трахнуть в ярости — чтобы выжечь из себя раздражение. Но он просто выдохнул, медленно, с глухим хрипом. Отпустил. Сжал челюсть.       — Потом, — сказал глухо, — тут даже и половины не вымыто. Су Бонг, всё ещё привалившись к стене, медленно потянулся, поправляя съехавшие штаны. На губах — эта его кривая, ебанутая ухмылка. Он щёлкнул языком.       — Надо же, какой ты хозяйственный. Женись на мне уже, Нам Гю. Хули мы паримся. Нам Гю не ответил. Просто нагнулся, поднял валяющуюся на полу резиновую перчатку, встряхнул, натянул. Она была чуть порвана — на одном пальце кровь уже впиталась внутрь. Он на это даже не посмотрел. Просто встал, развернулся и пошёл дальше — к стене, где ещё оставались бурые пятна, въевшиеся в обои.       — Давай, иди за шваброй. — Голос был плоский, как старая плёнка, — пол в коридоре ещё не домыли. Су Бонг хмыкнул, оттолкнулся плечом от стены и нехотя потащился. В ногах вязкая тяжесть, спина болит от удара, голова гудит. И этот ёбаный запах — хлорка, кровь, дешёвый табак, старый пот. Они убирались часа три. Как смогли — так и сделали. Где-то размазали, где-то развели грязь только сильнее. В какой-то момент Су Бонг просто сел на пол, устав, прислонился к стене, жевал окурок, который нашёл в пепельнице. Нам Гю стоял у двери, выжимал тряпку в ведро.       — Ну нахуй, — пробурчал он, — остальное — завтра. Или послезавтра. Или сожжём всё к хуям. Су Бонг кивнул, не поднимая головы.       — А давай. Дом херовый, соседей всё равно не слышно. В зале всё закончилось как попало. То ли добросовестно, то ли спустя рукава — уже не имело значения. Швабру Нам Гю выкинул куда-то в угол, тряпку оставил в ведре, и она там тихо кисла в воде с розовым оттенком. Пол всё ещё был скользкий в паре мест. Ковер они свернули и бросили к стене, даже не пытаясь спасти. Запах крови въелся в стены, как в кожу. Ни один из них не говорил, что «всё». Но в какой-то момент они просто перестали двигаться.       — Пошли, — устало сказал Нам Гю, выпрямляясь и растирая затёкшую шею, — я ебал, больше не могу. Су Бонг что-то пробурчал в ответ, неразборчиво. Он стоял у окна, смотрел, как за стеклом ползут огни машин. Город жил себе, спокойно, даже не подозревая, что в каком-то из этих домов в ванне гниёт очередной труп. Они пошли в ванную. Свет тусклый, лампа мигала, как обычно. Нам Гю первым нагнулся к телу, взял его за руки, дёрнул — с глухим звуком тело скатилось на кафель, оставляя за собой тёмный след. Кровь уже подсохла, слиплась на волосах, как сироп. Он переступил через мертвого, как через мешок, расстегнул и снял рубашку, и встал под душ. Горячая вода хлестала по телу, стекала по шее, по ключицам, по спине, где остались пятна, мазки, чужая плоть, грязная и липкая. Нам Гю молчал, мылил руки машинально. Он уже не чувствовал усталости — только глухую пустоту, как будто всё внутри давно отмерло, и только тело ещё помнит, как двигаться. Су Бонг в это время что-то делал в зале. Складывал тряпки в пакет, закурил, запинал ногой пустую бутылку от отбеливателя. Через какое-то время, когда в ванной уже почти не парило, он зашёл и увидел Нам Гю, вытирающего лицо полотенцем.       — Чё, труп тебе компанию не составил? — хмыкнул он, оглядывая тело у стены.       — Он молчаливый, — буркнул Нам Гю, проходя мимо, в сторону спальни, — больше, чем ты.       — Обидно, — бросил Су Бонг ему вслед, стягивая с себя футболку. Она уже была почти коричневая от крови. Тело чесалось, воняло, болело. Он снял всё до трусов, даже не думая — вошёл в душ и подставил лицо под воду. Хотелось отмыть не только кожу, а всё, что внутри. Но не выходило. Когда он вышел из ванной, волосы ещё капали. Пахло мылом и кровью одновременно. В комнате было темно, только тлеющий огонёк сигареты освещал лицо Нам Гю, лежащего в постели. Подушка под спиной, одна рука закиннута за голову. Он смотрел в потолок, курил. Су Бонг молча подошёл, сел рядом на край кровати. Несколько секунд — просто тишина, только дыхание, только капли воды, падающие с подбородка на простыню. Он сел ближе, согнулся, подтянул одну ногу к груди, глянул на Нам Гю исподлобья. Волосы слиплись и липли к шее, вода капала на простынь, оставляя следы, как новая кровь. Тело зудело, усталость ломила плечи, но внутри поднималось знакомое щекочущее — когда всё выгорело, и осталась только похоть, животная, липкая, вялая, как след от поцелуя на шее.       — Ну чё, — протянул он, дернув уголком рта, — уложил труп, уложи и меня. Нам Гю не ответил. Только повернул голову в его сторону, глаза под крышкой век — выжженные, усталые, в глубине которых уже не гас огонь. Он медленно докурил, стряхнул пепел прямо на пол. Су Бонг не отставал:       — Ты когда-нибудь задумывался, что у тебя рот создан не только чтоб командовать, а, ну знаешь... сосать? Нам Гю щёлкнул пеплом, повернулся на бок, резко вцепился в его шею, потянул вниз и впился зубами в кожу чуть выше ключицы — не кусая сильно, просто надавив, почти что предупреждающе. Су Бонг дёрнулся, захихикал.       — Ай, блять... ты это — погладь сначала, потом бей.       — Ты хочешь, чтобы тебя гладили, долбоёб? — прошипел Нам Гю в самое ухо, — после того, как чуть не размазал себе башку о кафель? Су Бонг фыркнул, не отползая. Наоборот, вскользнул рукой ему под футболку, провёл ладонью вверх по животу, к груди, где сердцебиение било неровно.       — Ну так, чисто для прелюдии. Хули нам, — пробормотал он, ткнув носом в его шею, — раз в неделю можно. Нам Гю не выдержал — резко, почти с раздражением, перевернул его на спину, сел сверху, вцепился в обе руки, прижал к кровати. Глаза — жёсткие, дыхание рваное.       — Ты знаешь, что я могу тебе череп трахнуть вместо задницы? — прошипел он, поднимая одну бровь.       — А ты знаешь, что это был бы самый запоминающийся вечер в моей жизни? — с довольной мордой ответил Су Бонг, извиваясь под ним, — даже более, чем тот раз с тремя пакетами и орами на всю хату. Нам Гю зажмурился, будто от головной боли. Потом наклонился, укусил его за челюсть — сильно, до стона, до вскрика. А потом отпустил и откинулся назад, тяжело выдыхая.       — Ты — невыносим, — устало сказал он.       — А ты скучный, — шепнул Су Бонг, не двигаясь, — давай, ломай меня. Пока я не передумал. Тишина. Несколько секунд. Только их дыхание. И темнота. И тёплая простыня. Нам Гю не двинулся. Потом взял его руку, прижал к своей груди, как бы между делом, и сказал тихо:       — Ты меня заебал. Спи. Су Бонг фыркнул, но не вырвался. Подложил руку под щеку и замер. Тело рядом Нам Гю дрожало от остаточного возбуждения, но не двигалось. В комнате было душно. С улицы доносились звуки далёких сирен. Где-то у стены лежала мёртвая плоть. А здесь — жила другая, всё ещё тёплая, сломанная, но упрямая. И это был конец дня.